Агата. Век XVIII

Глеб встретил Вадима в парадной и повёл в гостиную: - Хочу тебе кое-что показать. Он подвёл гостя к клавесину, улыбнулся и выжидающе поглядел. - Фламандский клавесин! – восхищённо ахнул Вадим. Он посмотрел светящимися глазами на Глеба, сел за инструмент, любовно провел ладонью по корпусу и заиграл. - Он великолепен, Глебушка! Глаза Глеба заискрились, глядя на восторг любовника: - Я купил его из-за тебя. - Из-за меня?! - Мне нет большого дела до того, где создали клавир, я на нём едва играю. Хотел тебя порадовать, сокол мой, ибо ведаю, как чуток ты к клавесину. Чтобы музицировали мы на самых лучших инструментах. - Глебушка… - протянул растроганный Вадим, поднялся и обнял Глеба. - Милый мой, - он расцеловал графа в щёки и запечатлел звонкий поцелуй на губах. - Спасибо. - Изволишь чаще навещать мой дом, - восторг любовника сделал Глеба счастливым. - Куда чаще? - улыбнулся Вадим. - Я почти всё свободное время с тобой. Глеб отстранился от Вадима и позвал слугу: - Григорий, что сегодня на обед? - Закуски из сёмги и жареной печёнки, отварные яйца, щи, буженина под луком, телячье лёгкое с грибами, баранина с чесноком под красным соусом и гречневой кашей, овощи тушёные, почки заячьи верчёные, головы щучьи с чесноком, икра чёрная, икра красная и заморская икра, баклажанная, - чинно перечислил Григорий и добавил: - Также ватрушки, яблоки, виноград и пирожные, красное вино, кисель, студень и квас. Желаете кушать прямо сейчас, Ваше Сиятельство? Вадим сглотнул и перевел взгляд на Глеба. - Подавайте! - приказал граф. Слуга с поклоном удалился. - Прошу вас отобедать со мной, - учтиво произнес Глеб, указывая на дверь. Глаза его снова заискрились, глядя на Вадима, лицо которого выражало неверие и одновременно восторг. Любивший вкусно и обильно откушать Глеб находил особое удовольствие в потчевании любовника: стойко и долго Вадим мог перебиваться неприхотливой пищей, но трапезничать с чувством любил пуще графа. Граф подкармливал его в своей спальне, однако отобедать в гостиной пригласил впервые. После обильной барской трапезы Глеб и Вадим отправились почивать. Как ни хотелось графу отведать альковного десерта, видел он, что любовник едва веки держит - Вадим, в отличие от спавшего допоздна графа, с утра трудился на параде. Он обнял Вадима и прошептал: - Спи, сокол мой. Тяжёлые веки опустились, и Вадим сию секунду уплыл в объятия Морфея. Глеб некоторое время разглядывал профиль спящего любовника, слушал его дыхание, чувствуя, что самого вот-вот сморит в сон. Он покрепче притянул к себе Вадима, уткнулся ему в плечо, и смежил веки. Спал Глеб недолго. Проснувшись, сделал так, чтобы Вадим пробудился тоже. После удовлетворения всех желаний тот снова уснул, а Глеб, полежав рядом, накинул халат и встал. С удовольствием оглядев обнажённого Вадима, набросил на него простынь и сел за стол. Халат он не запахнул, невольно посвятив ножки стола в тайну, доступную полчаса лишь любовнику да балдахину над кроватью. Глеб заточил перо - не очень ладно - провел им несколько раз по лбу, обмакнул в чернила и написал: «Где-то там, где кончается вся Земля, На краю мы качаемся, ты и я». Глеб посмотрел на Вадима, который, закинув руку за голову, слегка посапывал, на приоткрытые губы, на влажный локон, прилипший к щеке, и почувствовал, как задыхается от нежности, жалости, восторга и чего-то ещё. Глеб перевел взгляд в пустоту и быстро склонился над листом: "Как смешно - сердцу весело, Чудеса, чудеса" Он снова обмакнул перо, рассеянно пощекотал опахалом нос и не увидел, как капля чернил упала ему на грудь, запутавшись в волосах. Глеб почти дописал стихотворение, когда заметил чернила на себе. Он промокнул их бумагой, отчего краска только размазалась по груди. Глеб хихикнул и взял с тарелки виноградину. ⁃ Сладкий? - Вадим сонно улыбался графу. Глеб подхватил тарелку с виноградом и пересел на кровать. ⁃ Не слаще тебя, - он поцеловал Вадима и отщипнул виноградинку. - «А-а». Получив ягодку, Вадим неспешно жевал. Он не старался казаться томным (как делали светские жеманники и жеманницы) - он таким был, и Глеб, не переносивший фальшь света, всякий раз любовался от природы неспешными, тягучими движениями любовника. Казалось, Вадим точно знает, как встать, сесть, спрыгнуть, так, чтобы не совершить лишнего телодвижения, чтобы точно пройтись по траектории, плавно, целеустремлённо и мягко. Его жесты, лишенные резкости, заполняли пространство, тянулись, перекатывались из одного в другой. Его движения были не просто красивыми, от них сладко пело внизу живота. В самом деле, не только к Глебу, ко всему живому Вадим прикасался очень бережно. - Сперва бережно, - ухмыльнулся граф про себя, вспоминая, как любовник прижимал его к кровати. Простынь обняла тело Вадима на манер греческой туники, обнажив одно плечо, и граф, заметив это, хихикнул себе под нос. ⁃ В этой простыни ты будто с древних Афин ко мне пожаловал, - ответил он на немой вопрос Вадима и поправил тёмные кудри. ⁃ Открой рот, - свесил Глеб гроздь винограда над его головой. Вадим изогнулся в попытке откусить виноградину. Глеб засмеялся и припал к сахарным от сока губам любовника. ⁃ Ты похож на Диониса, - прошептал он ему в рот. Отвоевав гроздь винограда, Вадим с чувством жевал, не забывая однако закидывать ягодку в рот графу. Как Глеб любил потчевать разными кушаньями Вадима, так Вадим любил кормить с рук Глеба. Наблюдая, с каким удовольствием Вадим уписывает виноград, Глеб не удержался от улыбки: - Вкусно? - Удивительный фрукт, - чмокнул языком Вадим, - медовый, - и тут он заметил синие пятна на груди графа. - Что это?! - Чернила. - Что ты ими делал? - Стихи писал. - Ты пишешь стихи? – изумился Вадим. Глеб кивнул. - Почитай мне, - Вадим потянулся с виноградиной к графскому рту, но тот, увернувшись, лёг рядом и стал глядеть на карниз балдахина. - Они необычные, - сказал он наконец. - Как и ты, - Вадим отставил тарелку и повернулся к Глебу, его большой палец заскользил по графскому подбородку. - Разве ты можешь писать обычные стихи? - Мой учитель словесности ругал меня за то, что нарушаю размер и ритм. Но это не главное. Он сказал, они будто не от мира сего. Так он и сказал, - Глеб по-прежнему глядел на балдахин, будто там было что-то интересное. Вадим водил рукой по кляксе на графской груди. Чернила захватили край соска, Вадим гладил его и с сожалением думал, что не идет бледно-розовой кожице страшно-синяя окраска. Однако графская неуклюжесть его умиляла и смешила, и в сочетании с лёгкостью, изяществом и некоторой манерностью жестов производила на Вадима впечатление ошеломляющее. В самом слове «манерность» таится ненатуральность, вычурность, но его Глеб был сама естественность. Однажды целуя графа перед зеркалом, Вадим приоткрыл глаз, чтобы подтолкнуть Глеба к постели, и увидел, как мизинец графской руки, лежавшей на его на плече, кокетливо, по-девичьи, оттопырен вверх. Едва ли в тот момент Глеб думал, как следует держать руку. В другой раз Вадим приметил, как Глеб, играя одной рукой на гуслях, от усердия высунул кончик языка, а вторую ладонь изогнул так, что мизинец игриво возвышался над остальной кистью. Вадим понял, что излишняя изысканность графских движений была неосознанной, от природы. Как естествен был граф в своих манерностях, так и собственная неуклюжесть, порой до нелепости, никак его не смущала - едва ли он её замечал. Комичный жест чередовался с изяществом движений, неловкий шаг - с лёгкостью взмаха кисти, с фривольным движением бёдер, настолько просто и естественно, что Вадим почитал это величайшей загадкой Глеба. Каждую секунду Глеб мог быть другим - смена его движений и мимики меняла эмоции Вадима, как в калейдоскопе: смех, умиление, восторг, восхищение. Он влюблён был в эти контрасты. - Но кому-то ты стихи показываешь? - Показываю. - А мне покажешь? – ласково спросил Вадим. - Не решил еще. Не хочу, чтобы ты думал, будто я странный. Вадим хихикнул. - Ты соблазнил меня, научил... - Вадим на секунду прикрыл глаза, вспомнив, чему научил его Глеб, и как наука ему по душе пришлась. - Я уже все о тебе подумал, - признался он с улыбкой. Была еще одна причина - главная, почему Глеб не хотел показать стихи Вадиму: они были про него. Вадим решил, что сам прочтёт вирши, коли поэт такой нерешительный. - Они на столе? – он поднялся было с кровати, но Глеб резво подскочил и с силой отшвырнул любовника назад. Вадим поморщился, кровать жалобно скрипнула. ⁃ Я сам! - вскрикнул граф. Он сердито шмыгнул носом, подошёл к столу, выбрал из стопки несколько листов, постоял в нерешительности, добавил свеженаписанный стих и вернулся в кровать. ⁃ Вот, - протянул листы Глеб, оставив, однако бумагу с сегодняшним стихотворением себе. Он прилёг рядом и продолжил разглядывать балдахин с равнодушным лицом, и только колышущаяся от частого сердцебиения грудь с чернильными разводами выдавала волнение. - Стихи замечательные, Глеб! – воскликнул Вадим, дочитав. - А что там? – он протянул руку, и Глеб покорно отдал ему свой листок. Вадим пробежался глазами по нему молча, а потом произнес вслух: - Где-то там, где кончается вся Земля, на краю мы качаемся, ты и я. Ты и я, - повторил он и посмотрел на графа. - Когда ты это написал? - Сейчас, - не сразу ответил Глеб. - Это прекрасно, Глебушка, - прошептал Вадим. Глеб посмотрел на него беззащитным взглядом: - Тебе правда нравится? - Спрашиваешь! Граф подскочил, схватил со стола оставшуюся стопку и вручил её Вадиму: - Приличные стихи я иногда показываю другим людям, а неприличные – впервые! Только тебе. - Неприличные? – переспросил Вадим, сверкнув улыбкой. - Начнем с них. Глеб, покопавшись в листах, нашел нужный и положил сверху: - Вот! - Право, маркиза, что за луна? Ревнива, капризна и холодна, - прочитал Вадим. - S'il vous plait, Madame, в мой экипаж, там я возьму вас на абордаж… Он откинулся на подушки и расхохотался. - Глеб! Ты – чудо! Веселье любовника передалось Глебу, и он, совсем расслабившись, сообщил, что иногда сочиняет на стихи музыку. - Вот как! – воскликнул Вадим. - Ты тоже сочиняешь музыку! Это в самом деле удивительно! Спой мне. Уже без уговоров Глеб взял гусли и спел. Вадим весь обратился в слух, но когда песня закончилась, не сказал ни слова, лишь задумчиво потирал губы. Глеб печально вздохнул и отставил гусли. Но вдруг Вадим, завернувшись в простыню, побежал в кабинет, бросая на ходу: - Это надобно играть на двух инструментах! Когда Глеб понял смысл сказанного, он подхватил гусли и помчался за Вадимом, как был - в незапахнутом халате на голое тело. - Напой мне еще раз, - попросил Вадим и, пока Глеб напевал, подобрал музыку на клавикорде. Невиданное сочетание инструментов сразу же преобразило песню. - Эх, с клавесином было бы лучше, - протянул Вадим. - Айда в гостиную? - Одеваться не охота, давай тут, Вадиша? Вадим улыбнулся. Иногда он боролся с графской ленью, но в этот раз не стал перечить. Здесь только они вдвоем и музыка. - Давай начало заменим эдаки, - Вадим вступил по-другому. - Хм-м, - протянул Глеб, - вроде бы так в самом деле лучше. - Запишем! - Вадим взял со стола перо, критически осмотрел его и сморщил нос. - А где у тебя ножик перочинный? Перо подточить надобно. Пока Вадим управлялся с ножом, граф сходил в спальню и принес перо, которым сегодня писал. - Подточи и это, - просил он. Вадим заострил перья так, чтобы кончики были в меру мягкими, и перья не пришлось чинить часто, и споро записал ноты. - Нужно придумать не обычную гармонию, - пробормотал он и стал перебирать аккорды на клавесине. Глеб внимательно слушал с дивана. - Вот, вот! Вот это! – аж подпрыгнул он. - То, что нужно! - Вот так? - уточнил Вадим, повторяя пассаж. - Да! - Мне нравится. И как смело! - сказал он, сверкнув очами. В глазах графа полыхал тот же огонь, что и в его собственных. Вадим дописал ноты и в нерешительности поглядел на Глеба. - Знаешь, милый Глебушка, - протянул Вадим, - я никогда не встречал столь сказочных стихов, и я подумал… Глеб замер, ожидая продолжения. - Что если… мы сделаем песни и составим их подряд? Навроде оперы. - Оперы?! – изумился Глеб. - Да. Маленькая опера, которую мы исполним в лучших гостиных, - с вызовом закончил Вадим. Снова слова любовника о музыке попали Глебу в самое сердце. - Вообще-то... - признался он после некоторых раздумий, - я и сам мечтал объединить их общим смыслом. - Значит, решено? Будем пробовать? - Будем! - без колебаний утвердил Глеб. - Сыграй мне еще что-нибудь. На следующей песне любовники не пришли к согласию столь же быстро и долго спорили, какой аккомпанемент лучше. У Вадима закончились аргументы, он замолчал, вытирая пот со лба. Раскрасневшийся, всклоченный Глеб прижимал к себе лист со стихом. Нахохлившись, он сердито смотрел на Вадима. - Глебушка, милый, - протянул Вадим, - ты, пойми, сейчас – это безыскусная музыка на гуслях, красивая, но простая мелодия. Мы можем создать из нее настоящее искусство. Доверься моему чутью музыканта. - Ладно, - согласился Глеб и сердито добавил, - но припев лучше оставить, как я предложил. - Может, ты и прав. Мы подумаем над этим в другой раз, – миролюбиво поднял руки Вадим. В кабинет постучались и вошёл Захар. Он быстро осмотрел графа, после - его музыканта и скоро отвёл глаза. Как попало завязанный халат тут и там игриво демонстрировал графские телеса. Кое-как свисавшую на Вадиме простынь можно было счесть за одежду лишь на древнегреческой статуе. - Что тебе, Захар? - спросил Глеб, запахивая халат. - Изволите ужинать, барин? Десять часов. Чай, с обеда не кушали. Глеб и Вадим удивленно переглянулись. - Вели подавать на двоих в кабинет, - приказал Глеб. Захар снова оглядел графа и Вадима, выразительно глянул на их ноги. ⁃ Мы репетирует оперу по древнегреческой трагедии, - со смехом сказал Глеб благочестивому камердинеру. ⁃ Не знал, что греки ходили босые, - неодобрительно заметил Захар. - И голые, - добавил он, не удержавшись. Камердинер поклонился перед уходом, но на лице читалось, как печалит его графский выбор, и пьеса средневековая была б уместней в наши дни. - Образованный у тебя крепостной, - улыбнулся Вадим. - Захарка любит поучать, но предан мне и неболтлив. После затянувшегося до полуночи ужина Вадим снарядился домой. Он хотел идти пешком, но граф слышать об этом не желал: - Разбойников полон Петербург, а ты в одиночестве бродить собрался? Поедешь на моей карете и не перечь мне. Вместе со слугой он проводил Вадима до дверей. - Буду ждать от вас посыльного завтра, Ваше Сиятельство, - поклонился Вадим перед выходом. Глеб отослал слугу, сказав, что запрёт двери сам, и только слуга скрылся за поворотом, Вадим ухватил Глеба за талию и чмокнул в губы. Глеб взвизгнул от неожиданности и удовольствия: - Разбойник! Тихо! Весь дом перебудим. Ступай. Карета на улице ждёт, - он поставил свечу на выступ двери. Вадим потянулся для прощального поцелуя, но Глеб, держа его за руку, отклонился: - Иди же, иди. Вадим сделал попытку уйти, но Глеб не отпустил его. - Я не могу уйти, ты держишь меня за руку, - насмешливо произнес Вадим. - Я знаю, - ответил граф, не разжимая пальцев. - Так я пойду? - Ступай, - Глеб крепче ухватил Вадима за руку. - Если я разбойник, то ты пират, - Вадим смял графа в объятиях, зарываясь руками в пух волос, прижимаясь губами к губам. - Довольно, довольно, - Глеб пытался вырваться, не слишком усердствуя, впрочем, - нас могу услышать. Но Вадик, раззадоренный игрой, уже не хотел останавливаться. Глебу льстило и вместе с тем возбуждало, что в такие минуты чувствами любовника управляет он. Власть над ним кружила голову больше вина. - Не уходи. Идем назад, - прошептал он Вадиму и крикнул в коридор, - Григорий! Я говорю, Григорий! Вели кучеру выпрягать лошадей и ложитесь спать.