Агата. Век XVIII

С бьющимся сердцем Вадим вошёл в графский дом. На этот раз его проводили в большую гостиную в зелёно-золотистой расцветке. Граф поджидал его там. - Вы пришли! "Вы ждали?" - Здравствуйте, Ваше Сиятельство, - Вадим наклонила голову почтительно. - Ах, оставьте эти церемонии, - промолвил граф, когда дверь за лакеем закрылась, - посмотрите, что у меня есть. На клавесин Вадим обратил внимание сразу, но маленький, стоящий рядом инструмент, похожий на большой ящик на высоких ножках, не приметил. - Вы играете на столовидных гуслях? - лицо Вадима засветилось при виде нового инструмента. - Признаться, никогда не видел, чтобы барин играл на гуслях. А столовидные только у зажиточных купцов иногда встречал. Вот диво! Граф расплылся в улыбке: - Хочешь, Вадиша, я тебе сыграю? Сердце забилось быстрее от смены графского тона, и Вадим только кивнул головой. Струн на инструменте было много, не меньше пятидесяти, и Вадим с восхищённым интересом следил, как граф управляется с ними. Звук гуслей имел сходство со звучанием древней арфы, тембром походил на светский клавесин, но своё, родное слышалось в каждом гусельном переливе - там был малиновый перезвон, и пение птиц там было, и шёпот берёз. Определенно Вадиму граф был по нраву. - Какая дивная игра, Ваше Сиятельство! Какой удивительный инструмент! Клавесин пожалуй что и уступает гуслям в благозвучности. - Сыграй теперь ты мне, - попросил польщённый Глеб, - потом попьём чаю, - он указал рукой на стол, уставленный фруктами и десертами. Вадим проследил взглядом за рукой графа и, будто ребёнок, впервые очутившийся на ярмарке, приоткрыл рот при виде лакомств, но опомнившись, закрыл и кивнул. Сегодня граф мало походил на того человека, который запер их в комнате и нагло потребовал ласки, он был снова радушным хозяином, которого Вадим узнал в первый вечер в этом доме. Но Вадим помнил, как вмиг превращался граф из добродушного барина в опасного совратителя. И голова шла кругом от его перевоплощений. - Да, Ваше Сиятельство, - Вадим сел за инструмент и положил на него принесённые ноты. - Мы же уговорились! Зови меня по имени. - Как Вам будет угодно. Граф посмотрел на Вадима: - И что с тобой делать? Мы ещё позанимаемся этикетом. - Я переложил для клавира двенадцатый кончерто гроссо Генделя, - он помолчал потом договорил почти смущённо. - Вам первому показываю свою транскрипцию. Вадим играл и время от времени поглядывал на графа, и ему показалось, что граф чем-то взволнован и слушает с большим трепетом. - Это волшебно, – произнес он, когда Вадим кончил играть, - моё любимое произведение Генделя. Ты сохранил душу композитора и добавил свою. Прошу тебя, играй теперь мне чаще. Вадим не ожидал такой похвалы. - Вы правда одобряете? Хочу на вечере исполнить, - в его глазах была неуверенность, но не в том, хороша ли его музыка, а в том, смогут ли её понять. - Непременно играй! Зрители будут в восторге, не сомневайся. Играй мне ещё! - Ваше Сиятельство… - начал Вадим, но наткнулась на суровый взгляд, - э-э... позвольте мне предложить вам музицировать месте? - Вместе? Но как? Я очень дурно играю на клавире. Гусли – единственный инструмент, которым я недурственно владею. - Недурственно? – поднял бровь Вадим. - Не замечал я ранее за вами скромности. Вы – виртуоз. Ещё у Апраксиных я мечтал ближе познакомиться с даровитым гусляром. - Правда? – расцвёл Глеб. - Правда. Но с гусляром! А не с гуслярским… - Вадим осёкся и покраснел. - Гуслярским? - Гуслярским… – повторил он совсем тихо и снова замолчал. - Так с чем гуслярским? - весело спросил Глеб? - Хуем! - выкрикнул Вадим. Глеб расхохотался. - Вадиша! Эти части тела положено называть только на латыни. - Я языкам не обучен, - буркнул Вадим. - Я в общем-то… предлагал музицировать вместе, - он попытался вернуть беседу в благопристойное русло. - У меня есть соната Марчелло, - добавил он, листая ноты, - она для клавира и виолончели… Но если поразмыслить, почему мы не может заменить виолончель гуслями? - Заменить виолончель гуслями? - повторил изумлённый Глеб. - Тембр клавесина столь похож на тембр гуслей. Они непременно будут ладно звучать. - Разве такое возможно? - Никто не играл вместе доселе, потому что в домах, где стоит клавесин, не играют на гуслях, а в избах, где играют на гуслях, не стоят клавесины. Давайте попробуем, - Вадим озорно подмигнул графу. - Что ж, можно и попробовать, - с сомнением протянул Глеб. - Возьмите какой-нибудь аккорд. Плавный взмах кисти извлёк нежный перелив. Вадим взял этот же аккорд на клавесине. Глеб сыграл мелодичный перебор двумя руками. Вадим повторил. - Это прекрасно! – воскликнул Глеб. Они посмотрели друг на друга, улыбаясь. - Вот ноты, поглядите. Сумеете играть по нотам для виолончели? Глеб полистал ноты. - Я попробую. Нот для гуслей не изобрели - выкручивайся, гусляр, как умеешь. Граф медленно перебирал струны пухлыми пальцами. - Приступим вместе, - решился он. Играть получалось медленно, с ошибками, где-то Глеб сбивался и приходилось начинать заново, но оба они с замиранием сердца сознавали, что поразительное звучание, которое дало неслыханное сочетание инструментов – это новое слово в музыке. - Я выучу произведение, мы отрепетируем и сыграем на каком-нибудь вечере. Мы станем первопроходцами, - заявил граф, с вызовом глядя на Вадима. Его слова попали музыканту в самое сердце. - Я всё хотел вас спросить, Ваше Сиятельство, вы как на гуслях научились играть? Обычно благородные на других инструментах музицируют. - Отведаем десерту? Я вам за чаем расскажу. На столе были знакомые Вадиму пряники, пироги, мёд, пастила, яблоки, были десерты и фрукты, которые он знал, но не пробовал, а некоторые видел впервые в жизни. В середине стола стояло блюдо бланманже - традиционный барский десерт - сладкое желе из миндального молока. Когда они сели за стол, граф позвонил в колокольчик. Вошёл лакей, разлил чаю и встал поодаль, ожидая приказаний. Вадим неловко обернулся на слугу, и Глеб, видя, что гостю не по себе, попросил лакея положить им бланманже и ожидать снаружи. - Прошу вас, не дичитесь. Не впервой вам быть в богатом доме. - Не в качестве гостя. Не за столом. - Попробуйте, моя кухарка недурно готовит бланманже. Нынче модно держать немецких поваров, а я по старинке кушаю стряпню своих крепостных, - Глеб положил кусочек десерта в рот. Вадим последовал его примеру. - Нравится вам? - Очень, - Вадиму хотелось поскорее накинуться на восхитительный десерт, который он впервые отведал, но ел церемонно, как едят богатые гости, за которыми он наблюдал во время работы. - Я сам не большой любитель сих десертов - никакой сытости, одна сладость да и только. Я пряники люблю, - граф усмехнулся. - Кулебяки. Щи. Нынче русской едой прилично трапезничать только в кругу семьи, - он иронично поднял уголок губ. - Удивительно, - произнёс Вадим, - а я очень люблю всё сладкое. - Угощайтесь, не стесняйтесь - кушайте, что душа пожелает. Вадим взял пирожок с брусникой. Граф позвонил в колокольчик. - Григорий, накорми нашего гостя. Лакей поднял со стола тарелку с угощением и поднёс к Вадиму. Вадим взял пряник, лакей поставил тарелку на место и подал следующую. Когда тарелка Вадима была полна, он сказал, что ему достаточно. Слуга поклонился и спросил, остаться ли ему. Граф махнул рукой, и слуга удалился. Глеб улыбнулся, видя, как довольно горят глаза его гостя при виде еды, и сказал: - Вы кушайте, а я вам про гусли поведаю. Вадим кивнул, жуя кулебяку. - Как вы изволили заметить, - начал граф, - дворяне не играют на гуслях. В младые годы ко мне учителя скрипки и клавесина приставили. Со скрипкой я не поладил сразу. В толк не мог взять, почему прекраснейший инструмент под моими руками воет, словно призрак Ивана Грозного. Учитель мой сказал, что не ранее, чем через два года запоет скрипка в моих руках. И представил я, что два года каждый день буду эти стоны слушать… Вся охота пропала, - Глеб засмеялся. - Клавесином я занимался доле, год целый. Усидчивость нужна - каждый день приходить в залу и музицировать час или два, или три. Не по мне это было, бросил я занятия музыкой. Граф изящно поднёс ко рту фарфоровую чашку и отхлебнул чаю: - Каждое лето меня в имение увозили - на свежий воздух. Было мне лет девять, заехали мы по дороге в Троице-Сергиеву лавру. Увидал я, как мужик на гуслях играл у святых врат, и пропал. Захватило меня увиденное, думать ни о чем другом не мог. Маменьке рассказал, что хочу на гуслях играть, маменька только усмехнулась. Приехали мы в имение, я нашёл в деревне мужиков, на гуслях играющих, и попросил их меня научить, платить им обещал. Выкрал у маменьки деньги… Маменька недостачу заметила и со слуг спрашивать стала. Никто не сознался, конечно, - Глеб развел руками. - Сечь их приказали, пока не признаются. Вывели всех во двор. Я в тот момент наряды менял. Как увидал в окно, что холопа невинного секут, оттолкнул лакея, мне помогавшего, и как был, в полурасстёгнутой сорочке наружу, выбежал и закричал: "Это я деньги у маменьки взял, меня и секите!" Граф рассмеялся. Вадим, доедавший пряник, представил, как его граф - спокойный по натуре худенький, маленький, большеглазый барчонок, расхристанный и лохматый, с жаром бросается спасать крепостных, и невольно разулыбался. - Разрешилось всё хорошо, - продолжил Глеб. - К странностям моим родители привычны были, маменька разрешила мне брать уроки игры на гуслях, с тем условием, что учитель мой сам к нам ходить будет. У мужика летом день за год, он и рад не ходить, да как барыне откажешь. Упросил я маменьку платить ему достойно. В городе мне лучшего учителя сыскали, он меня со столовидными гуслями познакомил. На них запросто не побренчишь - и учителя надо, и грамоту нотную. С тех пор так и играю на разных гуслях. Столовидные в комнате стоят, а мужицкие с собой таскаю - и в спальню, и в кабинет, во двор. Нравится мне, что инструмент сей передвижной. Вдруг улыбка, освещающая лицо графа, спала: - Я когда про гонения на гусли узнал, ещё больше их полюбил. Царь Алексей Михайлович с церковью считали, что музыка эта бесовская, к тому же двору подавай инструменты как в Европах. Как не любить гусли, ведь в каждом переливе Русь слышна? - спросил Глеб так, словно Вадим лично жёг гусли на кострах. - На дыбу повесят - от гуслей не отрекусь. - Что вы такое говорите, Ваше Сиятельство! - воскликнул Вадим. - Вот так. - Сам Господь привёл вас к инструменту - это чудо, - Вадим помялся. - Ваше сиятельство меня сегодня только для музицирования пригласило? – как можно нейтральнее спросил он. Упрямое выражение на пухлощеком графском лице сменилось плотоядной улыбкой: - Не только. Раздеваясь, Вадим разглядывал графскую спальню, которую ему не удалось рассмотреть в прошлый раз при свечах. В голубых тонах, с золотистой отделкой, просторная и очень светлая. Сегодня они вошли через другую дверь, из коридора. Большая кровать с балдахином, слева - камин, справа - тумбочка и дверь в кабинет. Резной, очень дорогой туалетный столик у окна, шкаф. Посреди комнаты - стол. Вадиму было неловко: снимая камзол, жилетку, стягивая шейный платок и оглядываясь вокруг, он бросал вороватые взгляды на Глеба. Граф, напротив, скидывал с себя одежду и с жадным любопытство глядел, как Вадим раздевается. - Я гадал, придёшь ли ты сегодня, - хрипло произнёс Глеб, когда на них остались сорочки да кальсоны. Вадим не сказал, что часы считал до их встречи. И считая, менял решение несколько раз. Позже, лёжа в уютных сумерках, Глеб прошептал: - Я ничего про тебя не знаю. - Мне нечего рассказать, у меня скучная жизнь, - пожал плечами Вадим. Глеб встал, зажёг свечи и сел за стол, как был, полностью нагой, набить трубку. Вадим следил за ним взглядом. - Ты куришь трубку? - спросил граф. - Весьма редко. - И я не часто её жалую. Сегодня хочется. Раскурив трубку, Глеб снова прилёг рядом, одну ногу согнул в колене, а второю беззастенчиво положил сверху, помотал стопой, перебирая пухлыми ровными хорошенькими, как бусинки, пальчиками, затянулся, выпустил дым в потолок, и повернулся к Вадиму: - Желаешь? Вадим взял трубку, внимательно рассмотрел, вдохнул дым, закашлялся, но быстро справился. - Хорошая вещь, из бриара, - он вернул трубку Глебу. - Ты разбираешься в курительных трубках? - скосился тот на Вадима. - В дереве. Я разбираюсь в дереве, - и через секунду добавил: - Я из потомственных резчиков и плотников. Глеб ожидал продолжения и, не дождавшись, ласково попросил: - Расскажи о себе, Вадиша. Вадим вздохнул, взял у графа трубу, подымил ею и приступил к рассказу: - Я из семьи зажиточных ремесленников. Мой прадед мастером был от Бога - хорошо у него выходило, прибыльно, и деда моего обучил ремеслу. Когда в Россию из Англии завезли махагони, не каждый плотник и резчик умел обращаться дорогой древесиной, а мой дед сумел. Сие денег принесло ещё больше. И батюшку моего обучили - и он умел. Батюшка всё умел: и мебель сделать, и резьбу самую тонкую, и объемную вырезал, что баба кружево плетёт. Трубку из бриара мог любую сделать. За дорогие сорта древесины абы кто не сядет - испортить быстро, а где ее потом взять? Везут издалека, стоит очень дорого. Батюшка мой и с архитекторами работал - помогал им мебель делать и дома. Молвили, настоящее искусство вышло. И на Конный двор звали кареты резьбой украшать. И прадед, и дед, и батюшка - все резчики от бога. Один я не туда свернул… Белая ворона и печаль своего батюшки. Вадим тяжело вздохнул и нахмурился. Не сразу он продолжил: - Других братьев у меня нет - на меня вся надежда была... а я - в музыканты. Сестра моя младшая (у меня все младшие) с подмастерьем перемигивалась. Сосватали её быстро, да на него возложили семейное дело. Вроде как недурён, но батюшка сокрушался, что его работа моей не чета. Коли не бросил бы я ремесло, стал бы мастером вровень с дедом и прадедом. Я с малолетства учился столярничать, резать по дереву. Батюшка не нарадовался, что парень растёт рукастый. У него брат младший был, как ни старался, а к резьбе не пригоден, как в народе говорят, руки не из того места растут. Но к наукам меня тянуло и к музыке. Нам всем дали приличное образование. Батюшка как с архитекторами стал знаться, впечатлился очень их знаниям. Сказал, хочу, чтобы у моих детей образование было, - в голосе Вадима послышалась любовь, - мол, чем мы хуже, позволить себе можем. - Я учился в детстве математике, геометрии, алхимии, истории, философии, - Вадима увлёк собственный рассказ, он оживился. - Историю не особливо жаловал, но обожал слушать про Петра, царя нашего батюшку: как он окно в Европу прорубил, как флот строил да какие науки на Русь привёз. Батюшка нам иногда какую монетку давал на лакомства. Я однажды скопил денег и купил портрет Петра Великого, на стену повесил, - Вадим по-мальчишески улыбнулся. - Философию не любил. И романы читать не любил. Батюшка не ругался, к чему ремесленнику философия, главное науки, которые "пощупать" можно. Математика с геометрией мне давались легко. Учитель мой говорил, что к наукам я прилежен, остропонятен. Батюшка хотел, чтобы дочери его были как настоящие барышни, клавесин купил. Я его как увидал, так влюбился сразу, упросил меня тоже учить. Музицировал в детстве каждый день, занимался много. Стал мечтать, что музыкантом стану. В двенадцать лет столярным инструментом себе палец до кости проколол и охладел к резьбе окончательно. Музицировать не мог долго, палец плохо заживал – боялся, что отрежут, и понял, что не ради чего мне калечиться, не то это дело, за которое я крови не пожалею. Где это видано музыканта без пальца? Батюшка как услыхал про мои намерения, побил меня и запретил подходить к клавесину. Я снова проявлял усердие к плотничеству, чтобы меня к инструменту допустили, а сам о побеге стал думать, дурак эдакий. Вадим сел и продолжил, глядя перед собой: - Хорошим мастером мог стать. Недорогие да податливые липу с осинкой я в детстве освоил, в отрочестве я уже по дубу с кедром работал, батюшка прочил, что скоро махагони можно мне доверить будет. Младым отроком я кружево ажурное вырезал, а к пятнадцати годам объемной резьбой сносно овладел. Знаешь такую? - обернулся к графу. Глеб помотал головой. - Сложнейший вид резьбы по дереву. Как скульпторы превращают бездушный камень в прекрасных богинь, так резчики из обычной чурки скульптуру сотворить могут. Однажды ребёнком гостил у тётушки в Архангельске. Я как увидал на верфи огромные «ребра» строящихся кораблей, мачты огромные, так стал ими бредить, - глаза Вадима засияли от воспоминаний. - Долго я не ведал, музыкантом хочу быть али инженером. Думал, корабли строить, как царь Пётр. Батюшка вроде смирился и согласился отдать меня дальше учиться, на инженера, но метался я между науками и музицированием. Отец о музыке и слышать не желал. Убежал в шестнадцать лет, в Петербург, устроился работать на Адмиралтейскую верфь: на кораблях резчики нужны, фигуры разные из дерева вырезать - меня сразу взяли на фигурки, как моё ремесло углядели. Я, глупый, радовался - поближе к кораблям. Но и музицирование не бросал. Узнал тогда, что клавесином не заработаю, и примечал, что валторнисты хорошее жалование получают. Недоедал, а валторну купил. Стал уроки брать - до работы рано или после того, как с верфи возвращался. Уходил вечером подальше на пустырь и упражнялся. Руки мои огрубели от тяжёлой работы и понял, что загублю я будущее музыканта. Вернулся в Москву, покаялся. Через несколько лет стал зарабатывать музыкой в Москве, а потом в Петербург окончательно перебрался. Тут музыкантам платят лучше и нужно их боле. В основном на валторне играл, но и на клавесине бывало. Пару раз даже при дворе довелось. Апраксины взяли к себе играть и петь на вечерах, с тех пор на клавесине часто упражняюсь, и другие семьи, - Вадим с ухмылкой зыркнул на Глеба, - узнают и приглашают. Батюшка так и не оправился от моего предательства: запил, болел долго и помер, - голос Вадима притух. Глеб сел рядом и нежно потряс его за плечо: - Ты ни в чем не виноват, сокол мой. Слышишь? - с лаской сказал он. - Никто кроме Бога не знает, сколько нам на роду отмерено. Ты выбрал идти своею дорогою. - Маменька ноне вроде как гордится мной, - сказал Вадим, глядя на Глеба и грустно улыбаясь. - С тех пор, как я в графском доме музицирую, допрашивает меня, велит обстоятельно ответ держать, что видел, как люди одеты, что кушают, что говорят. А как узнала, что я в императорском дворце на валторне играл – на военных смотрах для наследника Петра - так чувств едва не лишилась, - Вадим улыбнулся живее. - Во дворце музыканты хворь заразную подхватили - когда замену искали, приятель-музыкант посоветовал меня. Я теперича у них в списках числюсь, как музыкант на случаи разные непредвиденные. Они оба снова легли. - А говорил, что жизнь у тебя скучная, - Глеб ласково гладил Вадиму грудь. - Знаешь, кто дом может построить, тот и гусли хорошо делает. - Не смастерить ли мне гусли? - весело сказал Вадим и добавил в порыве откровенности: - Я думал, ты другой. Он с нежностью посмотрел на Глеба: - В твоем кабинете всё европейские книги, и сам ты барин напомаженный... - Захарка старается, - вставил Глеб. Вадим хихикнул. - Думал, ты, как нонешние господа, любишь всё только иноземное, французское да немецкое. А ты щи кушаешь, к слугам добр. И гусли вон как чувствуешь. Вадим лёг полубоком к Глебу и приобнял его рукой: ⁃ Ты очень её любишь, правда? ⁃ Её? ⁃ Нашу Матушку Россию. ⁃ Я русский дворянин, - просто сказал Глеб. ⁃ Дворяне разные бывают, Глебушка. Порой дивишься, как иных земля носит... А почитают себя хозяевами мира. ⁃ Россия - это не они, Россия - это что-то большое и светлое. ⁃ Мне отрадно, что ты такой, - Вадим любовно провёл ладонью по щеке Глеба. ⁃ Какой? ⁃ Вот такой! - одним махом он забрался на графа и стал его щекотать. ⁃ А-а-а, - завопил Глеб, - я не такой! Смилуйся, пощади! Не такой я! Не такой! - А какой? Признавайся, какой ты! - не успокаивался Вадим. В попытке уползти от вездесущих рук, Глеб перевернулся на живот. Вадим сел ему на ноги и с удовольствием погладил упругие ягодицы. - Ты вот такой? - спросил он, меняя интонацию. Глеб замер. Вадим смял его ягодицы: - Или этакий? - Такой, может? - он звонко шлёпнул графа по попе. - А-а, - выдохнул Глеб, - я такой. - Ах, вот ты каков! - воскликнул Вадим и надавал белому графскому заду несколько шлепков, отчего тот стал золотисто-розовым в отблеске свечей. Вадим полюбовался цветом, любовно погладил отшлёпанное место и несколько раз поцеловал. Он прошёлся поцелуями вдоль спины, всем весом завалился на графа и прошептал ему в ухо: - Как же мне иногда хочется тебя отодрать. Жаль, невозможно это.