Агата. Век XVIII

Вечерние гулянья накануне продолжались всю ночь, посему Вадим вернулся с работы ближе к утру и проснулся в полдень. В доме пахло шкварками. Вадим почувствовал урчание в животе, потянулся и лениво встал. Сегодня у него выходной. Выпив воды, он первым делом проверил почту. У входа лежало несколько писем, одно – от Глеба. «Вчера я упал с лошади, - писал граф, - повредил колено: не могу ходить, не могу сидеть, лежу, как столетняя старуха. Приходите посмотреть, как уморительно примотали к моей ноге две палки - фантазия современных эскулапов не лишена юмора». - Ах ты мой бедный, неловкий! – простонал Вадим. - Глебка, ты мой Глебка. Он трижды приходил в особняк Самойловых. Дважды ему сообщали, что граф болен и отдыхает - Вадим не настаивал и покорно уходил - только на третий раз удалось увидеть Глеба. - Ты пришел! – граф был бледен. Глеб лежал на высоких подушках, взмокшие волосы - спутаны, в глазах - какая-то ненормальная мутность, которой Вадим прежде не видал. Он приподнял простынь: к ноге Глеба бинтами были примотаны две дощечки, так, что граф не мог согнуть ногу в колене. У Вадима заныли зубы. Он вздохнул и осторожно укрыл графа: - Болит? – ласково задал он вопрос. - Почти нет. Лекарь мне вчера опиуму дал, чтобы я смогу уснуть. С утра опять был, дал ещё немного, велел принимать, когда сильные боли. Хорошо стало, Вадиша, знаешь, стало лучше, чем прежде, - блудливая улыбка странно украсила его лицо. Вадим подозрительно посмотрел на Глеба, но ничего не ответил. - Я сейчас обедать буду, посиди со мной. Ты голоден? Давно проголодавшийся после завтрака Вадим помотал головой. Он осторожно посадил Глеба, поднял подушки выше и бережно уложил Глеба на них. Глеб, державшийся за спину Вадима, не расцепил рук. - Спасибо, что пришел. Он был странный, весёлый. - Как я мог не прийти, Глебушка, когда ты болен. - Я хотел тебя видеть больше матушки, - трогательно по-детски произнес Глеб. Вадим нежно улыбнулся: - Неловкий ты мой! - Апрель какой коварный! Ночью талая грязь схватывается, и я подумал, что конь лучше меня ходит по мёрзлой земле. - Конь-то лучше, да с конём ещё подружится надобно. Говорил я тебе, держись от лошадей подальше, пьяный - особливо. - Как скажешь, сокол мой, буду держаться подальше. С котами водиться можно? - настроение графа становилось всё более игривым и развязным. - Будешь моим котом? Вадим без улыбки смотрел на графа, возбужденно-приподнятое состояние больного Глеба его пугало, а не радовало. - Нет? Тогда я буду твоим котом, - Глеб подставил губы, и Вадим к ним потянулся, но дверь скрипнула, и он отшатнулся. - Спасибо, что поправил мне подушки, - зачем-то сказал Глеб, будто камердинер не догадался давно обо всём. Захар принёс обед и поставил его на тумбочку. - Помочь Вам откушать? – осведомился камердинер. - Ступай, Захарушка, я сам. Захар посмотрел на Вадима своим особым говорящим взглядом и вышел. - Сокол мой, подай мне морсу. Глеб отпил немного и вернул стакан Вадиму. - Теперь суп. Вадим накинул белоснежную салфетку на Глеба, завернув край за горло ночной сорочки, вручил Глебу кусок хлеба и взял с подноса чистое блюдце. Зачерпнув суп, он над блюдцем поднес ложку к графскому рту. Глеб, не ожидавший, что его будут кормить с ложечки, довольно жевал. Набрав новую порцию супа, Вадим терпеливо держал ложку навесу, ожидая, пока Глеб проглотит. - Вкусно? – добродушно поинтересовался Вадим. Глеб закивал. Вадим поднёс ложку к самым губам Глеба, тот потянулся открытым ртом, но Вадим засунул ложку супа себе в рот. - Твоя правда, вкусно, - пробормотал тот. Он зачерпнул ещё супа, и граф удивлённо посмотрел, как Вадим снова отправил еду себе в рот. Недоумение на лице Глеба было так велико, что Вадим рассмеялся, и следующая ложка досталась больному. - Ты тоже голоден? – понял Глеб. - Завтракал давно, проголодался уже. - Позвони в колокольчик. Глеб попросил лакея принести дополнительно щи и горячего. Когда слуга принёс еды, Глеб с Вадимом скушали суп и доедали овощи с мясом; вторую порцию еды они умяли тем же путем: ложу - графу, другую - Вадиму. - Умаялся с этим обедом, - устало улыбнулся Глеб, - спой мне колыбельную, сокол мой. Вадим несколько секунд смотрел в серо-голубые, измученные глаза и тихонько затянул: «У кота, кота колыбелька золота. А у дитятки малой и получше того». Глеб смежил веки, блаженно улыбаясь. «У кота, кота и подушечка мягка. А у дитятки малой и помягче того». Глеб уснул. Вадим сидел на его кровати и размышлял, отчего граф сегодня такой странный – неужто болезнь так повлияла. Вадиму захотелось порадовать графа, чтобы он быстрей шёл на поправку и снова стал самим собой. Вадим давно мастерил для Глеба гусли. Дело это было непростое, требовало времени и особых умений. Сперва нужно было выбрать, из чего делать инструмент. Сосна и серая пихта ладно извлекали звонкие звуки, а самой высокой резонансной способностью обладала ель. Но служили они недолго, так как под нагрузкой струн со временем теряли форму. Вадим решил было мастерить гусли из ели, но передумал. Подарок графу должен служить десятилетиями. Вещь тогда хороша, когда она практичная и основательная, и ещё хотелось, чтобы Глебу всегда что-то напоминало о нём, Вадиме. Дорогостоящий бук был опробован и забракован: он хорошо держал колки, но давал глухую акустику. Вадим испытал любимые мастерами клён и ольху, испробовал дуб и кедр. Неплохо, но не совершенство. Вадиму хотелось лучшие гусли по качеству, прочности, по скорости распространения и затухания звука, по резонансной способности - одним словом, идеальные. Наиболее искусные мастера иногда собирали гусли из фрагментов разных пород дерева и добивались непревзойдённых результатов, и решил Вадим собрать такие гусли. Непросто было раздобыть древесину возрастом в сто лет, но Вадим сумел. Много месяцев он создавал для своего Глеба лучшие в мире гусли. Вадим поцеловал спящего графа и пошел домой мастерить инструмент. Оставалось уже совсем немного. Если поднажать, меньше спать, можно скоро управиться. На следующий день, когда Вадим сидел у Глеба, пришёл медик навестить больного. Лекарь осмотрел Глеба и просил предельно осторожно принимать опиум, только когда невмоготу. Он зачем-то рассказал графу про больного, который пристрастился к опиуму и плохо кончил. Не успел лекарь покинуть графский особняк, как Глеб протянул дрожащую руку к лекарству и с каким-то странным огнём в глазах прошептал: - Будешь? - Зачем? – немало удивился Вадим. - У меня ничего не болит. - Сейчас и у меня не будет, - Глеб принял лекарство и со странным блаженством лёг. И тут Вадим всё понял. Он уговаривал и умолял Глеба отказаться от «лекарства», пока не начал заговариваться. На все его слова Глеб находил тысячу возражений или просто молчал и бесстыдно улыбался. Вадим ушёл, подавленный. Беда, Вадим чуял, что беда ходит рядом. Вечером он не работал, посему вернулся в дом графа и нашёл Глеба в крайне дурном расположении духа. Он орал на слуг, швырял стаканы и требовал немедля сходить в аптеку за лекарством, ибо терпеть эту боль мочи нет. Бедные слуги пытались образумить барина и обещали сходить за снадобьем завтра, как только аптекарь откроет лавку. В конечном счете пришёл медик. Он осмотрел графа и не только не прописал ему нового лекарства, но велел избегать опиума пуще чумного дома. Глеб хулил его браными словами и обозвал шарлатаном и проходимцем. На первом этаже, когда лекарь покидал особняк, было слышно, как беснуется и неистовствует больной. Вадим был сокрушён увиденным. Он не представлял, как помочь Глебу, и что в таких случаях делать. Он выскочил из дому, нагнал лекаря на улице и умолял медика научить его, как излечить графа от пристрастия. - Он не должен больше принимать опиум. Не давайте ему любой ценой, - сказал тот, сел в карету и уехал. Вадим ухватил себя за волосы. Кто же может помешать одиноко живущему графу не делать так, как он пожелает…? Ответ напрашивался сам собой. Но сказать проще, чем сделать. Ночью кое-как больного удалось угомонить, а утром он послал за новой порцией опиуму. Вадим пытался убедить слуг не поступать, как велит граф, убеждал их, что тот беснуется из-за того самого «лекарства», но слуги, мечтавшие, чтобы барин вновь стал добрым и спокойным, готовы были выполнить любую его прихоть. За опиумом тотчас же сходили, а Вадима выставили вон по приказу графа. Однако вечером граф послал за ним, извинившись в письме, и Вадим пришёл. Настроение у Глеба было превосходное, зрачки - крошечные. Так и продолжалось. Вадим приходил, уходил под градом браных слов, снова возвращался. Иногда его звал граф, иногда он являлся сам. На призывы отведать «лекарство», кое лечит не только тело, но и душу, Вадим отвечал решительным отказом. В то утро Вадим пришёл к Глебу очень рано. Глеб не спал. Мрачный, с синевой под глазами он сидел за столом и смотрел на неверный утренний свет. - Что-то случилось? – спросил он Вадима с порога. - Сашка Козлов умер. Грудная жаба. Глеб опустил взгляд в стол, а потом заплакал: - Когда похороны? Я хочу быть там. - Завтра. У тебя есть опиум? Глеб кивнул, вытирая слезы. - Дай мне.

***

Боль прошла немедленно. Всё стало незначительным, даже смерть. Он парил над землёй, над её грехами и бедами, невысказанная эйфория разлилась по телу, и каждая клеточка, каждый волосок пели от счастья.

***

Вадим полюбил сидеть дома в своей комнате, приняв опиум, и предаваться мечтам. В те часы удары и тумаки бренного мира не ранили нежное сердце Вадима - краткий отдых от горестей был наградой. Он мог сидеть так от заката до восхода, не шевелясь и не желая шевелиться.

***

Новая опера, которую они начали писать вместо с Сашкой, продвигалась с трудом. Музыка казалось чересчур громкой и грубой. Предавшись опиуму, хотелось тишины, необходимой для грёз, кои являются вершиной благодати, даруемой опиумом. Без опиума сочинители были раздражительными, ругались пуще прежнего, ничего их не устраивало, всё им было дурно. Кончалось тем, что они разбегались, чтобы в одиночестве принять опиумную настойку, или нервно шагали в графскую спальню и совместно «лечились».

***

По окончанию действия опиума в организме происходили неприятные изменения и эти изменения раз от разу усиливались: повышался пульс, тошнило, порою открывалась рвота. Вадим становился апатичным или, напротив, злым и раздражительным. Общее самочувствие ухудшалось до крайности. Из-за этого пришлось принимать «лекарство» каждый день, а потом два или три раза в сутки.

***

Вадим начал меньше работать и меньше зарабатывать. Привыкший не экономить, не откладывать, а после знакомства с графом полюбивший хорошую жизнь, Вадим тратил всю казну, поэтому на чёрный день монет припрятано не было. Впервые с тех пор, как он убежал в шестнадцать лет из дома, Вадим ощутил стеснение в средствах.

***

Сновидения стали сопровождаться тревогой и мрачностью. Всякую ночь, казалось, Вадим падал в бездну, в такую глубину, что не было надежды вернуться.

***

Мрачная меланхолия и депрессия из снов перешли в реальность. Не находясь в опиумном опьянении, Вадиму было тошно взирать на белый свет. Тошно было жить и дышать. Без опиума существовать стало решительно невозможно.

***

Нарушилось чувство времени: порою казалось, что за одну ночь прошло сто или тысячу лет. К ужасу Вадима, чувство пространства тоже нарушилось. Дома и пейзажи представлялись безмерными и разрасталось до бесконечности.

***

Музыку он больше не писал, Глеба видел редко. ⁃ Какая беда с тобой приключилась, mein Herz? - спросила однажды Марта, давно и не на шутку обеспокоенная поведением и самочувствием постояльца. - Расскажи мне, что с тобой происходит? Вадим поднял на неё мутные потухшие глаза и прошептал: ⁃ Я болен, Мартушка, смертельно болен. ⁃ Чем?! – ужаснулась Марта. Вадим горько улыбнулся и покачал головой. Тёмные тени под его глазами показались Марте зияющими глазницами. ⁃ Чем?! - вскричала она, схватив Вадима за руку. - Чем ты болен, скажи мне? Мы найдём лучшего лекаря, только скажи. ⁃ Я опустившийся человек, Марта, - с мукой в голосе ответил он, - опиофаг. У меня - опиумная зависимость. От неожиданности Марта отпустила руку Вадима, и тот побрёл к себе на второй этаж. Утром Вадим не смог выйти из своих комнат – он был заперт снаружи. Его ключ исчез. На столе стояли миска с овощами, хлебом, холодным мясом и большой кувшин воды. Вадим звал, стучал, бесновался, угрожал, подкупал, выламывал дверь. Марта не отперла. Вечером Марта услышала из-за его двери скулёж. - Вадим, mein Herz, что с тобой? – перепугано спросила она. - Отопри, Марта! Мне плохо. Судя по звукам, Вадима вырвало. - Марта, - с трудом проговорил он, - если я не приму опиуму, я умру. Сердце вот-вот выскочит… Через какое-то время Вадим услышал, как дверь в его комнате открыли. Он поднялся с кровати, пошатываясь, увидел Марту и здоровенного мужика в простой грязной одежде с верёвкой в руках. - Я исполняю наказ лекаря, - сказал тот извиняющимся тоном, подходя ближе. Вадим сделал попытку проскочить мимо этих двоих, но огромные ручищи мужика подхватили его и уложили в кровать. Вадим сопротивлялся, как мог, но куда ему, ослабленному и больному, тягаться с богатырем. Его привязали за руки к ножкам кровати. Он тянул веревки и смотрел на пришедших с ненавистью: - Развяжи! Развяжи, мерзавец! Найду - убью паскуду! Здоровяк проверил узлы: - Дюже крепко - не убечь ему. - Вы уж не серчайте, сударик мой, - с жалостью глянул он на Вадима. - Спасибо тебе, Архипка, - Марта с благодарностью посмотрела на здоровенного мужика. - Ступай вниз, тебя накормят. - Здоровьица вашему постояльцу, - бросил тот на прощание и ушёл. Следом вошёл лекарь в сопровождении Людвига, сынишки Марты. - Пожалуйте сюда, господин медик. Вот. Марта кивнула сыну, чтобы он покинул помещение. Вадим умолял медика дать ему опиум, взывал к христианской доброте, сулил золото, осыпал бранью. Лекарь спокойно осмотрел больного, не обращая внимания на страшную ругань, прописал валериану от сильного сердцебиения, мяту от рвоты, какие-то настойки и обещался вернуться назавтра. Марте он стоил трёхдневной выручки с таверны. Ни мята, ни настойки не помогли – Вадиму стало совсем худо. Марта отвязала его и не отходила ни на шаг. Таверна осталась на плечах кухарки и девятилетнего сына. Несколько раз Марте казалось, что Вадим вот-вот умрёт. Она меняла ему мокрую тряпку на голове, держала его руку и молилась на немецком. Услышав немецкую речь, Вадим, не открывая глаз, простонал: «Глеб». Марта продолжала истово молиться. - Глебушка, - снова простонал Вадим. От распроклятого Глебушки пришло письмо. Марта его сожгла. Женское сердце подсказывало ей, что все беды от графа. Вадим остыл к ней, когда связался с ним, а потом сделался опиофагом. Не получив ответа, граф Самойлов послал лакея осведомиться, почему Вадим молчит. Марта соврала, что у Вадима заразное заболевание, и медик не велел к нему пускать. На следующий день граф явился сам и потребовал отчёта о состоянии Вадима. Марта сказала, что у её постояльца ветрянка, и к нему строго-настрого не велено входить. Граф ответил, что ветрянкой он болел, посему зараза ему не страшна, и приказал отпереть дверь. Марта не послушалась, и граф высказал угрозу вернуться с жандармами. Перепуганная Марта насилу уговорила графа повременить с жандармами и позволить лекарю исполнять его работу, а Марте – ухаживать за больным. Граф согласился, пообещав вернуться на другой день. Но он не вернулся, терзаемый опиумным похмельем. После принятия настойки в его теле разлилось такое блаженство, что двигаться было кощунством, и Глеб решил навестить больного любовника в другой раз. Бог услышал молитвы - Вадиму немного полегчало. Рвота была реже и, самое главное, сердцебиение снижалось. Больше Марта не смотрела на подпрыгивающую грудь Вадима, в ужасе ожидая каждую минуту, что сердце не выдержит и, как загнанная лошадь, остановится навсегда. Медик тоже обнадёжил Марту: - Изменения в теле больного хотя и слабые, но ободряющие. Организм сильный - дай Бог, выкарабкается. Вадим выкарабкался. - Для меня не было писем? – спросил он спустя неделю, полусидя на подушках, страшный и почерневший. Марта опустила глаза. - Приходил твой граф, я ему сказал, что у тебя ветрянка. Вадим помолчал. - Спасибо, Мартушка. Подай мне бумагу и чернил. - Зачем? Из-под набухших век Вадим посмотрел на Марту тяжелым взглядом: - Подай! - Не буду! – упрямо сказала она. - Мартушка, я напишу графу, что жив-здоров. Поколебавшись, Марта сделала, как он просил. Вадим взял перо и написал: «Её Сиятельству графине Ирине Владимировне Самойловой С Вашим сыном случилась беда – он пристрастился к опиуму. Как его друг и человек, едва не умерший от сей напасти, заклинаю Вас как можно скорее приехать в Петербург. Вадим N» Через три дня, когда Вадим уже ходил по комнатам и хорошо кушал, пришло письмо от Глеба. Тот был немногословен: «Предатель! Самый подлый человек!» Замерев со стаканом чая, Вадим представил, как граф по привычке раскатывает долгую «р». Слово «пр-р-редатель», как адский колокол, до вечера звучало в голове голосом Глеба. Вадим отправил сына Марты в графский дом, наказав зайти со двора и спросить Захара. Людвиг принёс ответ такой: «Графу очень худо. Матушка его хлопочет, медик денно и нощно при нём». У Вадима заболело сердце. Он растёр лицо руками, с трудом оделся и спустился вниз. - Куда ты? - ахнула Марта. - В церковь. Помолиться надо и свечку за здравие поставить. Марта покачала головой и отправила с Вадимом сына, которому наказала следить за самочувствием постояльца. Ещё дважды был послан Людвиг в графский дом. Один раз вернулся ни с чем (Вадим места себе не находил), во второй раз принес вести ободряющие - граф пошёл на поправку. Вадим совсем уже окреп и начал работать. Музицировать ночами да поздними вечерами он отказывался, а днём и по утрам, как прежде, исправно дудел в валторну - валторнисты получали хорошо. По вечерам Вадим в своей комнате играл на клавесине и пел арии из "Дурмана". О самочувствии графа он продолжал справляться. За здоровье любовника он больше не боялся, но другие печали терзали сердце Вадима: простил ли его Глеб? Скучает ли по нему? Однажды он наряжался на парад, как в дверь постучали и, не дожидаясь ответа, вошли. На пороге стоял Глеб. Серо-голубые глаза потухли, лицо измучено и посерело. Вадим с жадностью изучал графа, умирая от желания схватить его и прижать к себе, но боялся подойти. Ненавидит ли Глеб его по-прежнему? - Спасибо, что написал матушке, - хрипло произнес граф и немедленно оказался в объятиях Вадима. Долго они стояли, не желая отпускать друг друга.