War on Love (Royaul AU)

Звуки пения птиц вырывают Дрима из безмятежного сна, и, на мгновение, от которого замирает сердце, он забывает, где находится. Кровать была слишком большой, чтобы принадлежать ему, простыни были из более светлого шелка, чем те, в которые заворачивался он, и запах был другим. Тяжёлый мускус монстра высокого УР, и ничего похожего на его собственный сладкий аромат или аромат его любовников. Это сбивало с толку самым ужасным образом, и на какой-то жутковатый момент Дриму показалось, что он вернулся в гостиную. Что он вернулся в одну из VIP-комнат, проведя ночь, обслуживая высокооплачиваемого клиента, и его потащат в баню, чтобы снова подвергнуться жестокому обращению. Сэмюэль прижмёт его к стене, и толстые пальцы будут грубо засунуты в его сухую пизду, пока он будет проверять, хорошо ли он обслуживал своих клиентов. Они должны были быть удовлетворены, иначе Дрим поплатился бы за это, и Темпо забрал бы свой фунт плоти из тела Дрима. Он бы– Птицы поют, но это неподходящие звуки для того страшного места, а постель намного мягче, чем могла бы быть даже самая хорошая кровать у Темпо. Его там нет, напоминает себе Дрим. Он в безопасности, вдали от жестокого Темпо и завсегдаев в гостиной. В безопасности, в замке с наводящей ужас семьей и сбивающим с толку принцем, который все ещё не поднял на него руку. С тем, кто, как его убедили Найтмер и Даст, никогда не будет поднимать на них руку, и это только ещё больше запутало Дрима. Как мог кто-то с таким высоким УР, кто был способен на такое насилие, кто показал им, насколько жестоким он может быть, всё ещё быть таким невыносимо добрым к ним? Как ему удалось сохранить свою человечность после стольких лет войны, проявить к ним такую милость? Что насчёт его начальника шпионажа? Он, должно быть, был в той же лодке, страдал от тех же, если не от большего количества недугов. С ним всё было в порядке после прошлой ночи? Тихо вздохнув, глазницы Дрима приоткрылись, и он оказался далеко не так готов встретить новый день, как думал. На его половине кровати было холодно, Эпик давно ушёл, но он заботливо подвернул под него одеяло, когда уходил. Тем не менее, было приятно, что кто-то снова обнимал его всю ночь. Он был плотно укутан, толстые меха на кровати Кросса тепло укрывали его, а Даст всё ещё крепко спал на широком матрасе. Тем не менее, принц уже не спал, нежно держа Даста на руках и наблюдая, как тот отдыхает в его постели. Выражение его лица мягкое и доброе, и это тот взгляд, который сошёл бы на нет в гостиной Темпо, а в утреннем свете синяки на его лице кажутся намного хуже. Его правый глаз был цвета тёмной крови, любезно предоставленного Киллером, но синяки достались ему от отца, и он принял всё это на себя, чтобы защитить Киллера и Эпика прошлой ночью. Дрим… Не знает, как к этому относиться. В этом нет смысла! Они были практически незнакомцами! Кросс владел ими, чёрт возьми! Он должен был отказаться от Киллера, чтобы тот занял его место в жестоких руках короля, в тот момент, когда Эпик был расстроен. Но вместо этого он сохранил секрет. Он защищал Киллера, даже когда сам Киллер был готов вонзить в него нож. Он принял наказание, чтобы другим не пришлось, и загородил их своим большим, сильным телом от надвигающегося насилия. Дрим этого не понимал, и наблюдение за тем, как Кросс так нежно наблюдает за Дастом, даже после ночи, наполненной кровопролитием и массовыми побоищами, заставляет пофантазировать. Он чувствует себя не в своей тарелке, как будто всё, что он когда-либо знал, было неправильным, и в утреннем свете он видит Кросса… Другим. Ему нравится, как он смотрел на других. Как Найтмер, Киллер или Даст. Опасный и жестокий, но с таким тщательным контролем, и Дрим не был так напуган, как прошлой ночью. Казалось, что его ужас был успокоен, смягчён до чего-то неопределенного, как будто он пытался разобраться, что перечеркнуть, даже после такой враждебности со своей стороны. Кросс не причинил им вреда, никому из них, даже после того, как сам Дрим немного раздавил принца, и он не мог не задаться вопросом, «может Найтмер и Даст были правы?» Возможно, они могли бы доверять принцу, но такое чувство, что между ними непреодолимая пропасть, и Дрим понятия не имеет, как хотя бы начать пытаться её исправить. “Ты в порядке?” — Его шёпот был достаточно громким, чтобы его можно было расслышать, и это казалось самым подходящим местом для начала. Поднимая взгляд от спящего Даста, мягкость его лица скрывается под маской нейтралитета, когда он снова смотрит на Дрима, и он думает, что, возможно, ему следовало просто продолжать притворяться спящим, пока Даст не проснётся. “Я в порядке”. — Он шепчет в ответ и выглядит совсем не так. Его лицо выглядит болезненным, синяки тёмные, и это, должно быть, больно. Дрим не верит, что с ним всё в порядке, не после прошлой ночи, не после того, что случилось с его отцом. Дрим хочет спросить больше, хочет знать, что с Кроссом всё в порядке, но слова в его голове кажутся путаными и неправильными. Как будто их было недостаточно или они не были желанными. Его вообще не должно было быть здесь, он был в постели Кросса только потому, что Даст приказал ему лечь в постель. Он не уверен, что Кросс вообще принимает это, но держит это при себе и опускает взгляд. “Хорошо”. — Он медленно произносит, — “это хорошо”. — Он шепчет и борется не только с этим. Он удивлен, когда Кросс шепчет в ответ: “Ты в порядке?” Дрим не знает. На самом деле нет. Прошлая ночь была насыщенной, ужасающей, и даже погода в этом странном и суровом королевстве была жестокой. Дрим ничего из этого не понимал, и это заставляло его чувствовать себя напуганным и неуверенным. Король приводил его в ужас, и у начальника шпионажа внутри жил демон, а принц, который владел им, был ужасающим военачальником с таким количеством смертей за спиной, что солдаты Морской Пены были бы посрамлены. Казалось, что Дрим на самом деле не знал мира, и он был просто. Напуган. Его отец позаботился о том, чтобы он был беспомощен. “Я в порядке”. — Слова Дрима отзываются эхом, и он не уверен, как сказать Кроссу, насколько ему было страшно всё это время. У него не было слов, и они скользили между пальцами, как скользкие угри. Чем сильнее он пытался ухватиться за них, тем меньше у него оставалось слов. Он даже не уверен, что принцу было не всё равно. Не после того, что он сделал. Принц кивает, всё ещё выглядя усталым, похоже, он хочет сказать больше. Дрим борется со словами, которые хочет сказать, и, похоже, Кросс тоже. “Хорошо”. — Он говорит медленно, нахмурив брови. — “Да. У тебя есть какие-нибудь вопросы о прошлой ночи?” Ты собираешься рассказать о нас? Нет, он бы никогда, он бы не заставил Кросса снова столкнуться с гневом короля, особенно когда и принц, и начальник разведки продолжали лгать, пострадали из-за Киллера. Дрим собирается отрицательно покачать головой, заявив, что у него нет никаких вопросов, но у него на самом деле был один маленький, щекотливый вопрос. То, что прошлой ночью казалось настолько несущественным по сравнению со всем остальным происходящим, что Дрим не стал подвергать это сомнению. И всё же, сейчас, в тишине утра, под пение птиц и солнечные лучи, пробивающиеся сквозь плотные шторы, у него всплывает один вопрос, который, кажется, никак не выходит у Дрима из головы. “Почему у Эпика есть курица по имени Куренетта?” Кросс поднимает на него взгляд, на его лице ясно читается удивление, прежде чем оно сменяется весельем. Он выглядит моложе, когда не строит холодное или хмурое лицо, а когда он криво улыбается, он выглядит невыносимо мягким. Он не такой страшный, не такой злобный на вид, и Дрим хотел бы, чтобы он смотрел на него так ещё немножко. “После всего, что произошло прошлой ночью, это то, о чем ты спрашиваешь?” — Его голос звучит весело, он выглядит таким мягким, как тогда, когда он смотрит на других, и Дрим чувствует, как у него замирает душа. Он пожимает плечами с невинным видом, когда тихо бормочет: “Это единственное, что ты не объяснил прошлой ночью”. Он фыркает, невыносимо бережно держа Даста в руках, и одаривает своего маленького возлюбленного невыносимо нежным взглядом. “Я полагаю”, — Кросс тихо отвечает ему, — “это правда”. Его улыбка становится немного более искренней, немного реальнее, когда он говорит. — “Эпик держит цыплят, чтобы утолить голод Существа. Здесь его труднее кормить, поэтому его еда скудная. Если он пропустит хотя бы раз, этого будет достаточно, чтобы вызвать аппетит”. “Как прошлой ночью?” — Дрим мягко спрашивает. — “Оно пропустило несколько приемов пищи?” Кросс кивает: “Да, именно. На войне мы могли кормить его ежедневно. Одной души в день было достаточно, чтобы насытить его. Теперь трех раз в неделю с цыплятами между ними хватит, чтобы держать его в узде. Если ему ничего не дают, день или два он становится бешеным и ест до отвала.” “Оу”. — Слова Дрима тихие и мягкие, и он пытается не чувствовать себя виноватым. Сущность изголодалась, чтобы защитить Киллера. — “Но почему Куренетта — курица, которую он не убивает?” “Хм? Ох.” — Печальная улыбка вернулась. — “Он назвал её, а затем почувствовал себя плохо, когда пошёл убивать её. Итак, теперь она его домашнее животное. Единственная курица, которую он не ест.” “Итак.” — Дрим сделал паузу. — “Он совершил ошибку, назвав её?” “Да.” — Кросс кивает. — “Остальные цыплята просто пронумерованы, и он осторожен, чтобы не подвергнуть её опасности”. Дрим делает многозначительную паузу и хмурит брови. “Хорошо, но. Куренетта?” Кросс поднимает голову и пристально смотрит на него. Дрим смотрит в ответ. Улыбка медленно расползается по лицу Кросса, нежная и доброжелательная. “Да, понял? КУРенеттА.” Эмоции Дрима падают: “О боже, Кросс”. “Она курица-несушка”. — Добавляет он с коварной усмешкой, и Дрим закатывает глаза. “О боже.” — Повторяет он, поднимаясь с кровати Кросса. Он хватает подушку с кровати, чтобы швырнуть в голову принца. — “Вы двое хуже всех.” — Он обвиняет, используя это как хороший предлог для побега. Смех Кросса приглушен подушкой. Он убирает её с лица, откладывая обратно на другую сторону кровати, пока Дрим успешно убегает. В отличие от всех тех, кто был до него, Кросс отпускает Дрима. Никаких грубых рук, тащащих его обратно в постель, никакого жестокого голоса, требующего сказать, куда, по его мнению, он направляется. Ничего подобного. Просто тихий смех, который сопровождал его на выходе, и никаких требований к продолжению. Он не упомянул о силе Дрима или о том, что он один мог изменить темперамент окружающих, что он мог заставить принца чувствовать себя лучше, просто находясь рядом. Он отпустил Дрима, и было странно чувствовать, что его не тащат назад и не удерживают, а магия покидает его. Как будто он забыл, каково это — снова быть личностью, личностью со своей собственной волей, и, выходя из комнаты принца, сопровождаемый его веселым смехом, Дрим чувствует себя... Лучше. По крайней мере, немного. Он всё ещё чувствует себя израненным, и… То, что произошло с его отцом, было тем, о чем ему нужно было в конце концов рассказать Найтмеру. Но сейчас он чувствовал себя... Не так плохо. Для начала этого должно быть достаточно. Он выскальзывает из комнаты летящей походкой. Горничные уже раздвинули шторы в гостиной, и в маленькое пространство хлынул солнечный свет. Утро было другим после такой суровой и тревожной ночи, и воздух казался легче. Дриму впервые за долгое время стало немного легче, и он почувствовал себя почти по-настоящему хорошо, когда открыл тяжелую дверь между комнатой принца и покоями гарема. Они закрыли его после своего поспешного возвращения, и Дрим надеялся, что никто из остальных не видел, как он возвращался, чтобы они не расстроились из-за закрытых дверей, когда он и Даст были с принцем. Или, что ещё хуже, если Найтмер поймает его, и Дриму придется иметь дело с его чрезмерно самодовольным близнецом, злорадствующим по поводу того, что он прав. Тем не менее, удача снова была не на стороне Дрима, и он был немедленно пойман, когда переступил порог их комнат. Как и прошлой ночью, но теперь он встретился с пронзительным взглядом Киллера. Страх и вина тяжелым грузом давят на грудь, так много было сделано для защиты Киллера, о стольких вещах он никогда не узнает. Он никогда не узнает, как Кросс и Эпик страдали прошлой ночью, чтобы уберечь его, и он увидит только, как предатель Дрим крадётся обратно в свои комнаты от принца. Застыв у двери, Дрим широко раскрывает глаза, глядя на Киллера. Он смотрит прямо в ответ, его глазницы темны, как сама пустота, а рот сжат в плоскую, резкую линию, которая прорезает его лицо. Трудно понять, куда он смотрит в данный момент, отсутствие светящихся зрачков затрудняет точное определение, но у Дрима возникает покалывающее ощущение, что он смотрит куда-то за спину, на дверь у него за спиной. Его руки сжимаются в кулаки так сильно, что хрустят костяшки пальцев, и Дрим видит, как напрягается его челюсть. Грубо сглотнув, Дрим улыбается своей самой беспечной улыбкой: “Привет, доброе утро. Как.. Как спалось? Ночью бушевала буря, да?” — Его голос затихает под суровым и неумолимым взглядом Киллера, и Дрим видит, как в нём закипает гнев. Похож на бутылку вина, которая была готова вот-вот лопнуть, и Дрим видит, как Киллер усиливает давление на себя. Его душа выходит из своей каменно-неподвижной формы, и впервые за несколько дней Киллер позволил кому-либо из них по-настоящему взглянуть на себя. Он не смотрит. Хорошо. Его кости бледные и пепельные, душа слишком неподвижна, а под глазницами темные, полуночно-фиолетовые мешки. Он выглядит усталым и злым, и Дрим не знает, как с ним обращаться, когда он в таком состоянии. Когда он капризный и злой, и набрасывается на всех и вся. Дрим не знает, как вести себя с Киллером, когда тот в бешенстве, и он хотел бы, чтобы с ним был Даст. “Почему ты возвращаешься из комнаты принца?” — Спрашивает Киллер глухим и холодным голосом, и он очень, очень пристально смотрит на комнату Кросса. Чувство вины становится всё тяжелее, и Дрим не может толком ответить. Он пообещал никому не рассказывать, Даст сказал, что взял на себя ответственность за него, а Кросс сделал всё, что мог, чтобы обеспечить их безопасность. Он был обязан ему одной вещью. Это было просто.... Он был ужасным лжецом. “О... Ну. Понимаешь. Это было похоже. Даст и я,” — Дрим даже не уверен, что пытается сказать, и слова выходят бессвязными, и он уверен, что только усугубляет ситуацию. “Даст тоже там?” — Спрашивает он ровным и твёрдым голосом, прежде чем посмотреть на Дрима. — “Почему вы оба там?” Гневное требование звучит вслух, и любая связная мысль вмиг покидает череп Дрима, заставляя его подыскивать слова. “О... Эм. Ну. Видишь ли”. — Он спотыкается о свои слова, пытаясь подобрать правильные, пытаясь объяснить, не объясняя, что было сделано для Киллера. И всё, что может вырваться из Дрима, это: “Без причины”. Это звучит слабо даже для его собственных ушей, и он знает, что Киллер не купится, его лицо искажается, как будто он откусил лимон. “Ты только что,” — холодно говорит Киллер, один тон которого заставляет Дрима вздрогнуть, — “решил поспать с принцем. По своей воле. Без причины?” “Ну, вот видишь”. — Дрим пожимает плечами, пытаясь подобрать слова, любые слова, чтобы попытаться объяснить это. Любая причина, по которой Дрим вернулся бы из комнаты принца. “Нет, я не вижу”. — Он огрызнулся. — “Я вижу, как ты крадешься обратно в свою комнату. Я вижу, как ты лжешь. Я вижу, что твоя дверь закрыта! Но я не понимаю, почему”. Потому что принц и начальник шпионажа защитили тебя. Потому что чем больше людей знают об этом, тем выше шанс, что узнают не те люди. Потому что я люблю тебя и не хочу, чтобы тебе причинили боль. У Дрима нет слов, и он не может сказать те, которые у него есть. Его руки нервно сжимаются, а взгляд устремляется в пол, поэтому ему не нужно пялиться на Киллера, когда он тихо говорит: “Без причины”. — Он попытался, но Киллер зарычал глубоко в его груди, и Дрим отпрянул, первые слова, пришедшие ему на ум, сорвались с его языка. — “Я боялся”. — Он тихо пробормотал, — “бури”. “Ты боялся?” — Спросил Киллер ровным и невозмутимым голосом. “Бури. Так ты забрался в постель к принцу? С Дастом? Я правильно понял?” Все ещё не глядя на него, ужасного лжеца, Дрим кивнул головой в знак согласия, и ему невыносимо смотреть на Киллера. Не тогда, когда он лжет, и не тогда, когда Киллер смотрит на него с таким гневом. Он может чувствовать ярость, исходящую от Киллера в жарких, порочных побуждениях, такую густую и удушающую, что вызывает у Дрима клаустрофобию от одного присутствия рядом с ним. Киллер излучает такую негативную энергию, такую ненависть, что голова Дрима идёт кругом от тошноты и расстройства из-за такого сильного чувства. “Да”. — Пробормотал он, уставившись в пол, крепко сцепив пальцы, готовясь к волне ярости Киллера. Дрим набирается сил, готовится ко многому. Он знает, на что способен Киллер, когда он воспламенён, и он пытается быть готовым к худшему. Он хочет забрать это, чтобы сохранить секрет, и Киллера, в безопасности. “Я даже не сержусь”. — Он говорит так холодно, что Дрим отшатывается от него. — “Я просто чертовски разочарован в тебе”. Он ожидал, что Киллер будет кричать, ругаться и, возможно, даже закатит детскую истерику из-за кажущегося пренебрежения. Он ожидал, что Киллер придет в себя разгоряченным и со всей яростью, которую он сдерживал. Он ожидал, что Киллер будет полон праведной ярости и выместит этот гнев на Дриме. Он не ожидал, что Киллер остынет, и почему-то, после всего, что произошло прошлой ночью, это было ещё хуже. Всё, что они сделали, так это заставили пострадать Кросса и Эпика, защищавших Киллера от короля, и всё это не имело значения, когда они не могли рассказать об этом единственному монстру, которому нужно было знать больше всего. Прошлой ночью для Киллера было сделано так много, и всё, что он увидит в качестве плодов их труда, это предательство со стороны Дрима. Он чувствует, как сжимается его сердце и сводит желудок, поскольку его переполняет невообразимое чувство вины, и у него нет слов, чтобы хоть как-то исправить это. “Все было не так”. — Дрим пытается, но ему не хватает убежденности, чтобы противостоять ледяной ярости Киллера. — “Я просто испугался”. Киллер фыркает, и это неприятный звук. “Да”, — с горечью сказал он, и всегда казалось, что что бы он ни делал, это всегда было неправильно, даже когда он пытался поступить правильно. Кросс ненавидел его. Найтмер ненавидел его. А теперь и Киллер. “Ты всегда первым опускался на колени, когда кто-то угрожал твоей безопасности. Как осёл, гоняющийся за морковкой”. — Он злобно выплюнул слова, достаточно острые, чтобы ими можно было порезаться. Подняв взгляд так быстро, что Дрим почувствовал, как что-то хрустнуло у него в шее, он потрясенно посмотрел на Киллера, его рот открылся в вздохе боли. Слёзы наполняют его глаза, и душа болит. Они действительно ненавидели его. Дрим не может винить их, не после того, как они все пострадали, чтобы обеспечить его безопасность, почему кто-то из них должен его больше любить? Он был просто подержанным товаром, чем-то грязным и сломанным, поэтому, конечно, другие не любили его так, как раньше. Он слишком повреждён, слишком сломлен. Слишком многие его трогали, и его сердце превратилось в камень. Он кричит от боли, ему кажется, что он тонет, но никто не слышит его криков о помощи. Слёзы заливают его щеки и стекают по подбородку, пока он смотрит на Киллера. Киллера, того, кто когда-то так сильно любил его, не трогают его слёзы и его боль, и он смотрит на него в ответ с тем же бесстрастием, с каким сейчас смотрел на Найтмера. Дрим чувствует себя раненым и загнанным в угол, ему причиняет боль многое, абсолютно всё. Он обижен на то, что его отец сделал с ними, на Найтмера за то, что тот бросил его здесь, в этом странном замке, ради незнакомого принца, на Киллера за то, что он отвернулся от него. Ему больно, и его обида случайно вырывается наружу: “По крайней мере, я что-то дал нам”. — Слова сорвались с языка Дрима, прежде чем он смог их остановить. — “Я обеспечил безопасность и тепло, что же ты дал нам, Киллер?” Неуверенность за неуверенностью, и такое чувство, что что-то царапает душу Дрима изнутри. Я не это имел в виду. Мне жаль. Пожалуйста, не оставляй меня. Киллер холодно смотрит на него в ответ, его челюсти плотно сжаты, и он напряжён так сильно, как струна гитары, которая вот-вот лопнет. Дрим задается вопросом, наступит ли тот момент, когда он, наконец, это сделает. Ирония судьбы. Киллер отступает первым, бросая на Дрима горький, обиженный взгляд, его слова холодны: “Пошёл ты, Дрим”. Когда-то, Дрим знает, Киллер никогда бы не произнес этих слов. Когда-то Киллер вырвал бы язык любому, кто осмелился бы сказать ему это. Они зашли так далеко, что теперь кем они стали? Кем они были? “Пошёл ты, Киллер”. — Дрим огрызается, его голос срывается на рыдание. Повернувшись к двери в прихожую, Дрим вылетает вон, даже не потрудившись оглянуться. Он слышит хлопок двери, но впервые за долгое время Дрим, кажется, не может найти в себе сил для беспокойства. Прямо сейчас ему просто нужно выбраться. Ему нужен способ. Ему нужен один из его любовников, чтобы успокоить его. Выбегая из комнаты с горем и обидой на сердце, Дрим не оглядывается назад, он не пытается протянуть руку помощи, он не пытается загладить свою вину. Он слишком обижен, слишком расстроен, и вместо того, чтобы последовать за Киллером, Дрим сбегает и пытается найти тихое место в замке, чтобы просто подышать. ~ Зрение затуманилось от слёз, Дрим, прорываясь через замок, низко опустил голову и бесцельно бродил, беспомощно вытирая лицо. Слёзы не перестают скатываться по его лицу, а кости плохо впитывают влагу, и он уже намочил рукава своей ночной рубашки. Всё причиняет боль, его душа словно в огне, и он просто не понимает. Он действительно был таким жалким, что его возлюбленные разлюбили его? Действительно ли он этого заслуживал? Теперь всегда быть неудачником, быть слабым, которого нужно защищать в этом ужасающем мире? Всегда ли он будет их боксёрской грушей? Жалобно шмыгая носом, Дрим снова вытирает лицо рукавом, но ткань пропиталась его слезами, и влага просто размазывается по его высоким скулам. Всё мокрое, он не может отдышаться, и ему кажется, что он ходит кругами. У него болит грудь, дыхание сбивается, и он больше не знает, что делать и даже к кому обратиться. Может быть, ему удастся убедить Даста вернуть ему бутылку вина, и он найдет способ просто перестать причинять боль. “Что у нас на завтрак?” Дрим останавливается как вкопанный и замирает. От голоса у него перехватывает дыхание, а ужас скручивает его живот. Это был голос короля. Дрим позаботился о том, чтобы всегда узнавать его, когда начинал бродить по залам замка. Всегда полезно знать голоса тех, кто имеет над тобой власть, клиентов, которым нравится причинять тебе боль, таким образом, всегда можно было знать, чего ожидать. Прямо сейчас Дрим ожидал, что король разозлится. А почему бы и нет, если бы он обнаружил, что один из принцев из гарема, слабый, плачет в коридоре? Как бы Дрим объяснил это? Никак, с ужасом осознает он и лихорадочно ищет выход. Место, где можно спрятаться, нору, в которую можно заползти и, возможно, никогда не выбраться. Всем было бы лучше без него. Ему нужно поскорее убраться из коридора. Отступив на шаг, затем на два, он находит французские двери, ведущие на один из больших балконов, выходящих на террасу. Он не думает, он просто движется, проскальзывая в незапертую дверь, пока голос короля разносится по залам. “Я хочу чего-нибудь теплого на завтрак, сегодня чертовски холодно”. Голос короля требователен, и Дрим при приближении захлопывает за собой дверь, приглушая его голос, когда тот спрашивает Лаванду, не хочет ли она чаю к завтраку. Он говорил так, как будто прошлой ночью ничего не было. Как будто он не причинял вреда своему сыну и не вывихнул ему бедро. Как будто он не нашёл их по щиколотку в крови и не отправил всех спать. Короля это не беспокоит. Выйдя на балкон, Дрим дрожит, ночной холод проникает сквозь его тонкую одежду и пробирает до костей. Снег по щиколотку, мягкие тапочки сразу пропитываются холодом и влагой, когда он проваливается в твердый, хрустящий снег, пальцы ног подворачиваются. Он отступает от двери, широко раскрыв глаза от страха, а приглушенные шаги королевской стражи звучат так громко и ужасно. Стража, внушающая ужас в своих тяжелых доспехах и своей верности королю. Если бы они нашли Дрима здесь, на балконе, у него не было бы оправданий. Никаких объяснений, и что тогда? Потащат ли его обратно к Кроссу? Со слезами, текущими по лицу, дрожащего от ужаса, и без причины вышедшего на балкон утром после жестокого зимнего шторма? Хотели бы они– “Дрим?” Он снова замирает, когда слышит своё имя, страх сжимает ему горло, втискиваясь так глубоко внутрь, что он едва может сделать вдох. Его разум разорван в клочья, он этого не осознает, он знает этот голос. Широко раскрыв глаза, он поворачивается на звук и чуть не разражается слезами облегчения, обнаружив Эпика, привалившегося к тяжелым каменным перилам. Сигарета свободно свисает с его зубов, и, в отличие от прошлой ночи, он выглядит намного лучше. Темные синяки под его глазницами исчезли, его кости выглядят яркими и здоровыми, и это лучшее, что Дрим помнит, когда видел его. Это только заставляет его чувствовать себя ещё более неадекватным и жалким, с его изможденным видом и заплаканным лицом. Эпик, должно быть, думает о том же, когда дает ему добро. Не в сексуальном плане, как тогда, когда его вытащили на этаж гостиной, чтобы поработать у Темпо. Эпик не оценивает, насколько легко он мог одолеть его и проникнуть в его тело. На его лбу появляется морщинка, когда он ищет повреждения, прежде чем снова взглянуть на лицо Дрима. “Что ты здесь делаешь?” — Спрашивает Эпик, перекидывая ноги через перила, его толстые кожаные ботинки хрустят на снегу. — “Ты одет не по погоде, на тебе тапочки?” — он делает паузу, снова оценивая Дрима, отмечая его застывшую позу страха и дорожки от слёз, которые замерзли на его лице. — “Ты в порядке?” — Спрашивает он, теперь гораздо мягче. Дрим не чувствовал себя хорошо, потому что нет, он не был в порядке. “Король идёт”. — Он задыхается, его сердце колотится от страха, и он наблюдает, как Эпик смотрит вверх и поверх его головы. Он хмурится ещё сильнее и медленно кивает, как будто что-то из этого имело смысл. “Иди сюда”. — Он строго сказал, и не осталось ни одной добродушной шутки, только ужасающий начальник шпионажа, перед которым Дрим беспомощен, но которому он подчиняется. Затушив ногой сигарету, Эпик тянется к нему, обнимает за талию, притягивая Дрима ближе, так что он оказывается вплотную к груди Эпика. Его кости всё ещё холодные, и он не согревает замерзающие кости Дрима. Знакомое скручивающее ощущение, когда кто-то хватает его за позвоночник, как будто кто-то ухватил его за середину и потянул, заставляет его кости трещать, и Эпик внезапно сокращает путь. Только что они стояли на морозной улице, Дрим со слезами на глазах, а в следующее мгновение они снова оказались в спальне Эпика. Он всё ещё чувствует себя разбитым и сбитым с толку, и всё, что может делать Дрим, это беспомощно смотреть на Эпика своими расширенными глазницами и дрожащими огоньками в глазах. Эпик тихо вздыхает, предлагая Дриму сесть на кровать, обхватив его за плечи. Колени Дрима подгибаются, и он садится, Эпик стягивает с него пропитанную слезами верхнюю рубашку. Он немедленно закутывается в одно из толстых, тяжелых одеял, лежащих на кровати Эпика, и всё это кажется просто сюрреалистичным, и Дрим задается вопросом, не умирает ли он. Он задается вопросом, не было ли это просто приятной картинкой, которую его мозг выдал ему, когда он делал свой последний вдох. Если бы это было правдой, он хотел бы, чтобы его подсознание было к нему добрее. Прошло так много времени, так давно о нем заботились, по-настоящему заботились, что всё, что он мог сейчас делать, это оставаться застывшим на месте словно камень, пока начальник шпионажа суетился вокруг него. Выуживая пару толстых носков из верхнего ящика стола, в мучительно пустой комнате Эпик садится на край своей кровати, кладя ноги Дрима себе на колени. Кажется, он не возражает против ледяного, влажного холода, исходящего от его тапочек. Двумя пальцами Эпик стаскивает тапочки, сначала один, потом другой, с его костлявых ступней. Он с шлепком роняет их на холодный каменный пол. Дрим всё ещё сидит, застыв. Эпик качает головой, его прохладные пальцы обхватывают ледяные ступни Дрима: “На тебе не было даже ботинок”. — Он вздыхает, пытаясь вернуть тепло ступням Дрима, прежде чем обхватить руками одну изящную ногу. Прижав рот к сложенным чашечкой рукам, он тепло подышал на пальцы ног Дрима, пытаясь согреть их. Его теплое дыхание коснулось ледяных пальцев Дрима, это было почти интимно, нежно, как будто к Дриму не прикасались годами. Эпик не поднимает глаз, когда спрашивает: “Что случилось?” Он натянул один из тёплых носков на нежную ступню Дрима, носок мягкий и толстый, и его ступне сразу стало лучше, она согрелась. На сердце у него становится хуже, и он думает, что не заслуживает такой нежной заботы, и снова слёзы текут по его лицу. “Я поссорился с Киллером”. — Он прохрипел, когда Эпик повторил процесс с другой ногой, осторожно пытаясь согреть и её. Он взглянул исподлобья на Дрима: “Оу”. — Медленно произносит он, прежде чем потянуться за другим одеялом, чтобы укутать ноги Дрима. — “Из-за чего?” Дрим тихонько шмыгнул носом, всё его существо болело, и он вытер глаза одеялом, в которое его завернул Эпик. “Киллер застукал меня, когда я выходил из комнаты Кросса”. — Он захрипел, заставляя слова застрять у него в горле. Эпик застывает рядом с ним, его рука всё ещё не убрана с того места, где он заворачивался в одеяло, и Дрим знает, что он ему не доверяет. Зачем ему это? Зачем кому-то это делать? “Я ему ничего не говорил”. — Дрим икает, желая, чтобы хотя бы Эпик знал, что Дрим их не предал. — “Так что теперь он тоже меня ненавидит”. — Его голос срывается, и он снова заливается слезами, уткнувшись в ладони. Он так много потерял, потерял всё, а теперь теряет ещё больше. Это было несправедливо. Кровать прогибается, и внезапно Эпик оказывается рядом с ним, обнимая его большой тяжелой рукой и крепко прижимая Дрима к себе. “Никто не ненавидит тебя, Дрим”, — мягко сказал он, и его осторожные слова заставили Дрима сильнее расплакаться в его руках. Он ничего подобного не чувствовал. “Все ненавидят”. — Он рыдал, сломленный и страдающий, и он никогда не чувствовал себя таким одиноким, как сейчас. “Они не ненавидят”. — Эпик пытается успокоить, но Дрим отрицательно качает головой. “Я так грубо перешёл ему дорогу, что теперь он ненавидит меня. Найтмер ненавидит меня по той же причине, а также потому, что я был слаб. И теперь Киллер ненавидит меня, потому что застукал меня выходящим из спальни Кросса, и он думает, что я слабый”. Слабый и бесполезный брат, которого всегда нужно было защищать. Что ещё хуже, они были правы. Если бы Киллер, Найтмер, Даст и Хоррор не встали между ним и худшим, что мог предложить Гостиная Темпо, он бы не выжил. Конечно, они были на него в обиде. Эпик тихонько цокает, чуть сильнее прижимая Дрима к себе, стараясь говорить очень мягким голосом: “Нет, они не ненавидят тебя, Дрим”. — Он говорит мягко, как будто разговаривает с испуганным животным. — “Если бы ты сказал, что тебе искренне жаль за свои поступки, Кросс бы тебя простил. Я знаю, что сейчас это страшно, но я знаю своего лучшего друга”. Он ещё раз игриво подталкивает Дрима локтем, пытаясь успокоить его. “Поверь мне, ты бы знал, если бы ты не нравился Кроссу, у него не совсем бесстрастное лицо, и он дал бы это понять, если бы он тебя невзлюбил”. — Он делает паузу, тщательно подбирая слова, прежде чем продолжить. — “Хотя ты причинил ему боль”. — Он признает. — “И тебе нужно извиниться за это. Тебе нужно взять на себя ответственность за то, что ты сделал, попытаться искупить причиненную тобой боль”. — Он снова сделал паузу, прежде чем тихо добавить. — “Извинения без чувства ответственности в словах или изменения поведения — это просто движение воздуха. Так что, ты должен иметь это в виду, когда говоришь ему, что сожалеешь”. Дрим тихонько шмыгает носом, всё ещё пытаясь вытереть лицо одеялом, но слёзы просто продолжают литься. “Хорошо”. — Он влажно пробормотал, тяжело сглотнув, и добавил. — “Я могу это сделать”. Эпик кивает, всё ещё крепко обнимая его. “Да, я знаю, что ты можешь. Ты крутой”. — Никто раньше не называл Дрима крутым, и он не думал, что до конца в это верит. — “Ты и остальные — выжили”. — Эпик продолжает. — “И вы все крепкие, как грёбаные гвозди, но сейчас грустить и обижаться нормально. Вам дали шанс вдохнуть полной грудью и по-настоящему осознать, насколько хреново всё это было. То, что они сделали с тобой, было жестоким и неправильным,” — Дрим тихонько икает ему в бок, когда Эпик продолжает, — “и вам всем потребуется время, чтобы снова почувствовать себя в безопасности”. Он проводит рукой вверх и вниз по руке Дрима, прижимая его к себе, когда продолжает: “Но это не значит, что другие ненавидят тебя. Они решили встать между тобой и мучением, потому что они любят тебя. Потому что они хотели защитить тебя, а это желание защитить твоих близких может испортить тебе жизнь, пока ты был так обижен и травмирован”. “Всё будет хорошо, Дрим”. — Эпик мягко обещает. — “Им просто нужно переварить то, что с ними тоже произошло, но это не значит, что они тебя ненавидят”. Дрим шмыгнул носом, слова с трудом продавливались сквозь застрявший в горле комок: “Но они оба сказали, что я всегда был защищён. Они всегда заботились обо мне, потому что я был слабым”. Дрим снова всхлипывает, крупные слёзы боли катятся по его лицу, пропитывая рубашку Эпика. Начальник разведки делает паузу, щелкая зубами, пока думает, прежде чем мягко добавить: “Тогда им тоже нужно извиниться за это. Они тоже причиняют тебе боль, Дрим, и им нужно признать это и исправить”. Он обнял Дрима чуть крепче, позволив ему поплакать у себя в боку, позволив ему выплеснуть все эти эмоции, прежде чем он был готов встретить новый день. “Это неправда”. — Эпик прошептал. — “То, что они сказали, неправда. Ты не слабый, Дрим, ты пережил Темпо так же, как и они, и вам всем нужно прекратить превращать это в соревнование, кто страдал сильнее. Вы все пострадали, и на этом всё заканчивается. На самом деле не имеет значения, кому, по общему мнению, пришлось хуже всего.” Дрим тихонько захныкал рядом с Эпиком, наконец осмелившись поднять на него большие испуганные глаза: “Правда?” — Он тихо поинтересовался. — “Ты так думаешь?” Он чувствует себя опустошенным и убитым горем, но что, если Эпик был прав? Что, если это правда, что не имеет значения, кто пострадал больше всех. Возможно, их ссоры были просто глупыми и вызваны стрессом. “Да”, — мягко говорит Эпик, — “я это знаю”. — Он делает паузу, прежде чем добавить. — “То же самое было на войне, но, в конце концов, страдания есть страдания, и кому было хуже, не имеет значения”. Это была новая концепция, новый способ мыслить и рассматривать вещи, и Дрим цепляется за неё, как утопающий за спасательный плот. Возможно, не имело значения, кому было хуже всего, когда всё было плохо. Дрим снова устраивается подмышкой у Эпика, прижимаясь к его боку, ища утешения в единственном месте, за которым он всегда мог прийти. “Спасибо, Эпик”. — Его голос немного дрожит, но он сильнее, чем раньше. “Всегда пожалуйста, Дрим”, — тихо прошептал он в ответ и крепко обнял его. Дрим не знает, как долго он просидел, прижавшись к боку Эпика, позволяя прохладе своего тела просачиваться сквозь одеяло и успокаивать душу. Его вес вернул Дрима в реальность, ровность его дыхания позволила Дриму легко следовать за ним и замедлить собственное дыхание. Эпик был настоящим, находился рядом с ним, возвращая его в реальность. Он не жалуется, он просто прижимает Дрима к себе, пока они сидят, завернувшись в его постель, ожидая, когда встревоженное сердце Дрима перестанет бешено колотиться. Через некоторое время это происходит, и он может достаточно замедлить дыхание, чтобы тихо спросить: “Ты в порядке?” Эпик поднимает голову от макушки Дрима, Дрим даже не уверен, когда Эпик прижался щекой к его голове. Он удивленно смотрит на Дрима, а с другой стороны комнаты тихо кудахчет Куренетта. “Да”. — Он шепчет. — “Я в порядке”. “Эпик”. — Дрим тихо шепчет его имя, поднимает глаза, чтобы встретиться с его обеспокоенным взглядом, и хмурится ещё сильнее. Он смягчается, услышав испуганное слово, произнесенное Дримом, и пытается улыбнуться Дриму. Это кривоватый полумесяц, а не лучезарная улыбка, которая обычно была у Эпика на лице, и она не соответствует огонькам в его глазах. “Я в порядке, Дрим”. — Он попытался успокоить. — “Я сталкивался с этим раньше, это не первый раз”. Его улыбка исчезает, когда Дрим просто тупо смотрит на него снизу вверх, в глазах Дрима всё ещё тяжелая меланхолия, а плечи Эпика немного поникли. “Мне жаль, что тебе пришлось всё это увидеть. Тебе не следовало этого делать, и это больше не повторится”. Это больше не повторится? “Итак.” — Начинает Дрим, нахмурив брови. — “Ты собираешься. Есть? Один?” Эпик делает паузу, брови хмурятся в замешательстве, и он наклоняет голову: “Ну, да”. — Он пожимает плечами. — “Я имею в виду, обычно там бывает Рипер или Кросс, но да?” Дрим, всё ещё чувствующий себя расстроенным и неуверенным, смотрит на Эпика. Эпик моргает, глядя на него, и ни один из них не произносит ни слова. Было много всего, чего Дрим не мог исправить, многое он не мог контролировать, но он мог сделать это многое. “Нет”. “Что значит «нет»?" — спрашивает Эпик, веселье возвращается в его голос, и он явно не верит Дриму. Жаль, что так много людей не понимали, что и он, и Найтмер унаследовали своё упрямство от матери. “Нет”. — Снова говорит Дрим, теплая искра зажглась в его душе от осознания того, что он может сделать так много. — “Ты не пройдешь через это снова в одиночку. Нет.” На самом деле это было простое заявление, и он не давал Эпику возможности отказаться от него. Эпик пытается: “Дрим”, — но Дрим уже отрицательно качает головой. “Нет”. — Он говорит снова. — “Прошлой ночью я изменил ситуацию. Я облегчил жизнь тебе и Сущности. Почему ты должен страдать?” Эпик бросает на него удивленный взгляд, удивительно нежный, когда он качает головой. “Дрим, ну же. Ты не можешь приходить на помощь”. — Он пытался спорить, но это было единственное, в чём Дрим мог помочь. Одна из немногих вещей, которые он мог контролировать, почему от него не следует ожидать помощи. “Нет, я могу”. — Он сказал с той же твердостью, отказываясь так легко отступать. — “Послушай, я знаю, что Существу нужно есть или что-то такое”. — Он пожимает плечами. — “Но это не значит, что вы оба должны страдать из-за этого”. “Дрим“ — Эпик выдыхает его имя, его рот открывается, чтобы сказать что-то ещё, когда Дрим поднимает руку. Он кладет ладонь на висок Эпика, мягко посылая свою магию. Прикосновение не обязательно, чтобы Дрим использовал свою магию, он много времени играл с аурой и без этого, был вынужден, и это всегда было проще без прикосновения. Тем не менее, прикосновение сделало его магию сильнее, ему было легче общаться с другими, и это помогло его магии течь немного плавнее. Дрим всегда был тактильным, и этот факт был использован против него в гостиной. И всё же, здесь, прямо сейчас, когда его гладкая фарфоровая рука прижата к грубой кости черепа Эпика, Дрим чувствует покой. Он становится спокойнее, когда использует свою магию, особенно после того, как хорошенько выплакался, и он позволяет своей магии проникнуть в кости Эпика. Начальник шпионажа стонет и оседает на него, прежде чем вздрогнуть и взять себя в руки. Он смотрит на Дрима с удивлением, как будто не ожидал, что Дрим обладает такой силой, и трясет головой, чтобы прояснить разум. “А вот это интересный маленький трюк”. — Он размышляет. — “Ты можешь изменить настроение людей”. Большие золотистые глаза загораются, и он раздраженно вздыхает: “Не делай это странным”. — Он огрызается, прежде чем с горечью добавляет, уронив руку на колени. — “Вот почему я всегда был таким популярным”. Эпик замирает рядом с ним, и Дрим может почувствовать явный признак того, что УР разозлился, когда статическое электричество пробежалось по костям Дрима. Он чувствует его вкус на языке, нечеткий и непривычный, и он сглатывает, чтобы избавиться от привкуса. Эпик заставляет себя сдержаться, но рядом с Дримом он чувствует себя как-то прохладнее, и, когда он улыбается, эмоция не отражается в огоньках в его глазах. “Тем больше причин, по которым тебе не стоит тратить это на меня. Ты был вынужден подчиниться чужой воле”. — Он заставляет себя улыбнуться шире, и Дрим не верит ему, когда он добавляет. — “Кроме того, я в порядке”. Дрим хмурится, прищурившись, глядя на него. “Это похоже на одну из тех глупостей, которые, по мнению главы шпионажа, он должен сказать, но на самом деле это действительно глупо”. Брови Эпика приподнимаются, и долгое мгновение он смотрит на Дрима, всё ещё прижатого к нему. Дрим прямо смотрит в ответ, непоколебимый, несмотря на то, что его глазницы всё ещё зудят после того, как он хорошенько выплакался. Эпик раскалывается первым, то ли из-за того, что позволил Дриму победить, то ли потому, что после прошлой ночи он всё ещё был уставшим, Дрим не был уверен, но он усмехается, снова расслабляясь рядом с Дримом. “Ты упрямый”. — Он говорит, качая головой, но в его голосе нет злобы, только веселая мягкость. Издав мягкий звук, Дрим устраивается поудобнее рядом с Эпиком и расслабляется. “Да, хорошо. Кто-то должен позаботиться о вас, хулиганах”. Медленно расслабляясь, он кивает, напряжение медленно покидает его тело. Он откинул голову на макушку Дрима и тихо пробормотал: “Спасибо, Дрим”. Это такие лёгкие, простые слова, которые наполняют душу Дрима. Хочет, чтобы его поблагодарили, проявили признательность, снова стали относиться как к личности, и он сильно краснеет от мягких слов Эпика. “Не за что”. — Прошептал он, и эти слова были искренние. Прижимаясь к большому, но странно прохладному телу Эпика, он находит в нём утешение и задаётся вопросом, может быть, всё будет хорошо. В конце концов. “Но, чтобы ты знал, ты тоже хулиган”. — Эпик шепчет, слегка подталкивая Дрима, и это вызывает более широкую улыбку на его губах. Возможно, всё было бы хорошо. Возможно, Дрим мог бы быть счастлив здесь. В конце концов, у него появился новый друг, и он никогда не думал, что это случится снова. Он никогда не думал, что сможет снова улыбнуться или услышать, как кто-то так искренне поблагодарит его. Он не думал, что его когда-нибудь назовут хулиганом, и, возможно, с ним тоже всё будет в порядке. Прислонившись к начальнику шпионажа, Дрим закрывает глаза и, наконец, позволяет себе… Расслабиться. ~ Пробуждаясь ото сна, Даст приоткрывает глазницы и оглядывает большую кровать, разочарованный тем, что он был один. Он не должен был расстраиваться, ему нравилось спать больше, чем другим, имело смысл, что все остальные просыпались раньше него и уползали, давая ему поспать ещё немного. Позволить своему партнеру по постели поспать ещё немного было вежливым поступком, считавшимся бескорыстным. Тем не менее, он не может не быть разочарован тем, что Кросс, Эпик и Дрим оставили его одного в постели. Переворачиваясь на другой бок со вздохом, он хочет обдумать всё, что произошло прошлой ночью. Он хочет покопаться в том, что произошло, и действительно изучить все ужасные вещи, которые произошли. Эпика преследует Сущность, которая пожирает души. Она съедает его сон, когда не насыщается, и вызывает галлюцинации. Король сделал это с ним нарочно. Гастер вывихнул Кроссу бедро и избил его так сильно, что у него подбит глаз. Прошлой ночью тоже получилось что-то хорошее. Дрим извинился перед ним, и они помирились. Для них это было началом, шагом в правильном направлении. Для них это был шанс воссоединиться после таких резких слов и жестоких действий. Было много всего, что Дасту нужно было обдумать. Ему нужно было о многом подумать, разобрать по частям и доложить Найтмеру. Ему нужно было сказать Найту, что ему следует поговорить с Дримом, чтобы они могли раз и навсегда оставить эту дурацкую ссору позади и вернуться к чему-то, что было почти нормальным. Дасту нужно было о многом подумать и сделать. Тем не менее, это был первый раз, когда он проснулся один в теплой постели, без боли между ног и чувствуя себя в безопасности. Его окружал тяжелый мускус Кросса, тяжелый и шоколадный, и он стал неиссякаемым источником комфорта. Но в постели были и другие ароматы, которые окружали его, ароматы, которые баюкали его и приносили утешение. Легкий аромат Дрима, как свежесрезанные цветы в жаркий солнечный день. Как солнечный луч после долгой холодной зимы. Помимо Кросса и Дрима, у этого запаха более тяжелый аромат. Это землистый запах, в котором Даст не может разобраться. Достаточно тонкий, чтобы его почти не заметили рядом с более тяжелым мускусом Кросса, но, когда он уткнулся лицом в простыни, на которых они спали прошлой ночью, Даст почувствовал его запах. Он понимает, что это Эпик. Ещё один безопасный запах, который у него ассоциируется с Кроссом и помогает унять тревогу, которая пыталась заглушить его душу. Всё это помогает голосу его брата не звучать слишком громко в его голове и придает ему ясность, которую он часто теряет из-за слишком громких голосов, которые никогда не утихают. Он должен использовать этот момент ясности, чтобы подумать обо всем. Внимательно присмотреться к своим эмоциям и выяснить, что он на самом деле чувствует по этому поводу. Это было бы ответственным поступком. Тем не менее, в окружении стольких ароматов, которые он начал считать безопасными, в тепле постели Кросса, завернутый в его простыни, Даст не может заглушить жидкий жар, который внезапно наполняет его кости. Он удивлен, проснувшись с ощущением зуда и потребности, его экто призвано от ключиц до колен, и не помнит времени, когда он хотел сам призвать его. Задолго до того, как оказаться под нежной, любящей заботой Кросса, и после трех лет невыносимых пыток и боли, Даст просто потрясен, обнаружив, что чувствует себя в достаточной безопасности, чтобы освободить место для чувства нужды. Прошло так много времени с тех пор, как он вообще чувствовал себя подобным образом, и ещё больше времени с тех пор, как он был один, это чувство поразило его, в окружении безопасных ароматов, в самом безопасном месте в мире. Никто не причинил бы ему вреда в постели принца, никто не побеспокоил бы его, и они оставили его спать в свое удовольствие. В животе у него всё сжимается, душа трепещет от предвкушения, и он извивается на простынях Кросса. Еще рано, и Кросс довольно скоро отправится тренироваться самостоятельно. Эпик и Дрим не вернутся, и впервые за три долгих, несчастных года Даст остался наедине. Мгновение, чтобы отдышаться, мгновение для себя, и он отказывается чувствовать себя виноватым, когда тянется за подушкой Кросса, прижимая её к своему лицу. Запах принца тяжело ощущается в носу, как будто он всё ещё лежал в постели с Дастом, и внезапно даже его собственная одежда кажется ему слишком тесной. Слишком жарко, и он крепко сжимает подушку, когда просовывает руку под рубашку. Он ласкает тяжелую грудь, со вздохом пощипывая сосок, наслаждаясь ощущением удовольствия, которое пронеслось по его телу. Прошло так много времени с тех пор, как он получал удовольствие от чего-либо сексуального, и ощущение, как его собственная рука ощупывает себя, пощупывание мягкой искусственной плоти вокруг металлического стержня, вызвало у него шокирующую волну удовольствия. Его живот сжался, и он почувствовал, как во влагалище собирается влага, и возбуждение захлестнуло его. Прошло так много времени с тех пор, как он чувствовал что-либо отдаленно похожее на сексуальное возбуждение, и, прижав подушку Кросса к своему лицу, он отказался бороться с этим моментом. Это чувство было для него, и только для него, и на этот раз он собирался насладиться этим. Его пальцы скользят по животу, спускаясь ниже, пока не натыкаются на пояс брюк, и он засовывает руку внутрь. Возбуждение нарастало, его потребность росла, и, даже не прикасаясь к себе, он уже тяжело дышал в подушку Кросса. Аромат Кросса заполнил его череп, чувственный и мощный, как будто Кросс был повсюду вокруг него, и, если Даст закрывал глазницы, он мог притвориться, что тяжелое тело Кросса лежит поверх его собственного. Он мог притвориться, что тяжесть на его лице была грудью Кросса, и это была рука Кросса, которая касалась его так интимно. Тепло и электричество наполнили его кости, возбуждение нарастало, когда его рука скользнула ниже, чувствуя себя в безопасности в постели Кросса, окруженный ароматом Кросса, он прикоснулся к себе. Его пальцы скользят по шелковистым губам его влагалища, нежное прикосновение, которого никто не дарил ему годами, прежде чем его пальцы раздвинулись, пока он не нашел свой уже слегка набухший клитор. Ему это нравится, он хочет, чтобы это произошло. Он хочет испытать удовольствие, в котором ему так долго отказывалось, вернуть эту часть себя. И всё же, когда его пальцы прикасаются к чувствительному пучку нервов, на него будто кто-то выливает ведро ледяной воды. Раньше они держали его за горло и выжимали досуха. Он вздрагивает, как будто его ударило током, и вытаскивает руку из штанов. Они сгибали его пополам, прижимая колени к голове, когда врывались внутрь, и смеялись, когда он кричал, дрался и проклинал. У него холодеет всё внутри. Ошейник-подавитель потрескивал и лопался, выдерживая мощь его магии, когда его разум деградировал. Он садится, слёзы гнева жгут ему глазницы, внутри холодно, от ярости сводит внутренности. Его руки дрожат, и несправедливость всего этого заставляет его душу чувствовать тяжесть, а в голове его брат смеётся над ним. Это было несправедливо. Все это было несправедливо, только не тогда, когда у Даста наконец был тихий момент для самого себя, в безопасности после ужасной ночи, и всё это только для того, чтобы получить удар под дых от собственной гребаной травмы. Он крепко сжимает подушку Кросса, настолько крепко, что его маленькие пальчики впиваются в мягкую ткань, а кончики перьев выглядывают из дырочек, которые он в ней проделал. Ему хочется плакать, но всё, что он может чувствовать, — это ледяную ярость от несправедливости всего этого. Несправедливость, что даже после побега из ада, которым был Темпо, Даст не был по-настоящему свободен. Что часть его всё ещё была заперта там, внизу, в боли и страхе, и то, что с ним случилось, навсегда изменило его. Что он больше не мог наслаждаться даже этим аспектом себя, и это просто было несправедливо. Он кричит в подушку Кросса, обиженный и злой, и в груди у него всё сжимается, и он испытывает клаустрофобию, которая, как он думает, не имеет ничего общего с тем, что он уткнулся лицом в постель Кросса. Это было несправедливо. Он зол на себя, зол на всё, и его УР потрескивает в костях, а суставы загораются яростью. Его грудь сдавливает от гнева и ненависти, которые были достаточно горячими, чтобы сжечь его дотла, и никакого охлаждающего бальзама не было и в помине. Трудно дышать с такой ненавистью в душе, она душит его, и он чувствует порыв воздуха на своей щеке, когда ошейник, который дал ему Кросс, помогает выпустить яростную магию, которая накапливается в его крошечном теле. Он цепляется за это чувство и помнит, как Кросс учил его замедлять дыхание, контролировать свой гнев. Вдох на четыре. Остановка — семь секунд. Выдох на восемь. Это не высвобождает его ярость, весь его сдерживаемый гнев и невыносимо глубокую боль, но это помогает прояснить его голову. Это помогает сосредоточиться и разобраться в том, что ему действительно нужно. Ему нужна была стена. Ярость кипит в его костях, Даст перекидывает ноги через край кровати, швыряет подушку Кросса в стену сильнее, чем хотел, разрывая проколы, которые он проделал в своем гневе. Из разорванной подушки сыплются перья, но Дасту всё равно, и он сомневается, что Кросс рассердится. Не прямо сейчас. Он не чувствует горячих слёз на своем лице и даже не может представить, как он, должно быть, выглядит. Спотыкаясь, выходит из комнаты Кросса в крайнем расстройстве, и в тот момент всё это не имело значения. Всё, что имело значение, это добраться до взрывной стены Кросса. Спотыкаясь, он ковыляет в гостиную Кросса, ожидая найти её пустой этим утром, зная, что Кросс обычно уже внизу, в тренировочном зале. Он удивлен, обнаружив Кросса и Найтмера, его темный принц хватает Кросса за рубашку и тянет его вниз, так что он нагнулся и оказался на уровне глаз Найтмера. Рука Найтмера обхватила лицо Кросса, его пальцы нежно касались синяка вокруг глазницы, выражение его лица было напряженным от беспокойства. Кросс говорит мягким, нежным голосом, но Даст не слышит его нежных слов из-за шума в голове и тяжелого гнева в сердце. Он, вероятно, успокаивает Найтмера, что с ним всё в порядке, что прошлой ночью не произошло ничего плохого, и не было ничего такого, с чем он не смог бы справиться. Найтмер, кажется, не успокаивается от нежного шёпота голоса Кросса, и чем больше Кросс говорит, тем более расстроенным выглядит Найтмер. Дасту хочется посочувствовать за то, что он прервал то, что выглядит как напряженный разговор, а Найтмер выглядит таким расстроенным из-за синяков на лице Кросса. Тем не менее, Дасту прямо сейчас нужен кто-то, и ему нужна стена. “Кросс?” — Его голос дрожит от гнева и обиды, и он даже не может объяснить им, что произошло. Они оба поворачиваются, чтобы посмотреть на него, когда он называет имя принца, и на их лицах появляется беспокойство. — “Ты можешь отвести меня к стене?” Его голос скрипит от эмоций, которые он не может сдержать, и ошейник снова пускает клубы дыма, выплескивая всю его ярость, которая просто не перестает накапливаться из-за несправедливости всего происходящего. “Даст”. — Найтмер обеспокоенно шепчет его имя, отпуская лицо Кросса, чтобы он мог приблизиться к нему. — “Ты в порядке? Что случилось?” Тонкие руки Найтмера обвиваются вокруг него, и Даст жаждет прикосновений. Ему нужно обнимать и чтобы его обнимали, и он получил эти нежные чувства. Его руки обвились вокруг талии Найтмера, и он крепко сжал её, уткнувшись лицом в грудь Найтмера. “Могу я воспользоваться стеной?” — Прошептал он в ребра Найтмера дрожащим голосом, прерывистым дыханием, трясущимися руками. Зубы Найтмера касаются его лба, и его руки сильнее сжимаются вокруг Даста, когда он смотрит на Кросса. Даст крепко сжимает его, боль исходит из его души, заставляя его чувствовать тяжесть. “Да”, — прошептал Кросс. — “Да, ты можешь её использовать, Даст”. — Длинными шагами Кросс подходит к ним двоим, и протягивает руку к Дасту ладонью вверх. — “Пойдем, выпустим пар”. — Он пообещал, его голос был мягким, а брови озабоченно нахмурены. Дрожащей рукой Даст тянется к руке Кросса, позволяя своей маленькой вложить её в большую руку Кросса. Его мелодия магии согревает, она наполнена мощью, которая превзошла бы мощь Даста, и он всегда, всегда такой нежный. С Кроссом он в безопасности. Кросс безопасен. Он в безопасности, когда ему больно, и знает, что Кросс позаботится о нём. Он позволяет Кроссу увести его от Найтмера, и, несмотря на несправедливость всего этого, это бальзам для его измученной души. Все было бы хорошо, пока Кросс был рядом, чтобы позаботиться о них. Он позволяет Кроссу увести его от Найтмера, распространяя это чувство по его груди, и он никогда не чувствовал себя в такой безопасности, как когда прижимался к большому телу Кросса. Находясь в безопасности, даже в гневе, Даст позволяет Кроссу срезать путь и знает, что с ним всё будет в порядке. ~ “Хочешь поговорить об этом?” Лицо Даста сильно краснеет, когда Кросс задает этот вопрос, и он тут же отрицательно качает головой. Он не знает, как сказать принцу, что пытался мастурбировать в его постели, когда на него нахлынули плохие воспоминания о времени, проведенном у Темпо. Он смущен, чувствует себя глупо и не хочет продлевать свои дерьмовые чувства. Его бесит, что он больше не может даже получать удовольствие от прикосновений к себе без жестоких воспоминаний о худших моментах своей жизни. Без чувства ужаса и плохого отношения к себе, и он ненавидит то, что после того, как облако гнева рассеялось, он просто почувствовал себя грязным. Он удивлялся, как Кросс вообще мог прикасаться к кому-либо из них, учитывая, сколько грязи осталось на их телах. Тем не менее, Кросса, казалось, никогда не волновало, сколько раз другие помогали себе их телами, и всегда казалось, что он был рядом, когда они нуждались в нем больше всего. Их защитник, их доверенное лицо, и он изо всех сил старался не подвести их, когда это было важнее всего. Как сейчас. “Всё в порядке”, — говорит ему Кросс, который никогда не совал нос в страхи их прошлого и позволил бы им прийти к нему, если бы они были готовы. Он знает, что Найтмер кое-что рассказал Кроссу, и Кросс увидел достаточно на его вечеринке по случаю выхода в свет, но всё же. Даст ценит, что он не настаивает на ответах, и Даст не уверен, что пока может говорить об этом. Время, проведенное у стены, пошло ему на пользу. Он выплеснул весь сдерживаемый гнев и разочарование, пока не начал задыхаться и всхлипывать, полностью лишенный всякой борьбы и эмоций. Кросс также обнимал его, позволял ему рыдать и выкрикивать свой гнев и разочарование, и ни разу не высмеял и не осудил его. Он просто держал Даста в расстроенных чувствах, крепко держал его, пока тот кричал, а потом ему больше нечего было дать. Теперь у него болит голова, а глазницы саднят от того, как сильно он плакал, но он чувствует себя легче, когда они возвращаются в свою комнату. Кросс сказал, что прогулка поможет ему немного успокоиться, и Даст не стал с ним спорить. Он крепко держал Кросса за руку со странным чувством тяжести в груди, и он не знал, что чувствовать. Смущенный, униженный, конечно, и усталый. Он просто очень, очень устал и хочет забраться обратно в кровать Кросса и уснуть. Может быть, он смог бы убедить Найтмера или Дрима вздремнуть с ним, отдохнуть ещё немного и дать отдых своему усталому телу. На душе у него тяжело, мир немного серый, и он всё ещё не может справиться с разочарованием, которое тяжело поселилось в его душе. Почему у него просто не могло быть этого снова? Почему Темпо должен был уничтожить всё, что ему когда-либо нравилось и было дорого. Почему он даже просто не смог вернуть себе свое тело? Он хотел бы поговорить с Киллером. Он бы знал, что сказать. Кросс снова сжимает его руку, большую и сильную, и Даст жалеет, что не может просто сказать ему, что было не так. Что он отчаянно хотел вернуть себе эту маленькую частичку себя. Что он хотел снова почувствовать себя хорошо и вспомнить, как приятно быть желанным. Он хотел быть чьим-то партнёром, а не игрушкой. Он хотел снова стать человеком. Замыкаясь в себе, чувствуя себя хуже, чем за последние недели, он тихо следует за Кроссом по коридорам замка. Почему они просто не переместились обратно? Подняв глаза, когда Кросс тихо повёл его по коридорам замка, направляясь обратно в их комнату, Даст понял, где они находятся. Именно здесь Кросс прижал Даста к стене, чтобы изобразить поцелуй, чтобы обмануть своего отца и заставить его подумать, что выпущенная магия Даста была небольшим землетрясением. Казалось, что это было так давно, как будто это была другая жизнь, хотя на самом деле прошло всего несколько недель. Начало весны, и уже прохладная погода потеплела к началу лета, и так много всего произошло за такой короткий промежуток времени. Кросс стал так много значить для него в то время, его надежный, непоколебимый принц, и, возможно, Даст смотрел на всё это неправильно. Депрессия и ощущение серости никуда не делись, но, возможно, Даст пытался давить на своё тело слишком быстро. Пытался взять от себя слишком много, слишком быстро, но Кросс помог им во всём остальном, так почему бы не помочь и с этим? Он помог бы Дасту прийти в себя, хотя бы немного, если бы только у Даста хватило смелости попросить. Он резко останавливается, Кросс встаёт на месте вслед за ним и хмуро смотрит на своего маленького друга по гарему. Даст чувствует на себе свет глаз Кросса, прежде чем они переключаются на пустую стену и обратно на Даста. “Всё в порядке?” — Медленно спрашивает он, ни разу не отпуская руку Даста, даже когда тот пристально смотрит в стену. Даст хмурит брови, и в животе у него клубится предвкушение. Он не был готов к сексу, даже близко к этому, но он думает, что готов к этому. Поворачиваясь, чтобы посмотреть на Кросса, Даст заставляет себя выпрямить спину, так что он встает во весь рост, хотя всё в нем кричит о том, чтобы быть маленьким. Пригнуться и стать невидимым. “Я хочу, чтобы ты поцеловал меня”. — Твёрдо говорит он, убедившись, что его намерения были хорошо известны. — “Здесь. Прямо сейчас. У этой стены”. Он наблюдает, как глазницы Кросса расширяются от удивления, прежде чем они щурятся в замешательстве. “Что?” Это не немедленный отказ, и имеет смысл в том, что Кросс ищет объяснение, но в своём искаженном расстройстве Даст съеживается, как будто ему дали пощечину. Он воспринимает это как отказ, когда ему нужно восторженное «да». “Я хочу, чтобы ты поцеловал меня”. — В этот раз просьба звучит менее уверенно, менее смело, и он презирает злые, обиженные слёзы, которые покалывают ему глазницы. Кросс делает паузу, его зубы щёлкают, пока он размышляет, и от его молчания Дасту становится ещё хуже. Он чувствует себя неловко, как будто сделал что-то не так, как будто он был грязным, и он задается вопросом, почему Кросс вообще захотел прикоснуться к нему. От смущения он пытается вырвать свою руку из руки Кросса, но Кросс не осмеливается отпустить. “Даст”. — Он произносит его имя болезненно мягко. — “Я не знаю, хорошая ли это идея прямо сейчас”. Слова выходят настолько осторожными и нежными, насколько Кросс может их произносить, но отказ причиняет боль, и он ненавидит то, как слёзы скапливаются в глазницах и стекают по лицу. Он замирает рядом с Кроссом и перестает пытаться освободиться, когда его плечи сжимаются вокруг его шеи. Внутри у него холодеет, и он слышит голос Темпо и жестокий смех Сэмюэля. Конечно, Кросс не захотел бы прикасаться к кому-то настолько грязному, как он. “Ты очень расстроен, и я не воспользуюсь этим”. — Кросс сказал мягко, и обещание души, которое связывало их, тепло запульсировало в груди Даста, пытаясь успокоить, пытаясь утешить, когда Даст чувствовал только холод и боль. Слёзы стекают по его подбородку, и он ненавидит себя. Он ненавидит то, что с ним сделали, и то, как он всех подвел. “Я больше не хочу чувствовать себя плохо”. — Он справляется с комком в горле, и его зрение затуманивается от слёз. “Что ты имеешь в виду?” — Он слышит, как Кросс спрашивает, замешательство в его голосе настолько сильное, что его слышно даже за пределами их комнат, и от его слов дрожь пробегает по маленькому телу Даста. Он слегка икает, всхлипывает и очень пристально смотрит в пол, когда тихо говорит. “Я больше не хочу чувствовать себя плохо”. — Он говорит снова, стараясь, чтобы слова выходили плавно, хотя всё, чего он хочет, это свернуться в клубок и никогда больше не выходить. “Я хочу. Быть желанным. Я хочу. Я больше не хочу чувствовать боль”. — Ему трудно подбирать слова, и он захлебывается ими. — “Мне всё время больно, и я не хочу этого. Я хочу чувствовать себя хорошо. Я хочу вспомнить, каково это — чувствовать себя хорошо. Я хочу снова быть желанным”. Слова начинают вырываться немного легче, и Кросс всё это время молчит рядом с ним, сжимая его руку. “Я больше не хочу быть шлюхой Темпо. Я хочу быть твоим другом по гарему”. “Ты — мой друг по гарему”. — Быстро сказал ему Кросс, и Даст действительно услышал огорчение в его голосе, и это заставило его ещё глубже уйти в себя. — “Ты мой.” — Он говорит собственнически, с такой страстью, что Даст почти поверил, что он может принадлежать Кроссу. “Я недостоин быть твоим”. — Шепчет Даст, неуверенность съедает его заживо. — “Я грязный. Я грязная шлюха Темпо, даже если ты забрал меня. Это всё, что я есть.” — Произнесенные шёпотом слова слетели с его языка с пугающей легкостью, и он не осознавал, что именно это он чувствовал по отношения к себе, пока не сказал это. Его ненависть к себе росла, и стало понятно, почему Кросс не хотел его целовать. Большой палец Кросса немедленно оказывается у него под подбородком, побуждая его поднять взгляд, и Кросс хмурится, заметив сильное расстройство на лице Даста. Крупные слёзы катятся по щекам Даста, его губы дрожат, и он беспомощно смотрит на Кросса. Великий принц вздохнул, достал из инвентаря носовой платок, чтобы вытереть лицо Даста. Его прикосновения нежны и осторожны, его слова мягки, когда он говорит: “Мне неприятно видеть тебя таким расстроенным, Даст”. Он со вздохом качает головой. — “Однажды я найду способ сделать жизнь Темпо настолько невыносимой, насколько это возможно, за всё, что он тебе сделал”. — Это решающая клятва, обещание мести, в которое Даст так отчаянно хочет верить. “Ты не грязный”. — Кросс ругается, осторожно вытирая лицо. — “Ты не шлюха Темпо, ты никогда ею не был. Ты был его пленником, а теперь ты мой. И я буду заботиться о тебе, и любить тебя, и никому не позволю говорить тебе обратное”. Даст чувствует, как его захлестывает горячий прилив эмоций, и он смотрит на Кросса с шоком. “Ты любишь меня?” — Его голос срывается, и ему так отчаянно нужно верить, что он всё ещё привлекателен. Кросс замирает, сам не понимая, что он только что сказал, и знает, что это могло бы стать трагическим шагом, если бы Даст не был готов это услышать. И всё же он отчаянно пытается. Такой, такой отчаянный. “Кросс?” — Его голос срывается, когда он произносит имя принца, и страх исчезает с лица Кросса, а его напряженные плечи расслабляются. “Да”. — Твердо говорит он. — “Конечно, люблю. Я очень люблю тебя, Даст, и мне очень жаль, что судьба свела нас вот так, но я не позволю ничему другому снова причинить тебе боль”. Даст может только смотреть на него, потрясенный до глубины души тем, что кто-то всё ещё может любить его, и его кости стучат так сильно, что они оба слышат это. Он хочет сказать это в ответ, но не может выдавить слова из-за кома, застрявшего у него в горле. Кросс, похоже, не возражает и просто мягко спрашивает: “Ты уверен, что это то, чего ты хочешь?” Он делает это, отчаянно. Чувствовать что угодно, кроме боли, вернуть хотя бы эту маленькую частичку себя, и он кивает «да», даже когда на душе тяжело. Кросс кивает в ответ, его голос мягок: “Хорошо”. — Он шепчет, боясь испортить этот приятный момент, убирая платок обратно в инвентарь, и обе руки опускаются на бедра Даста. Руки принца такие большие, что, когда он хватает Даста у пояса, его большие пальцы могут касаться передней части таза, а пальцы — задней. У Даста перехватывает дыхание, и его осторожно отталкивают назад, пока его позвоночник не вдавливается в каменную стену. “Я остановлюсь”, — торжественно обещает Кросс, — “если ты попросишь”. Даст верит ему, когда он так говорит. Он бы не поверил никому другому, но он верит Кроссу и кивает, что понимает. Остатки его возбуждения проникают в его кости, вялые и прохладные, и он не перестает сердиться, когда касается его щеки с нежностью, на которую не должно быть способно его крупное тело. Он склоняется над Дастом, опираясь о стену другой рукой, одновременно приближая его лицо к своему, пока их рты не оказываются в миллиметре друг от друга. Они дышат сладостью, и это странно интимно, даже больше, чем тело Кросса, плотно прижатое к нему. В груди Даста становится тепло, немного освобождая от невыносимой боли, которая была заперта внутри, и он просто так сильно хочет этого. Он видит, как Кросс выискивает на его лице какие-либо колебания, что-нибудь, что могло бы подсказать ему остановиться, и, несмотря на смятение и боль, Даст отчаянно хочет, чтобы Кросс поцеловал его. Сокращая небольшое расстояние между ними, Кросс прижимается зубами к зубам Даста в легком, нежном поцелуе, его глазницы трепещут, закрываясь. Поначалу это был нежный, целомудренный поцелуй, что-то такое осторожное и сладкое, Кросс целовал его так, словно лелеял Даста. Тихо вздыхая, Даст закрывает свои глазницы и медленно отвечает на поцелуй. Его язык, горячий и влажный, облизывает рот Кросса, прося войти, и он глубоко удивлен, когда Кросс раздвигает свои зубы. Он просовывает свой язык в рот Кросса, впервые пробуя его на вкус, и он так прекрасен, как Даст и предполагал. Он согревает Даста до глубины души, немного успокаивает внутреннюю боль, когда Кросс целует его в ответ, и его охватывает любящее, защитное намерение. Даст знает, что это его не исправит, что то, что с ним сделали, навсегда изменило его. И всё же, исследуя рот Кросса, позволяя своему языку переплетаться с языком принца, он думает, что сможет с этим смириться. Он думает, что однажды с ним снова всё будет в порядке. Целуя Кросса, Даст улыбается в ответ на их поцелуй, его руки поднимаются, чтобы схватить его там, где они приземлились, и он прижимает принца к себе. Они нежно целуются в холле замка, Кросс следует за Дастом, и изливает все свои любовные намерения в его маленькое тело. Поцелуй Кросса — это маленький шаг к тому, чтобы вернуть себе удовольствие, и даже когда слёзы текут по его лицу, он знает, что Темпо не сможет отнять это у него. Он знает, что он в безопасности, и Кросс прекратит, когда его попросят, и это только наполняет душу Даста намерением любви. Он не готов произнести эти слова, но надеется, что Кросс поймет их, поскольку Даст углубляет их поцелуй, отчаянно облизывая его рот, и впервые за действительно долгое время наслаждается, позволяя партнеру овладеть им. Я тоже тебя люблю. ~ К тому времени, как они возвращаются в комнату Кросса, к Дасту возвращается бодрость духа, и он чувствует себя немного увереннее, чем когда проснулся. Он чувствует себя легче, счастливее, и Кросс рядом с ним не может перестать улыбаться. Он слегка держит руку Даста, проводя большим пальцем по костяшкам пальцев, иногда приподнимая их, чтобы с улыбкой запечатлеть поцелуй на их кончиках. Это было похоже на то, что в принце открылся новый уровень привязанности, и Кросс, казалось, отчаянно хотел нежно прикоснуться к нему теперь, когда Даст дал на это хоть какое-то разрешение. От этого ему становится тепло и кружится голова, его эмоции превращаются в жёсткое йо-йо, которое оставляет его измотанным, и он собирается вздремнуть после завтрака. Они оба останавливаются, когда заходят в комнату Кросса, смущение заставляет их обоих нахмуриться, обнаружив за завтраком у Кросса и Дрима, и Эпика, но напряжение быстро покидает тело Кросса. Между ними нет враждебности, даже когда Дрим смущенно опускает голову, и это было, по крайней мере, начало. Шаг в правильном направлении для всех них, и Даст тоже испускает тихий вздох облегчения. Или он хотел его выпустить, пока Найтмер не повернул кислое лицо к Кроссу: “Твой отец вывихнул тебе бедро прошлой ночью!” — Выплевывает он, и яростный румянец возвращается на лицо Кросса. Даст хихикает и быстро убегает, расцепляя их пальцы, чтобы укрыться рядом с Хоррором. Есть одно кресло, которое остается мучительно пустым. Кросс бросает свирепый взгляд на Эпика, его лицо в синяках и побоях, а принц выглядит невеселым: “Я не могу поверить, что ты сдал меня”. — Он обвинил. Эпик просто ухмыляется, наблюдая, как Кросс садится между ним и Найтмером за их завтраком, а начальник шпионажа ставит локти на стол, с усмешкой опуская подбородок на руки. “Я не могу поверить, что ты думал, что Найтмер не вытянет из меня то, что случилось с твоим лицом прошлой ночью”. Кросс выглядит невозмутимым, хотя в его глазах не было жара, а его рога остаются холодными. Эпик выглядит самодовольным, а у Найтмера всё то же кислое выражение лица. “Ты присоединишься к нам на завтрак, Эпик?” — Застенчиво спрашивает Даст, беря Хоррора за руку, и позже он скажет любовнику, что ему удалось поцеловать принца. — “Или ты всё ещё сыт?” В глазах Эпика загораются огоньки, и он выглядит довольным: “О, боюсь, всё ещё сыт”. “По-видимому”. — Найтмер шипит, выглядя так, словно откусил лимон, и его настроения достаточно, чтобы заставить Дрима захихикать. Дрим не уклоняется от кислого взгляда своего брата, сдерживая улыбку, и это было началом. Шаг, и Даст вздыхает с облегчением. Может быть, они все могли бы быть счастливы здесь. Может быть, у них всё было бы в порядке, когда они все устроятся. Как только Дрим наладит отношения, они начнут работать над Киллером. Он злой и замкнутый, и ему понадобится вся их помощь, чтобы успокоиться. Было бы проще, если бы у них появился Дрим под рукой, и Даст был уверен, что с помощью главы шпионажа он вытянет Киллера. Ухмыляясь, он слушает, как они препираются, его душа полна и расслаблена, а во рту всё ещё вкус принца. С ними всё будет в порядке. Даст был уверен в этом. Согретая Кроссом, его душа полна нежности и любви, которую он держал для монстров за этим столом, Даст налегает на завтрак и чувствует себя хорошо, впервые за очень долгое время. В кои-то веки кто-то за пределами их группы выбрал его, а не его тело, и это заставило Даста почувствовать себя по-настоящему хорошо внутри. На этот раз с ними всё будет в порядке. ~ … На этот раз Киллер был совсем один. Никого не было ни за его спиной, ни рядом с ним, и его бросили те, кто был ему дороже всего. На этот раз его оставили позади, заменив лучшим, более сильным защитником. На этот раз он им больше не был нужен. Провал. Неудачник. Грязная канализационная крыса, которой вообще не следовало появляться в замке. Жалкий. Грязный. Использованный. Никто. Он был абсолютно никем. Он с трудом сглатывает, чувство вины съедает его заживо, когда он думает о том, что сказал Дрим. О том, что он сказал Найтмеру, и о том, как легко он потерял их расположение. Он думает о том, как подвёл их всех, и имело смысл только то, что они цеплялись за более сильного, лучшего защитника. Имело смысл, что его заменили. От обретения смысла переносить это было ничуть не легче, и он пожалел, что не может просто лечь и никогда больше не просыпаться. Его душа тает у него между пальцев, заставить её сохранить форму становилось всё труднее и труднее. Его душа, похожая на цель, выглядела в его руках как крысиное гнездо, а магия струнами струилась между его пальцами, дестабилизируясь и ускользая. Словно рвутся красные нити судьбы, каждая из которых уводит его всё дальше и дальше от любимых, пока от него ничего не останется.   Хлопок           Хлопок                     Хлопок                               Хлопок                                         Хлопок   Хлопок. Пока его не станет. На этот раз Киллеру было всё равно, был он или нет. ~ Плавник