Агата. Век XVIII

⁃ Гляди, Вадиша, я сочинил слова на твою музыку. Глеб взял гусли и спел. - Нравится? ⁃ Очень, - просиял Вади. - Очень, Глебушка. Моя музыка и твои стихи – это… - Вадим не знал, что именно, но знал, что «это» - что-то важное. ⁃ А вот тут, - Глеб протянул листок, - я придумал про нас. Эту партию петь будешь ты. ⁃ Наша красота, подлая судьба нас ещё погубит навсегда, - прочитал Вадим. - Ты веди нас за собой позорная звезда. Вадим потёр щеку. ⁃ Наша красота нас погубит, - задумчиво протянул он. - Ты ведь не внешнюю красоту имел в виду? Глеб помотал головой. Вадим постоял немного отрешённо и улыбнулся: - Главное, что она есть. А почему звезда позорная? ⁃ Мы - ненормальные. Не такие как все. И любовь наша, как говорят, «противоестественная». ⁃ Я им покажу - «противоестественную любовь!» - вскинул Вадим кулак. - Идём музицировать – надобно сладить две новые песни. Там поглядим, у кого какая звезда, - решительно задрал он подбородок и отправился в гостиную с клавесином. Новые песни никак не слаживались. Глебу не нравились усовершенствования Вадима, а Вадим отвергал вариации Глеба. Вконец разозлившись, Вадим швырнул перо на стол, опрокинув чернила. В ответ граф выхватил листок, на котором писались ноты, и разорвал на мелкие клочки. - Ну ты и болван! – воскликнул Вадим и выскочил вон. - От болвана слышу! – бросил ему в спину Глеб. Он вытер со стола чернила, испачкав себя и кружево сорочки, собрал с пола бумажки, начисто их переписал и отправился отмывать руки, по дороге велев Захару нести ему свежую рубашку. Чистый, он пришёл в спальню, переоделся, налил вина, подошёл в задумчивости к окну, уже менее сердитый, но всё ещё расстроенный, и увидел на противоположенной стороне дороги Вадима, вышагивающего туда и обратно. Глеб позвал слугу и велел воротить музыканта. - Прости меня, Глебушка, - с порога сказал Вадим. - И ты меня, Вадиша. Глеб улыбнулся одним уголком губ, кивая на стол. - Я всё переписал. Наливай, - он подошёл к столу, - давай выпьем. - Понимаешь, - начал Вадим, доливая полный бокал Глебу и наполняя свой, - я мечтаю, чтобы мы стали пионерами, первопроходцами. Мечтаю найти особливое звучание, какого прежде никто не слыхал. Как тебе известно, есть инструмент такой – фортепиано. Сейчас он слаб и немощен, но однажды нальётся силой и зазвучит. Благодаря умельцам он совместит отчетливость клавесина с певучестью клавикорда, возьмёт себе что-то от органа. Это будет король инструментов, несгибаемый на века. - Откуда ты это знаешь? - Я же потомственный ремесленник, - прищурил Вадим одни глаз. - И музыкант. - Но я не хочу ждать, - продолжал он, - стремление моё - уже сейчас, сегодня извлечь новый звук. Наш собственный и одновременно никем до сего дня не игранный. - Разве стремления наши не похожи? – вскричал Глеб. - Я желаю того же! - взволнованный, он плеснул руками и опрокинул бокал. - А, дьявол! Вадим схватил чистую бумагу и принялся промакивать вино. - Ах, оставь, - Глеб взял его за руку и позвонил в колокольчик. - Григорий, уберись тут! - Послушай, - Глеб забрал бокал из рук Вадима, отхлебнул, облизнулся и вернул назад, - грядут перемены. Я чувствую это, я предвижу. Разумеешь ты это? Европейская музыка изменится! Время барочных полифоний и украшений закончилось, грядут строгая чистота и красота. - Закончилось, говоришь? – повторил Вадим. - Что ж, чистота и красота мне по нраву – давай усилия наши направим в русло строгой красоты. Но почему ты рассуждаешь только о Европе? Где Россия в твоих мыслях? Вадим прервался, пока Григорий вытирал со стола, и продолжил, когда тот вышел: - Я верю, что будут в России могучие композиторы. - Прям могучие? - засмеялся Глеб. - Да! Прям могучие! Они будут называться «Могучая… - ...Кучка, - вставил Глеб. Вадим посмотрел на хитрое лицо графа и вытащил из-за спины подушку. - Я тебе покажу, как звать «кучкой» великих композиторов, - замахнулся Вадим. - Пощади! - притворно взмолился Глеб. - Ты покалечишь меня из-за музыкантов, которых не существуют. - Еще не существуют, - Вадик важно поднял палец. - Но будут. Не только музыкальные и постельные битвы вели любовники. За то, как надобно жить, смотреть на мир и государство, бои велись не менее страстные. И если битвы на поприще музыки рождали Чудо, постельные сражения делали воинов счастливыми - бои мировоззренческие нередко оставляли чувство пустоты и непонимания. В иные часы эти пустоты заполнялись альковными баталиями, но так было не всегда. Как-то Вадим увидел на столе книгу «Орлеанская девственница», без обозначения автора, и спросил у Глеба, что сие значит. - Это Вольтер, запрещённая книга - оттого автор не подписан. - Запрещённая? – воскликнул Вадим. - О чём же она? Про плотские утехи? - Ах, Вадиша! Эротический намёк там присутствует, но книга не об этом. Она о девице, которую жаждут церковные служители, о том, как святые места превратили в обитель разврата. Вадим полистал книгу: - Она в стихах? - Да, но читается легко, много фривольностей – как ты любишь, - улыбнулся Глеб. - Хотя мне полюбилась она за иронию и правдивость. Ненавижу фарисейство в религиозных кругах! - Ох, Глебушка, ты молвишь порой как сущий еретик. Вадим ещё покрутил книгу и, к удивлению графа, испросил разрешения её почитать. Глеб с радостью передал книгу, но взял с Вадима обещание быть осторожным и не показывать её людям. В другой раз, лежа в постели, Глеб рассказывал о запрещённой книге Руссо - «Общественном договоре» и праве народа на бунт. Вадим заохал. Пристало ли, право, графу читать крамолу? Но книгой заинтересовался: - Ежели, допустим, не приведи Господи, народ взбунтуется и пойдет всё рушить, что же будет вместо? Вместо того, что сейчас? - Я не знаю. Но и не зная, что будет, не придумав иного устройства мира, народ имеет право существующий мир разрушить, - сказал Глеб, развалившись на подушках. - Пресвятая Богородица! – подскочил Вадим на кровати. - Как же разрушить? Да за такие слова в крепость угодить недолго. Глебушка, прошу тебя, не говори, милый, не думай даже так. - Не предлагаю я рушить, я говорю, имеет право и возможность так поступить. Вадим долго пытливо разглядывал Глеба. - Пущай так. Вообразим. Народ взбунтовался и разрушил всё. Нет больше, прости ты мя Господи, самодержцев, тайной полиции, ничего нет. Оголтелый народ, который хочет, сам не зная чего, да пепелище кругом. Вадим посмотрел Глебу в глаза: - Неужто так лучше? Ради чего рушили, если новья не знают, как построить? - Да и пусть не знают, но пусть рушат, ибо на то воля народа, значит, всё равно правильно, - убежденно возразил граф. Вадим развернулся к нему всем телом. Румянец пылал у него на лице. - Правильно? Ломать - не строить. А ты поди, построй, - язвительно сказал Вадим. - Выдуй стекло, посади рожь, смастери дом. Ты хоть что-нибудь своими руками сделал? Он помолчал: - Вот ты все в Европу да на Запад смотришь. Спасибо Европе и государю Петру, любовь наша с тобой осуждается теперича. При слове любовь Глеб, глядевший в стену, вскинул очи на Вадима, и нижняя губа его дёрнулась. - До заморских законов перед государством нашим мы и не были вовсе грешниками, - настаивал Вадим. Глеб ухмыльнулся и сел. - Вот как ты заговорил о великом Петре, - в голосе его слышалась усмешка и дружеское подтрунивание, - не ты ли намедни с жаром рассказывал, каков государь наш молодец, какие науки он привез из Европы, да как корабли учил строить. Ты сам говорил, чертежи корабельные видел, восхищался талантами и хитростью мастеров, науку эту чертёжную уважаешь в любом виде, будь то карета или корабль на верфи. Щеки Вадима разрумянились еще больше: - Уважаю. Уважаю! Царь Пётр Богом для России был ниспослан, да только… - ...Только что? – резко спросил Глеб. - Только идти нам своею дорогой надобно. Заимствовать хорошее у других, но путь России свой выбирать, своей головушкой думать, что полезно, а что дурно. - Ох, Вадиша, - сверкнул глазами Глеб, - ты сам еретик тот ещё. Кто ты такой - сомневаться в политике Петра? Любовники разулыбались, глядя друг на друга. Вадим - смущённо и несколько горделиво, дескать, да, вот такой я, Глеб - лукаво, мол, не такой ты, братец, послушный, каким выставляешься сейчас. Глеб откинулся на подушку, продолжая: - Как же узнать, что на пользу станет со временем, а что дурно? Вспомни, жаловался ты, что бритья твоя кожа нежная не любит, краснеет, и хотел бы ты, чтобы и далее мужик русский бороду не брил. Вадим осторожно кивнул, не понимая, к чему же ведёт Глеб. - А сегодня ночью, - голос Глеба сделался игривым и низким, - кто рассыпал любезности моему личику? Моей коже, как снег белой, кто похвалы источал? - говоря это, граф сладострастно повел плечом, испытующе и одновременно бесстыже глядя на Вадима. - И что-то там про линию скул… Речь Глеба прервал поцелуй. На этом спор был окончен. Когда всё песни были отлажены и составлены, начались репетиции. После первой же репетиции стало ясно, что чего-то не хватает. Стали думать, каких инструментов добавить, но так, чтобы и маленькая опера зазвучала, и камерность сохранилась. Вадим предложил добавить виолончель. У него был знакомец - великолепный виолончелист, Алексашка Козлов. Примечателен он был талантом не только исполнительским, но и сочинительским. Глеб согласился посмотреть на этого Алексашку. - А с ударными что делать будем? – поинтересовался Вадим. - Литавры точно надобны. - Давай возьмём ложечника? Вадим от удивления приоткрыл рот. - Ложечника? - переспросил он. - Но такого, - добавил граф, - чтобы на литаврах умел играть. Клавесин, виолончель, гусли и ложки - два инструмента народных и два светских. Ложки и литавры чередовать будем. Как ни изумился Вадим, но предерзостная идея ему пришлась по нраву. - Андрейку знаешь? - спросил он. - Котова? Каретный мастер, на Конном дворе кареты чинит, а по вечерам на ложках и литаврах играет - Андрейкины умения на ярмарках весь Петербург видит. - Каретный мастер так каретный мастер, - согласился Глеб. - Ну и компания у нас будет: барин, музыканты и ремесленник, - развеселился Вадим. - Только бесплатно они репетировать едва ли станут, - с сомнением заметил он. - Не изволь, сокол мой, беспокоится. За всё будет уплачено. Вадим облегченно выдохнул, но было ещё кое-что: - Мы так и не придумали название для нашей маленькой оперы. - «Дурман», - произнес Глеб. - Пусть будет «Дурман». - «Дурман»? Невиданное название. Почему ты его выбрал? - Музыка, как дурман. Любовь, как дурман. Вадим хотел спросить, почему любовь, как дурман, но спросил лишь: - Почему же музыка – дурман? - Она затягивает в сети, как колдовское зелье. Вадим, который с отрочества ради музыки шёл супротив воли батюшки, согласился с Глебом.