War on Love (Royaul AU)

Мир тускнеет и светлеет в ужасающем калейдоскопе яркого света и мрачнейшей темноты. Его одурманенный болью разум не может понять, что с ним происходит, из-за жидкого огня, проходящего через его тело, и мир вокруг него проясняется до болезненной точки яркого, раскаленного добела света. Настолько яркий, что у него болят глазницы, но он не может закрыть лицо из-за рук, привязанных к столу. Не то чтобы имело значение, сможет ли он. Яркость была в его голове, и даже, если бы он мог прикрыть глазницы, это не имело бы значения. Так же быстро мир потускнел и погрузился во тьму. Настолько трудно было увидеть, что Эпик был уверен в потере зрения, и что он никогда больше не сможет видеть после того, как стал свидетелем такой глубокой чернильной пустоты. Конечно, только для того, чтобы слепящий свет вернулся. Все это в его голове, его разум трясётся, пытаясь осмыслить боль, пронизывающую каждый дюйм его тела. От макушки головы до кончиков пальцев ног казалось, будто его окунули в кислоту и сняли защитный слой внешней кости. Он чувствует себя лишённым кожи, как будто он состоит только из губчатых внутренних костей своего тела, и все внутри кажется нестабильным. Извивающийся, как желе, и неустойчивый, как новорожденный жеребёнок в поле. Боль огромна, настолько сильна, что она выбрасывает из воды всё, что когда-либо с ним делали, и даже удар кнутом по его спине, который расколол фальшивую кожу, не был таким ужасным. Он задыхается, изо рта идёт пена, его магия густая и пенится, когда он трясется, и над головой снова вспыхивает яркий свет. Элементаль убирает руки с его черепа, и Эпик безвольно падает на твердый металлический стол, к которому его привязали. После этого в голове у него звенит, тело болит, и он обвисает, когда электричество, проходившее через него, внезапно обрывается. Элементаль у его головы ухмыляется. Она — злобное существо, её тело состоит из силы и энергии, и когда она улыбается ему сверху вниз, это выглядит некрасиво. “В каком направлении движется армия?” — Пропел новый голос, сладкий и мягкий, и человек, казалось, почти сочувствовал, когда улыбнулся Эпику. Это, конечно, ложь, причем плохая, и Эпика научили лгать ещё лучше ещё до того, как его возраст стал двузначным. “Армия?” — Он хрипит и кашляет, и у него болит грудь от простого дыхания. Человек кивает, его улыбка всё ещё искренна, но Эпик видит его насквозь. Им просто нужно продержаться ещё день или два, и леди Ториэль отправит их на Голгофу, вытащив их отсюда. Они даже не подозревали, что за ними шла армия. Его язык казался толстым и тяжелым во рту, сухим после того, как его снова и снова били током, и требовалось время, чтобы увлажнить рот, чтобы он мог говорить. Он сильно кашлял, пытаясь очистить дыхательные пути, и хотел убедиться, что они оба услышали то, что он сказал. “Армия.” — Он прохрипел, глядя на человека с самым жалким и беспомощным выражением лица, которое только мог изобразить, его слова были слабыми, когда он говорил, — “у твоей мамы дома.” Человек моргнул, глядя на него, его брови нахмурились в замешательстве, когда он услышал ответ. Это увлекательно, единственное, что может быть у Эпика на какое-то время, и он борется с ухмылкой, когда добавляет: “Да, мы слышали, что у неё была сделка «два по цене одного».” Человек смотрит на него сверху вниз. Эпик смотрит в ответ. Он ломается, ничего не может с этим поделать, вся ситуация слишком нелепа, и он тратит время, считая секунды, которые нужны человеку, чтобы понять то, что он имеет в виду. Он считает до восьми, прежде чем лицо человека омрачается от ярости. Он хватается за голову Эпика. Скелет обмякает, позволив человеку поднять его череп со стола, только чтобы затем тот ударил им достаточно сильно, чтобы металл задребезжал. Голова Эпика кружится, в глазах тускнеет, но он все равно смеется. “Идиот”. — Он хрипит между болезненными приступами смеха, от которых у него болят бока. “Заключенных по голове не бьют.” — Его слова невнятны, а в черепе звенит. — “Это просто де-де-дезориентирует меня, и я не могу ответить на твои чёртовы тупые вопросы.” “Замолчи!” — Человек шипит, и Эпик ухмыляется, когда понимает, что задел его за живое. “Ты ужасен в этом”. — Он добавляет, качая головой, чтобы развеять туман. — “Это был худший допрос на свете.” Кулак человека с силой ударяется о ребро, раздается ужасный хруст, и под рубашкой застревает ощущение чего-то теплого и влажного. Каждый вздох — это огненная буря в его грудной клетке, горячая и болезненная, и он чувствует, как осколки трутся друг о друга при каждом малейшем движении. “Вот и всё, чёртова репа.” — Он смеется, хотя от боли у него помутнело в глазах. — “По крайней мере, на этот раз я могу, чёрт возьми, говорить”. Это было нормально. Его отец заставлял его переживать и похуже. Теперь он почти благодарен за это. Он сильно хрипит и не сопротивляется человеку, когда его хватают за лицо, крепко сжимая. “Где армия!” — Он выплёвывает снова, плевок забрызгивает лицо Эпика, но он не может заставить себя так сильно волноваться об этом. Он ничего не говорит и просто ухмыляется разочарованному шуму человека, лежащего совершенно безвольно и поддающегося ярости: “Отвечай мне!” — Бранится он, — “ты, мерзавец!” “Как я должен отвечать тебе?” — Удивляется Эпик, его ухмылка всё ещё яркая, — “когда ты сказал мне заткнуться. Ты не очень хорош в этом, даёшь мне запутанные сигналы. Сначала говори, потом заткнись, может вам стоит позвать кого-то, кто знает, что делает?” — Спрашивает он так мягко, как будто говорил о погоде, а не подстрекал следователя причинить ему ещё больше вреда. Удар слева ожидаем, и его бормотание «Что я сказал насчет удара по голове» игнорируется, и человек пытается задушить его, схватив за горло. Эпик смеётся, у него нет горла, которое можно было бы задушить, и ему не нужно дышать, как людям. Он просто подыгрывал, потому что монстрам с плотью было некомфортно, когда он этого не делал. “Где армия!” — Рявкает он снова, и Эпик не может сдержать ухмылку. “Я сказал тебе.” — Он взвизгивает, в его голове звенит, — “они все дома у твоей мамы.” — Человек сжимает шею крепче, и Эпик не сдерживается от дополнения. — “Там много парней и сделка «Два по цене одного» слишком выгодная, чтобы от неё отказаться” Человек отпускает его, пристально глядя на него. Его голос холоден и бесстрастен, когда он говорит: “Ударь его снова. Сильнее в этот раз. Перемешай все мозги, которые у него ещё есть в голове.” Он ухмыляется, широко и кроваво, и не сопротивляется рукам, которые скользят так же нежно, как прикосновения возлюбленного, по обе стороны его черепа. “Ты так плох в этом.” — Смело говорит он человеку, глядя прямо на него с широкой понимающей ухмылкой, прежде чем самая шокирующая боль снова пронзит его тело. Он поджимает язык, чтобы не прокусить его ровно пополам, и его когти сжимаются, когда через него проходит энергия. Он выгибается от стола с влажным булькающим звуком, пока только его затылок и пятки ног не касаются стола. Он ничего не может сделать, чтобы остановить это. С этим невозможно бороться, и он ненавидит то, как строгий, холодный голос отца эхом звучит в его голове. Терпи, Эпик. У тебя нет такой роскоши, как проигрыш. Это не так уж и больно. Боль — это игра разума, не более того. Перестань плакать, я не зря потратил годы, воспитывая тебя, чтобы ты сдался сейчас. Он делает то, что делал всегда, то, чему его научили. Его единственная работа, что была превыше всего. Он терпит. ~ Его тяжелые ботинки скрипят по полу, когда они волочат его. Чтобы удержать его под руками, нужны двое, поскольку Эпик не может подставить под себя ноги. Он не борется с ними, он знает, что в этом нет смысла, и позволяет им тащить себя за ними. Его череп припадает к груди, слова невнятны, он насмехается над ними, его ухмылка кривая и усталая. “Вы, ребята, реально отстойны в этом.” — Его слова тихие и сливаются воедино. — “У меня сотрясение мозга, как я могу теперь ответить на ваши вопросы? Я имею в виду. Реально. Вы, ребята, отстойны. Супер отстойны.” Охранники ничего не говорят, просто молча тащат его обратно в камеру, не обращая внимания на его едкие, смешные слова. “Имею в виду.” — Он не прекращает. — “Ну же. Как можно так ужасно делать свою работу? Я имею в виду, правда. Я видел, как дети Айронфоллза справляются со своей задачей лучше, чем вы. Да боже, я справлялся с работой лучше вас, когда был вдвое моложе.” Они тащат его мимо других заключенных, каждый из своего отделения, выглядящих несчастными и испуганными. Все они были молоды, впервые отправились на фронт и были рады служить под началом принца и его окружения. Тем не менее, ошибки случаются, и на войне это означало вашу жизнь. Им повезло, что они ещё дышали, и задача Эпика заключалась в том, чтобы поддерживать их мотивацию. “Вы, ребятки, реально сосёте.” — Невнятно бормочет он. — “Вы даже не задали нормальных вопросов. Не моя вина, что вам не понравился ответ.” — Они не собирались умирать от страха и съеживания, и, если бы им пришлось так коротать время, что ж, Эпик сделал бы это на ногах и с ухмылкой. Они тащат его глубже, в камеру для двух заключённых, минуя камеру Эррора, и даже когда он смотрит на Эррора в поисках травмы, Эпик не прекращает поток словесных оскорблений, которые он им бросил. “Ребята, вы отстой, вашим мамам было бы стыдно. Не можете даже получить информацию от чёртового ребенка.” Эррор на его стороне, его глазницы полуоткрыты, и он странно дышит. Они мудро держали его под наркотиками после первых двух часов, когда поняли, что ему не нужна магия, чтобы пользоваться нитями. Странная аномалия сделала его быстрым и опасным, и он уничтожил дюжину охранников, прежде чем им удалось его остановить. Ему даже почти удалось выбраться на свободу, и, если бы он это сделал, он мог бы вернуться в их военный лагерь и сообщить об их местонахождении. Потребовалось целое отделение, чтобы просто замедлить его, и почти целый взвод, чтобы остановить. Эррор не был таким сильным, как принц, да и не должен был быть, но он был гораздо более смертоносным с этими синими нитями, которые резались, как колючая проволока. После этого его держали под постоянным наркотическим воздействием. И всё же, он жив, и это всё, что имело значение, и задача Эпика заключалась в том, чтобы сохранить его таким. Он не сражается с ними, когда они тащат его мимо Эррора, а затягивают его глубже в гауптвахту, пока он не увидит свою камеру. Он не один, и Эпик не уверен, было ли это дурацкой идеей с их стороны или нет, но его присутствие достаточно успокоило принца, чтобы он казался под контролем. Это была полная чушь, и они, похоже, даже не осознавали, что только ещё больше разозлили Кросса. Он ухмыляется, когда только видит, как кулаки Кросса сжимают толстые металлические прутья их камеры, ожидая его возвращения. Он воплощение ярости, ожидающий внутри сырой, прохладной камеры, ожидающий возвращения Эпика. Ошейник-подавитель на его шее светится красным, агрессивным цветом, и молодой принц не вздрагивает, когда они вытаскивают Эпика в поле зрения. Его УР, подавленный до тех пор, пока Кросс не почувствовал тошноту от ярости и гнева, беспомощно гудел в костях, магия отрезала его от всей его силы. Грубая, ужасная магия трещала в его суставах и пальцах, но в остальном она была совершенно бесполезна для Кросса. Он пристально посмотрел на них, пока они тащили Эпика к двери, холодный и злой, и он был ещё больше похож на Гастера, чем Эпик мог бы когда-либо заметить. Не осталось ничего от того доброго, милого принца или гениального тактика, которого так старался сохранить Эпик, и всё, что стояло на месте его лучшего друга, — это холодный, бесчувственный будущий военачальник. Оружие Айронфоллов и его бесчувственный взгляд нервирует даже Эпика. Свет глаз Кросса следует за ними, пока его тянут к двери, его большое, коренастое тело неподвижно наблюдает за ними, и Эпик пытается оценить, как он себя чувствует. Он избит, на левой стороне лица уже появился красивый синяк, а под правой глазницей появился новый шрам. Тот, кто нанес ему рану, напал на него с таким намерением, что это окрасило свет в его глазах, и шрам стал блестящим, яростно-красным. Свет его глаз больше не был снежно-белым, а стал кроваво-красным, ярким и пугающим, и с его устрашающим хмурым взглядом Эпик мог видеть будущего военачальника на своём месте. Он скорбит по своему лучшему другу. Кросс рычит, когда они приближаются к двери камеры, и один из охранников, наконец, говорит насмешливыми и гадкими словами: “Назад.” Огоньки глаз Кросса исчезают, его руки сжимают прутья клетки, и он скалит на них зубы. Все признаки агрессивности разъяренного монстра, чей УР оседлал его же, но пока этот ошейник-подавитель оставался на его горле, они были в безопасности от всей магии, которой обладал Кросс. В безопасности от Кросса, но не от острого языка Эпика. “Вы, ребята, отстой,” — пробормотал он, — “вы даже не можете запугать семнадцатилетку”. — Он рассмеялся, покачиваясь между ними, и его голова закружилась. — “Вы отстой, даже хуже мам моих мучителей.” Они игнорируют внезапный удар, жестко встряхивая Эпика, отчего его череп колышется, словно тюльпан на ветру, и его пустой желудок скручивает. “Назад.” — Они снова шипят, используя избитое тело Эпика как козырную карту, как приманку, чтобы успокоить принца, которого они только что разозлили. Эпик ухмыляется, несмотря ни на что. Он наблюдает, как Кросс колеблется, видит, как тот пристально смотрит на охранника, прежде чем его глаза возвращаются к реальности и Эпику, окидывая взглядом его избитое, неустойчивое тело, прежде чем его глаза снова устремляются на охранника. Медленно, почти болезненно, пальцы Кросса разжимаются от прутьев клетки, и он медленно отступает назад. Охранник ухмыляется, а Эпик про себя фыркает. Они думают, что выиграли какую-то игру, не понимая, что те просто выигрывали время. Как только они оба снимут эти проклятые ошейники, для них всех здесь будет конец. Они не открывают дверь, пока спина Кросса не прижимается к противоположной стене. Он не отрывает взгляда от охранника ни на мгновение, удерживая дискомфортный, немигающий зрительный контакт, который охранник игнорирует. Они открывают ворота ровно настолько, чтобы протолкнуть Эпика, но без их поддержки его ноги подгибаются, и он сильно ударяется об землю. Резкая боль пронзает его тело, когда колени касаются земли, его пустой живот скручивается, и он глотает желчь, когда его тошнит. Эпик опирается на руки, и всё его тело дрожит, но он глотает желчь. Извернувшись, он смотрит на охранника, когда тот закрывает за ним дверь, и его слова звучат с натянутой радостью. “Не забудьте, если хотите хорошо провести время, зовите маму того мучителя.” Дверь резко захлопывается за ним, запирая их обратно в этом месте, и Кросс немедленно возвращается к прутьям. Он запыхался настолько, насколько мог, его злобное рычание прорезает его красивое лицо, а его огни снова гаснут. Эпик ухмыляется, и ему не нужно смотреть на своего лучшего друга, чтобы знать, что задумал Кросс. “Эй!” — Он вскрикивает, но его слова слегка невнятны. — “Твоя мама такая уродина, что, когда она смотрит на свое отражение, оно со стыдом уходит из зеркала!” Один из охранников резко разворачивается, его лицо пылает от гнева. “Ты маленький ублюдок, я–” Он подходит слишком близко к их клетке, от охраны их отделяют только металлические прутья, и Кросс тут же хватает его за рубашку. Кроссу, как и Эррору, не нужна магия для всех своих навыков, и даже в семнадцать лет он силен. Он быстро и сильно тянет охранника к прутьям клетки, его лицо врезается в одну из перекладин, от чего страдает нос. Раздается громкий, ужасный хруст, кровь хлещет по лицу, и Кросс отталкивает его назад, только чтобы снова разбить его лицо о перекладину. Ему удается сделать это ещё два раза, прежде чем второй охранник успевает среагировать, и он отпускает охранника, прежде чем другой вмешивается. Он отступает с жестокой ухмылкой, резкой и мерзкой, и лицо Гастера сияет сквозь лицо Кросса. Эпик смеётся, всё ещё лежа на земле, а его слабый голос выкрикивает: “Вы, ребята, отстой, я не думаю, что вы вообще что-то знаете о содержании пленных или пытках.” Голос Кросса, холодный и ровный, соглашается, когда второй охранник опускается на колени, чтобы помочь первому подняться. “Я видел, как дети, играющие в войнушку, проявляли лучшие навыки защиты, чем эти идиоты.” “Я видел лучшие навыки пыток у наставников, которые пытались научить детей математике!” — Эпик добавляет с широкой улыбкой. “Я видел, как рабочие, ухаживающие за скотом, демонстрировали более высокие навыки пыток.” — Кросс ухмыляется. “Я видел, как женщины, завязывающие корсеты, демонстрировали более высокие навыки пыток.” — Эпик смеется, хотя у него кружится голова и сводит живот. “Я–” “Заткнись!” — Охранник кричит, прерывая следующее оскорбление Кросса, и они оба замирают, глядя на охранника, а затем оба разражаются смехом. “Заткнись!!” — Они отвечают ему взрывами смеха, повышая голоса и насмехаясь, а затем оба снова смеются, под кислые взгляды охранников. “Гребанные ублюдки.” — Пробормотал он, подтягивая своего напарника и вытаскивая его из камер для пленных, и ни один из них не двигался с места, пока не услышал, как захлопнулась тяжелая дверь гауптвахты. Кросс стоит на коленях, рядом с ним, в тот момент, когда они остаются одни, ледяное выражение лица тает, и его лицо сжимается от беспокойства. Его брови нахмурились, а рот скривился в тревожной гримасе, и Эпик с облегчением вздохнул, увидев, что его друг всё ещё смотрит на него сверху вниз. Кросс, а не будущий военачальник Айронфоллза. “Я в порядке.” — Он шепчет, его живот сжимается от тошноты, а голова раскалывается ещё до того, как Кросс успевает спросить, все ли с ним в порядке. — “Небольшая травма головы, здесь не о чем беспокоиться.” Рот Кросса на мгновение расплывается в недоверчивой ухмылке, когда он соединяет их руки и поднимает Эпика на ноги. “Я не думаю, что сотрясение мозга считается небольшой травмой головы.” “О, я в порядке.” — Он пытается успокоить принца, даже когда его колени слабеют, а живот подташнивает после того, как по его телу проходит электрический ток. — “Ты должен взглянуть на других ребят.” Он пытается облегчить беспокойство Кросса, пытается облегчить его вину, но Кросс по-прежнему хмурится, смотря на него. Это не совсем его вина, что их поймали, но как их лидер, это была его ответственность, поэтому он берет вину на себя. «Не один», думает Эпик. «Никогда не в одиночку.» Подтащив его к узкой койке, Кросс осторожно усаживает его на неё. Она скрипит, и Эпик почти волнуется, что она сломается под его весом, не говоря уже о том, что Кросс заползет на неё вместе с ним, но она держится. Она жесткая и неудобная, просто сплошная деревянная плита, даже нет одеяла, но, по крайней мере, им не придётся спать на земле. Кросс тихонько тянется к ногам Эпика, осторожно поднимает их и кладет на койку, и не удосуживается снять с него ботинки — когда их спасут, они не будут застигнуты врасплох. Они будут готовы бежать, как только Ториэль прорвется сквозь стены. Тяжелая рука ложится на плечо Эпика, когда Кросс поднимает его ноги и толкает Эпика лечь. Он не сопротивляется Кроссу, так как его осторожно укладывают, и его глазницы уже тяжелеют от истощения. “Они правда такие тупые.” — Он бормочет, а слова всё ещё были невнятными. — “Они позволяют нам спать.” Кросс фыркает. “Ага, так что, давай это будет нашим преимуществом. Отдохни немного, Эпик.” Напевая, он извивается, пытаясь найти удобное положение, чтобы лечь, ошейник-глушитель неловко давит ему на горло. Гладкая, твёрдая вещь не поддавалась, и была закреплена магом, и её можно было снять только одним мощным всплеском магии. Они пытались, но никто из них не нашёл способа оторвать эту чёртову штуковину, оставив их обоих без магии, которая могла бы вытащить их оттуда. Так что, они ждали. Они терпели. Как их и учили. Глазницы Эпика тяжелеют, и он начинает засыпать, когда Кросс садится перед койкой, лицом к двери камеры, он охраняет его, пока тот почти засыпает. “Кросс?” — Его голос слабеет, и сейчас он просто хочет спать. “Ложись спать, Эпик.” — Твёрдо говорит ему Кросс, пристально глядя на дверь камеры. Он нерешительно замолкает, а затем тихо спрашивает: “Поспишь со мной?” Кросс вздрагивает. Эпик нечасто просит о чем-либо, ещё реже он просит о чем-либо Кросса, и они оба знают, что у Кросса была только одна слабость. Он молчит долгое-долгое мгновение, прежде чем тихонько встаёт на ноги и тихонько заползает на деревянную койку рядом с ним. На такой узкой кровати тесновато, и им обоим приходится лежать на боку, руки и ноги переплетены, они держатся друг за друга. Кросс поджимает его голову под свой подбородок, прижимая Эпика к себе, при этом всё ещё оставаясь между дверью и Эпиком. Эпик тихо вздохнул, позволяя своему теплому дыханию коснуться шеи Кросса, объятия были бы нежными, могли бы быть сладкими, если бы они не оказались в тех обстоятельствах, в которых оказались. Были бы они в лагере, в тепле и безопасности, он бы позволил своим рукам блуждать и сладострастно прикасаться к своему принцу. Прямо сейчас он просто хотел спать и был доволен в объятиях Кросса, пока не вернутся их мучители. Сейчас он мог притвориться, что находится в безопасности, укрывшись на груди Кросса, глупо думая, что там он будет в безопасности, когда начнёт засыпать. “Я видел Рипера.” — Кросс прошептал около его черепа, его дыхание согрело ушибленные кости его тела. — “Осталось не так уж и долго.” — Кросс обещает. — “Держу пари, он уже вернулся в лагерь, рассказывает Ториэль о том, что он нашёл нас. День, может два, и мы будем дома свободными, будем есть тёплый суп у костра и пить дрянной чай.” Эпик уже дремлет, его глазницы трепещут, закрыты, в безопасности и тепле с принцем, и он знает, что Кросс пытается поддержать его дух, вОЗвращает его надежду. Эпик хочет ненавидеть то, что это работает, но он не может. Кросс всегда говорил с такой убежденностью, с таким обещанием, что Эпик не может не доверять ему. Чувствуя себя в безопасности, по крайней мере на данный момент, Эпик засыпает, теряя бдительность. Он хочет свалить вину на то, что они оба спали, свернувшись калачиком и не обращая внимания на окружающую обстановку. Он хочет свалить вину на то, что он ослабил бдительность, что он стал причиной всего этого, и так легко переложить вину на себя, когда его отец и король обвиняли его во всём, что шло не так. Трудно было вспомнить моменты, когда он их не подводил. Тяжелее было запомнить, как посреди ночи две дюжины охранников внезапно оторвали Кросса от него, из тепла и безопасности, и заставили его встать на колени. Он всё ещё не оправился от того, когда Кросса оторвали от него, голова кружилась, рефлексы были замедлены, а мир вокруг — холодное, странное смешение цветов и гневных голосов, перекрикивающих друг друга. Он слышит голос Кросса, кричащего, чтобы его отпустили и не трогали, но Эпик не уверен, говорит ли он о себе или об Эпике. Это ложь, Эпик знает в глубине души. Кросс кричал на них, чтобы они держали руки подальше от Эпика. Кросс всегда вставал между ним и опасностью. Его стаскивают с кровати прежде, чем он понимает, что происходит, прежде, чем его вялый разум успевает подумать о сопротивлении, и заставляют встать на колени прежде, чем он успевает дать отпор. Его руки заведены за спину и надежно удерживаются на месте, и он не может их освободить, даже когда предпринимает возможную попытку. Эпик обвисает в крепко держащих его руках, зная, что лучше сберечь энергию для того момента, когда придет время бежать или сражаться, и знает, что лучше просто позволить всему этому произойти настолько безучастно, насколько это возможно. Кросс напряжен и зол, и чтобы удержать его на коленях, требуются три охранника: по одному под каждую руку, а третий между ними, удерживая его в наклонном положении. Эпик ненавидит, что они вообще трогают Кросса. Он подавляет эту мысль. Ниже, ниже, ниже, когда их мучитель входит к ним в камеру. Человек, похоже, раздражен тем, что они до сих пор не сломаны и не дали ему никакой информации о местонахождении армии, которую он мог бы передать своему капитану. Вскоре их армия будет дышать им в затылок, но Эпик не собирался им об этом говорить. “Вернулись за добавкой?” — Он спрашивает весело, несмотря на то, как у него кружилась голова, и несмотря на ужасное чувство внутри. — “Вы, должно быть, мазохисты, если продолжаете возвращаться и выслушивать подобные высказывания.” Человек сердито смотрит на него, прищурив глаза, и он делает долгий, медленный вдох. Электрический элементаль стоит рядом с ним, её руки сжимаются и разжимаются, и Эпик задаётся вопросом, не используют ли они её силу снова. Или, что ещё хуже, используют ли её силу на Кроссе, но Эпик не позволит этому случиться. Даже, если ему придётся броситься в костер, она не посмеет тронуть Кросса. “Я сыт по горло вами двумя.” — Человек наконец медленно сказал, его ледяные глаза метались между ними, его ярость едва сдерживалась. — “Вы двое стали не более чем гребаной занозой с момента вашего прибытия.” “Ох~ мне жааль.” — Эпик смеётся, широко ухмыляясь. — “Не уж то мы не оправдали вашу плату?” Мучитель не смотрит на него, а вместо этого сосредотачивается на Кроссе, и Эпик чувствует, как холодный пот стекает по его затылку, когда человек не оглядывается на него. “Отличие монстров,” — он говорит медленно, — “от людей в том, что из вас намного легче выбить то здоровье и надежду, на которые вы думаете, что у вас есть.” — Глазницы Кросса сужаются, когда он говорит, а горло Эпика перехватывает от страха. Он клянётся, клянётся, если он коснется Кросса, Эпик сделает его смерть особенно медленной. “Такая мелочь, как желание, может оказать на вас большее влияние, если только я буду иметь в виду это достаточно серьезно.” — Кросс пристально смотрит на него, но Эпик чувствует только страх. Страх, что этот человек что-то сделает с Кроссом, когда тот будет уязвим, когда он не сможет дать отпор, и заставит Эпика наблюдать. Он боится, что этот человек причинит ему боль. Он забывает о себе. “То, что произойдёт далее.” — Он сказал Кроссу, с насмешливым оттенком в голосе, наслаждаясь страданиями и мучениями, которые он причинил. — “Это твоя вина.” Выражение лица Кросса искажается во что-то злое и тёмное, огоньки в глазницах ярко вспыхивают, прежде чем полностью погаснуть. Магия потрескивает по его телу, отделенная от него подавляющим ошейником, и она беспомощно танцует по его костям. Он напрягается, готовясь к бою, готовый принять любое наказание, которое им уготовят их похитители, готовясь к любым пыткам, которые им предстоит перенести, и примет их с храбрым лицом. Кросс готов и желает принять это, когда их мучитель внезапно поворачивается к Эпику. Эпик не был готов к этому, не ожидал, так как был слишком напуган тем, как они пытают Кросса, и он не думал, что они повернутся к нему. Глупая ошибка, правда, которую он должен был предвидеть, и он слышал в своей голове насмешливый голос отца из-за такой элементарной ошибки. Он должен был это предвидеть, и, если они выживут, ему придется выслушать за это лекцию. Человек внезапно поворачивается к Эпику, меняя положение своего тела в пространстве так, что он оказывается на виду у Кросса, так, что у того есть место в первом ряду, чтобы наблюдать за тем, что они собираются сделать с Эпиком. Глаза Кросса снова вспыхивают, и они загораются от удивления, а затем от паники, когда толстая, потная рука человека хватает Эпика за лицо. Он сжимает его щеки, словно ребенка, удерживая его на месте, чтобы он мог оказаться в опасной близости от лица Эпика, и он мог чувствовать запах зловонного дыхания мужчины, когда он касался его носа. “Мне всегда было интересно с вами, скелетами.” — Он говорит медленно, вытаскивая нож из рукава куртки. Он пропитывается жестокими, порочными целями. Ненависть настолько сильна, что Эпик мог чувствовать, как она излучает ненависть этого человека к нему, даже не касаясь его. Он с трудом сглатывает, стискивает зубы и пытается приготовиться к тому, что будет дальше. “Возможно ли вырезать вам глаза?” — Задался вопросом человек вслух, медленно заканчивая предложение, давая своим словам усвоиться ровно настолько, чтобы понимание пустило свои порочные корни в разум Эпика, и он точно знает, куда они собираются воткнуть этот злобный, мерзкий нож. Кросс, должно быть, тоже это понял, но его крик «Не смей!» был проигнорирован, когда человек поднял руку, крепко сжав в кулаке нож, и обрушил его на лицо Эпика. Инстинктивно, он закрывает глазницы, крепко сжимая их, но нож настолько пропитан желанием этого человека причинить боль, что он режет его кость словно масло. Он пронзает его, словно кости — ничто, вгрызается в его череп, не встречая сопротивления, и магия, составляющая его тело, уступает место огромному количеству ненависти, заложенному в этом ноже. Больно не было долгую, невыносимую секунду, пока его разум не осознал, что происходит, и раскаленная добела боль не пронзила его череп. Это шокирующе больно, агония наполняет его от макушки до кончиков пальцев ног, и все, что он может сделать, это сделать грубый, влажный вдох. Он задыхался и издавал иные звуки, пытаясь сделать вдох, пока человек водил ножом внутри его черепа, разрезая магические синапсы, которые удерживали вместе сложную паутину внутри его черепа. Что-то мокрое капает по его лицу, оно горячее, но он не может понять, кровь это или он плачет, и он пытается извиваться, чтобы уйти от нескончаемой боли в черепе. Он не может думать о ней, не может представить себе ни мгновения без неё, и его попытки уйти от неё тщетны, поскольку он удерживается на месте. Он слышит человеческое цоканье, едва заглушающее болезненный рёв в голове и стучащую боль, которая барабанила внутри черепа, и руки, которые держат его так крепко. “Осторожнее”, — прошептал человек в его несуществующее ухо, его вонючее, гнилостное дыхание ласкало щёку Эпика, пока его не начало тошнить. — “Ты сделал шрам больше своей борьбой. Смотри, я немного порезал твой череп. Держу пари, что останется шрам”. Он звучит удивленным и довольным, и Эпика тошнит. “Твоя боль изысканна. Я не могу дождаться, чтобы вырезать и другой.” — Человек вздохнул, как влюбленный, запах его дыхания был таким, что у Эпика свело живот, и у него не нашлось язвительных слов, чтобы отчитать его. Только не когда жгучая боль пронизывает череп. Она была так болезненна, так глубока, что Эпику стало плохо, он чувствовал, что он ещё немного, и он превратится в пыль, он чувствовал, как его уровень энергии резко падает, чем дольше нож был внутри него. Человек умело повернул нож в глазнице, царапая его край, и услышал влажный хлюп магических синапсов внутри своей головы, разделяющихся и разваливающихся на части, и ужасный звук ножа, ударяющегося о его кость. Казалось, он пытался выцарапать ножом зрачок из его черепа, и это заставило Эпика дрожать от боли и трястись от агонии. Он слышал крики Кросса, крики, чтобы тот оставил его в покое, перестал его трогать. Просто остановился, но его игнорируют, и человек снова поворачивает нож. Он чувствует щелчок своей магии, и он уверен, что больше никогда не увидит ничего этим глазом. Они отправят его домой без его пространственного зрения, он будет бесполезен на фронте, и он вернется домой к своему отцу как неудачник, а Кросса оставят здесь одного поддаваться безумию своего УР. Он хочет плакать из-за всего, что он собирается потерять, но скручивающая живот боль в черепе не дает ему чувствовать слишком много. Он не может жалеть себя, когда умирает от агонии. Затем, так же быстро, как всё и началось, человек осторожно вытащил нож из глазницы, с самодовольным, удовлетворённым видом. Он выглядел гордым за свою тяжелую работу, восхищенным болью, которую он причинил, и с удовольствием наблюдал, как извивается Эпик. Он слышит, как Кросс зовёт его по имени, когда люди позади него отпускают его, и он падает на землю. Он слышит крики Кросса, чтобы его отпустили, слышит, как Кросс пытается добраться до Эпика, и смех охранника, который его удерживает. Череп Эпика пульсирует от боли, когда он падает, сворачиваясь в комок, чтобы защитить свой уязвимый живот, а руками он прикрывает глазницу. Кровь и слёзы стекают по его лицу, и кровь скапливается под его черепом, когда он тяжело и быстро дышит. Его руки дрожат, когда он закрывает свой слепой глаз, а голова кружится от боли. Он чувствует себя болезненно, его тошнит, и его кости гремят, он борется с агонией. Он пытается замедлить дыхание, успокоить тело, но он, похоже, не может перестать дрожать. Человек опускается так близко, что Эпик чувствует запах пота немытого тела, и это заставляет желчь рычать у него в горле. “Каково это? Есть ещё слова, шутник?” — Насмешливо спросил человек, почти сочувственно поглаживая щёку Эпика. — “Знаешь, ничего бы этого не произошло, если бы ты просто дал мне то, что я хотел.” Эпик глотает и глотает снова. Он чувствует вкус крови и желчи на задней стороне языка, но он глотает всё это. Он перекатывается, ровно настолько, чтобы посмотреть на самодовольного ублюдка, его руки закрывают левую сторону лица, кровь льется между его пальцев. Он наклоняется, как и учили, и улыбается.  “О, чувак, это было добножелательно спросить с твоей стороны! Четыре из десяти, удар ножом — самая жалкая форма пыток, а ты отстой, даже, если думаешь, что это круто.” — Ухмылка человека исчезает, и он смотрит на Эпика сверху вниз, не боясь и не беспокоясь. — “Кроме того,” — Эпик продолжает, — “я видел, как дети в Айронфоллз лучше владеют ножом. Кто научил тебя держать нож? Карапуз?”   Человек встает на ноги быстрее, чем потрепанный разум Эпика может за ним угнаться, и удар сапогом по ребрам был бы ожидаем, если бы его разум хотя бы успевал за тем, что происходит вокруг него. Он хрипит, когда его пинают, его ребра хрустят, когда тяжелый ботинок с силой ударяет его по грудной клетке, а то, что осталось от его зрения, затмевается темнотой. Никто не замечает, что Кросс стал очень-очень тихим. “Поднимите его!” — Их мучитель усмехается, гнев делает его голос диким и неуправляемым. — “Я хочу второй глаз. Поднимите его!” Он чувствует на своём теле руки, готовые поднять его наверх, готовые заломить ему руки за спину, чтобы ослепить его, но тут охранник внезапно ахает. Они в ужасе смотрят за спину мучителя, широко раскрыв глаза от страха и шока, и отступают, пока их спины не упираются в толстые прутья клетки. Голова Эпика кружится, и ему требуется больше времени, чем он хотел, чтобы понять, что он видит, когда палач поворачивается, чтобы посмотреть назад. Они все замирают, когда видят, что трое охранников, которые держали Кросса, были пронзены толстыми фиолетовыми костями. Те, что по бокам от него, хрипят, и всё ещё живы, поскольку толстые кости пронзили пол, чтобы разорвать их мягкие животы, пригвоздив их к стене сзади. Они беспомощно царапают стену, а кровь скапливается под ними, пропитывая их ноги. У стражника за спиной Кросса острая кость торчит из лба, его глаза остекленели и стали мертвыми, и он безвольно висит над Кроссом, кровь капает с его пальцев, пачкая рубашку принца. Однако, несмотря на всю эту кровь и весь этот ужас, Кросс остается невредимым. Он дышит медленно и глубоко, как когда он борется со своим УР и заставляет его подчиняться своей воле, а не наоборот. Кросс свернулся на полу, прижимаясь лбом к холодному камню, потирая череп, словно пытаясь облегчить давление. Фиолетовая кровь скопилась вокруг его черепа, густая и влажная, кружась вместе с кровью людей. Никто не двигался, никто не говорил, и единственным звуком, который кто-либо издавал, были тихие влажные вздохи пронзенных стражников в комнате. Затем магия затрещала вокруг Кросса. Она был густой и тяжелой, полной его яростного желания. Настолько неподъемной, что пространство в камере кажется ещё меньше, и трудно дышать. Рука Кросса отодвинулась от груди, чтобы мокро шлепнуть по холодному каменному полу, расплескав смесь человеческой крови и пурпурной крови Кросса, покрыв его ихором. Другая его рука влажно шлепает по камню, и, словно зверь из нерассказанных историй, Кросс медленно поднимается и выбирается из запекшейся крови. Это было бы впечатляюще, если бы Эпик не чувствовал, что его тело рвётся по швам. Элементаль, запертая в клетке вместе с ними, ахает, когда видит, что подавляющий ошейник лежит расколотый по обе стороны от него. Магический всплеск был достаточно мощным, чтобы разорвать его пополам, и Кросс медленно поднимается. Магия и сила потрескивают вокруг него, становясь всё тяжелее и гуще по мере того, как выше поднимается Кросс, и когда он поднимает голову, по его лицу льется фиолетовая кровь, покрывая его скользким следом магии от УР, а два маленьких рога пронзают его череп. Магия вырывается из двух маленьких выступов, горя как огонь на его лбу, освещая его синяки и окровавленное лицо фиолетовой магией, и он выглядит как демон. Высокий и злобный, глазницы лишены света и огня на его лбу. Уровень Резни физически у всех проявлялся по-разному, и Кросс не был первым монстром, чье тело менялось по мере того, как он набирался сил. Вся резня, на которой настаивал Гастер в столь нежном возрасте, конечно, не помогла, но Эпик не может не быть благодарен за их подготовку сейчас, когда они сталкиваются с неминуемой смертью. Охранники медленно продвигаются к задней части камеры, пытаясь уйти от разъяренного военного принца, когда они внезапно понимают, что оказались в ловушке внутри клетки с настоящим монстром. Оружием Айронфоллов, самим военачальником Кроссом. Воздух пропитан магией и яростью, словно надвигающаяся буря, которая двигалась слишком быстро, чтобы искать убежища, а магия, которая обрушилась на тело Кросса, стала тяжелее из-за его злобных стремлений. Они все чувствуют безумие, жажду крови с другой стороны комнаты и, глядя на пустого, оцепеневшего военачальника, они паникуют. Его огоньки в глазницах исчезли, и нет никаких указаний на то, куда смотрит Кросс, но в тот момент, когда элементаль бросается к двери камеры, вокруг них начинается хаос. Охранники, которые всё ещё живы рядом с ним, кричат, когда кости вырываются из их сердец, их кишки вырываются из тел, а их внутренности падают на пол, прежде чем они падают в них. Они издают урчащие звуки и плачут, умирая, но Кросс не обращает на них внимания. Кости, до краев наполненные неистовой яростью Кросса, пронзают элементаля, прежде чем она касается двери, и она тут же превращается в пыль, как будто кто-то её лопнул как шарик. Ещё больше костей выскакивает между ног стражников, которые осмеливаются прикоснуться к Эпику, выстреливают из-под ног, прежде чем они успевают пошевелиться, вырываясь из верхушек их голов. Их тела обмякают, когда их пронзают насквозь, словно их оставили гнить на пике. “Стой!” — Человек пытается, но кости вылетают наружу, чтобы пронзить его грудь. Он задыхается, кровь пузырится из ран в его груди, а воздух с шипением вырывается из его легких, вырываясь с каждым болезненным вдохом. Он падает рядом с Эпиком в лужу крови, его болезненный крик наполняет комнату, пока он борется за каждый мучительный вдох. Он булькает, когда атаки костей удерживают его, и каждый вдох, которым он пытается наполнить свое тело, становится мучительным. Он задыхается, и раны пузырятся и лопаются, и Эпик знает, что задохнется задолго до того, как прибудет помощь. Он знает, что они давно исчезнут, прежде чем это произойдет. Кросс не говорит ни слова, наклоняясь, просовывая руку под колени Эпика и вокруг его плеч, и очень осторожно поднимает его. Несмотря на всю свою ярость и жажду крови, он осторожен с Эпиком, почти нежен, когда он вытаскивает Эпика из крови и прижимает его к себе. Он в безопасности с Кроссом, его держат нежно, и Кросс не сопротивляется, когда Эпик утыкается лицом ему в горло и крепко прижимается к нему. Он быстро отключается, его зрение темнеет, когда дверь в их камеру распахивается с новой костью, и Кросс осторожно выходит из клетки. Он — зверь на свободе, более опасный, чем любой лев или медведь, и совершенно бесчувственный, он начинает искать остальных из их отряда. Запах дыма и звуки криков становятся его колыбельной, когда Эпик теряет сознание в объятиях Кросса, а жестокое нападение и побег военного принца стали калейдоскопом цвета и шума, который станет колыбельной Эпика на долгие годы. Тёплое тело Кросса и любящие желания, проникшие в его кости, сохранят его рассудок, пока его собственная жизнь будет нагружена предстоящими трудными годами. Он то приходит в сознание, то теряет его, в безопасности и тепле, несмотря на кровь, которая лилась по его лицу, пачкая рубашку Кросса, Эпик не сопротивляется, когда его тянет вниз во тьму. Он в безопасности с Кроссом, он это знает, и позволяет своему утомленному разуму плыть по течению. Последнее, что он помнит, это горящая база, густой черный дым, заполняющий небо, когда Кросс вырывается наружу. Он тащит за собой койку с привязанным к ней Эррором и прижимает Эпика к себе. Его длинное, худое тело безвольно прилегает к широкому телу Кросса, и он не помнит, как его переворачивали, но он безвольно лежит в руках Кросса. Позади них остальная часть их отряда медленно хромает, следуя решительному маршу своего военного принца, чтобы вернуться в лагерь. Позади них горит база, и бластеры заполняют небо, и Эпик всё ещё чувствует жар от них на своем лице, даже так далеко. Они летят с ужасным шумом, и они не останавливаются, даже когда Кросс уходит, и Эпик знает, что к тому времени, как он закончит, от того места не останется ничего, кроме пепла. Он не может заставить себя беспокоиться, и, зная, что он в безопасности, Эпик позволяет тьме забрать его, и он теряет сознание на руках Кросса. ~ Пошевелившись впервые за, казалось, несколько дней, Эррор заставил свои глазницы открыться. Сначала одну, потом другую, и он медленно сел, издав стон. Он немного сбит с толку своим окружением, и он чувствует усталость и тошноту, когда оглядывается, понимая, что они больше не в темной, сырой камере, и он просыпается. Его рот пересох, как будто кто-то засунул туда вату и оставил её там, а голова раскалывается, когда он приходит в себя от того, что был так долго под наркотиками, что это сделало его недееспособным. На столе рядом с ним стоит маленькая чашка с водой, и он отчаянно нуждается в чём-то, чтобы смочить рот, и он жадно пьет её. Этого недостаточно даже на милю, горло у него пересохло и сжалось, и он готов к большему. У него нет сил искать что-то, и он знает, что целители Айронфоллза уложат его вновь, если он попытается покинуть палату для выздоравливающих. Он определенно будет несчастен из-за этого, и он угрюм. Эррор ставит свою чашку. Оглядев комнату, не помня ни чёрта после того, как его накачали наркотиками, Эррор видит, что он находится в личном отделении, вероятно, из-за своего звания, и в комнате с ним есть только две другие мягкие койки. Одна из которых пуста. Тяжело вздохнув, он понимает, что свободен благодаря Кроссу и Эпику, а его два лучших друга-идиота спят, свернувшись калачиком на одной кровати. Они крепко обнимаются вместе на койке, одеяло плотно натянуто вокруг них, и они оба дышат медленно и ровно. Ни у кого из них не было кошмаров, и как бы ни был истощен Эррор, он больше не хочет оставаться один в своей кровати. Изнемождённый, он медленно выползает из своей койки, хватает одеяло и пробирается к их кровати. Он вздрагивает, когда его ноги касаются холодного каменного пола, но, по крайней мере, в комнате тепло и сухо, и целитель делает всё возможное, чтобы так и оставалось. Он медленно бредёт по комнате, размышляя о том, как они вернулись, и ему не терпится услышать эту историю, когда он замирает, приближаясь к их кровати. Его челюсть отвисает, а глазницы широко открываются, когда он видит два маленький рога, торчащих из лба Кросса. Два маленьких, но остро выглядящих рога, болезненно прорвавшиеся сквозь череп. Вся левая сторона черепа Эпика была завернута в толстые тугие бинты, которые уже были запятнаны его кровью там, где была его глазница. Эпик не вздрагивает, когда Эррор кладет длинную костлявую руку ему на лоб, и морщится, когда чувствует остатки жестокого желания, которое осталось позади. Эпик чувствует себя холодным и липким, его трясёт от лихорадки, а Кросс рядом с ним подобен печке. Эррор оставляет свою руку на лбу Эпика, хмуро смотрит на одного, затем на другого и снова на первого, прежде чем горько пробормотать: “Я оставил вас, двух идиотов, одних на секунду.” — Он прошипел их спящим телам. — “И ты,” — он шипит на Кросса, — “отрастил ебучие рога. А ты,” — прошипел он Эпику, указывая на него подбородком, — “скорее всего слеп на один глаз.” Ни Эпик, ни Кросс не просыпаются и продолжают спокойно отдыхать. Мягкие во сне, чего они не могли себе позволить, когда бодрствовали, и Эррор качает головой. Идиоты. Он тихо заполз к ним в постель, морщась, когда его кости покалывало от дискомфорта, когда он прикасался к ним, но он отбросил это чувство в сторону. Сейчас Эпик холодный, и только ангел знает, что Кросс сделал, чтобы вытащить их живыми, так что это всё, что мог сделать для них Эррор. Он мог согреть их и присматривать за ними, пока они восстанавливались. Но как только они проснутся, он выскажет им обоим всё, что у него на уме. Но до тех пор... Он устроился по другую сторону Эпика, прижав его к груди Кросса, и тот лёг ближе. Натянув второе одеяло на них и себя, Эррор плюхается на узкую койку со своими лучшими друзьями, слушая, как они вздыхают во сне, доказательство того, что они живы, и устраивается для дальнейшего сна. Позже, скоро, он приготовит им новое, но сейчас он просто дал им отдохнуть. ~Плавник