War on Love (Royaul AU)

Выйдя из своей комнаты, Киллер делает глубокий, медленный вдох и пристально смотрит на свои дорогие туфли. Он прятался несколько дней.... Или возможно, уже несколько недель, он не совсем уверен, ведь уже давно потерял счёт времени, но он начинает чувствовать беспокойство. Ему никогда не нравилось одиночество, и его добровольная изоляция только заставляла его чувствовать себя ещё более… Одиноким. Его душа дестабилизировалась, и даже сейчас ему потребовались все силы, чтобы удержать её в твёрдом кольце у себя в груди. Он всего лишь… Он скучал по ним. Он скучал по тому, как ухмылялся Найтмер и как смеялся Дрим. Он скучал по дерзости Даста и по тому, как его удерживал Хоррор. Он ужасно скучал по своим возлюбленным, и даже после своего наказания, ему всё ещё горько из-за того, что его наказали, как подростка, он всё ещё не понимает, почему они всегда выбирают Кросса. Он не понимает этого. Принц был их врагом, не так ли? Киллер больше не был так уверен. Ему кажется, что он больше ничего не знает, ему кажется, что он больше не знает их. Он старается не думать о милом румянце на его глупо красивом лице, когда Кросс ухмыльнулся ему во время спарринга. Он не признает, что на слишком короткий момент ему тоже было весело. Он устал. Его растоптали, бросили, предали, и он чувствовал, что у него ничего не осталось. Ярость закончилась день назад, и теперь он просто чувствует себя опустошённым. Потерянным. Возможно, именно поэтому другие заменили его, так ему и надо. Он был жалким защитником, ужасным любовником. Он подвёл их всех самым ужасным образом, и его жалкие попытки защитить их в гостиной Темпо были омрачены всей той болью, которую они пережили. Его слабая попытка защитить их в Айронфоллзе закончилась аналогично, и что бы он ни делал, как бы ни пытался уберечь их, это всегда заканчивалось грандиозным провалом. Его попытки всегда бросали ему в лицо, заставляя его выглядеть глупо перед своими любовниками, а принца — высшим защитником. Он не мог быть тем, кто им был нужен, всегда был на два шага позади принца, и что бы он ни делал, казалось, он всегда проигрывал. Уличная шлюха. Киллер вздыхает. Отец близнецов снова появлялся в его снах. Его оскорбления преследовали его и тогда, когда он бодрствовал, всегда грызли горло, напоминая ему, что он достиг слишком многого и был обожжен за свои усилия. Ты ничто. Киллер устал, и после того, как он выплеснул столько ярости, всё, что осталось, — это океан боли, с которым он не знал, что делать. Он не знал, как справиться со всем этим, и ему казалось, что он тонет, его затягивает всё глубже и глубже, совсем скоро он не сможет больше видеть солнечный свет. Они выбрались, и это стоило Киллеру всего. Смахивая случайную слезу с уголка глазницы, он пытается не позволять этому беспокоить его. Он выполнил свой долг, как мог, наплевав на последствия. Бесполезный мальчишка. Он хочет, чтобы его обняли. Он не хочет сегодня снова оставаться один, в ловушке собственной самоизоляции. Он жаждет связи с кем-то из остальных, но чувствует себя одиноким. Не в духе. Как будто ему больше здесь не место. Тебе здесь не место, ты негодяй. Каким бы пятном не был Киллер, он всё ещё был частью их группы, но теперь он чувствовал себя отделённым. Даже потерянным, теперь, когда он им больше не был нужен. Какое бы место он ни занимал, их защитник, теперь был Кроссом, и как Киллер мог пытаться конкурировать с ним? Он устал и хотел бы поспать, но каждую ночь, когда он пытался, худшие из его воспоминаний накладывались друг на друга чередой не прекращающихся ужасов. Он помнит лицо каждого нападавшего, каждого, кто насиловал его и пытал, и как он клялся, что месть свершится и он хладнокровно убьёт каждого из них. Вместо этого он в ссоре со своими любовниками, не может спать, почти не ест и так ужасно разозлился, что они перестали приходить проведать его. Он не винил их, на самом деле, как долго они должны были терпеть его дерьмо, прежде чем сдаться? Он обрушился на них с ругательствами и резкими оскорблениями. Он сломал то, что было дорого Хоррору, во имя их освобождения, чтобы показать им правду. Всё, что он сделал, в конечном итоге причинило боль Хоррору. Так что он не удивлен, когда они, как он думал, бросили его. Всё ещё. Он эгоистичен и слаб, и не хочет быть один, но не знает, как преодолеть пропасть, которая широко раскинулась между ними. Он не знает, как искренне извиниться. Слабый. Ему нужно извиниться перед Хоррором. Это было бы началом. Прижав руки к бокам, даже когда желание обнять себя было настолько сильным, что у него начинают трястись руки, Киллер неуверенными шагами направляется в их гостиную, надеясь, что хотя бы один из них там. Может быть, он мог бы просто свернуться калачиком и немного поспать, если бы они были рядом. Они бы не оставили его наедине с кошмарами, они бы разбудили его. Они придут за ним. Но никто не пришёл — и некому было разбудить его от кошмаров. Даже когда они последовали его в мире бодрствования. Ему нужно поспать.   Ему просто нужно найти кого-нибудь, с кем можно прилечь, и как только он почувствует себя лучше, как только он немного поспит и сможет подумать, он сможет что-нибудь придумать. Но. И всегда было но. Выходить из его комнаты было почему-то ещё хуже. Хоррор и Даст бездельничали в гостиной, летняя жара начала усиливаться, и было до жути жарко. Настолько, что Киллер потел, просто свернувшись калачиком в своей постели в одиночестве. Они устроились на диване, а Даст уселся на коленях у Хоррора. Хоррор растянулся на диване, откинувшись на спину. Их головы прижаты друг к другу, мягкие и милые, и они выглядят такими счастливыми. У обоих на лицах сияют улыбки, они смотрят друг на друга, хихикают, пристально глядя друг другу в глаза. Они обнимают друг друга нежно, нежнее, чем может вспомнить Киллер, и когда Даст тянется, чтобы прижаться зубами к зубам Хоррора, они встречаются в нежном поцелуе. Сладкий шум их совместного удовольствия звучит намного громче в тихой комнате, и Киллер чувствует себя прикованным к полу, просто наблюдая за ними. Казалось неправильным вторгаться в такую близость, быть свидетелем такой заботы, ведь теперь было ясно, что он больше не принадлежит их группе. Если бы они хотели поделиться этим с ним, они бы это сделали, и Киллер чувствует, как у него сжимаются внутренности, когда он наблюдает за ними, и он знает, что потерял их. Он больше не был им нужен, и он принес им только боль и печаль. Вспышка ярко-красного света заставляет Даста улыбнуться в ответ на их поцелуй, его смешок звучит низко и приятно, и Киллер знает, что у Даста нет красного экто. Зато оно есть у Хоррора. Бесполезно. Совершенно бесполезно. Он ничего не мог сделать правильно, всё хорошее, что у них было, всё, чем они стали, было благодаря Кроссу. Не он вытащил их, а Кросс. Он не позаботился о них, а Кросс. Не он помог Хоррору вернуть что-то от своего экто, Кросс сделал это. Он только ломал вещи, так что неудивительно, что они все бросили его. Он никогда не смог бы сделать их такими счастливыми. Больше нет, и, возможно, теперь уже никогда. Чёрная смола стекает по его подбородку, и Киллер отводит взгляд, не в силах вынести того, насколько далеко от остальных он сейчас находился. Конечно, они заменили тебя. Он не мог прервать их. Он уже сделал достаточно, чтобы причинить им боль, чтобы показать им правду. Кроссу нельзя было доверять, он был злодеем в этой истории, умным манипулятором, который владел ими, но, похоже, из этого никогда ничего не выходило. По крайней мере, не для Киллера. Даст и Хоррор бездельничают в гостиной, обнявшись и хихикая, как до осени, и они не заслужили, чтобы их нежный, тихий день был испорчен его присутствием. На легких ногах он выскальзывает из комнаты. Близнецов нет в комнатах, но, несомненно, один из них мог бы поспать с ним. Один из них был бы доступен для него. Конечно. Он не разрушит счастье Хоррора и Даста, это всего лишь вопрос... Нахождения одного из остальных. Он многим им обязан. Он так устал, теперь, когда весь его гнев покинул его. Оставив его шатающимся и измученным, он просто хочет спать. Он чувствовал, что у него ничего не осталось, нечего больше дать и нечего использовать, чтобы доказать свою точку зрения. Ему всё равно не поверили бы. Ему просто нужно было поспать. Если бы он мог найти одного из близнецов, то смог бы успокоиться. Это было бы прекрасно. ~ Это было решительно нехорошо. Дрим по-прежнему отсутствует, затерян в большом помещении и извилистых залах замка, и, несмотря на хождение кругами, Киллер его не видел. Территория была обширной и кипела жизнью, потерять здесь кого-то было до боли легко. Сердце Киллера сжимается от одиночества и истощения, а голова раскалывается. Замок кажется больше, даже холоднее, без Дрима рядом с ним, но по мере того, как росла его уверенность, казалось, что Киллер нужен ему всё меньше. Никто из них больше не нуждался в нём, и от этой поразительной мысли он чувствовал себя потерянным. Даже неуютно, и чувство чужого проникает в его душу. Ему не место здесь, не с ними, и он знает, что ему больше нигде нет места. Его заменили лучшим защитником, и никого из них, казалось, не волновало, что это стоило им не только свободы — личной неприкосновенности — ради безопасности, и, честно говоря… Киллер больше не может винить их. Его гнев иссяк, оставив его опустошенным и потерянным, и он обнаруживает, что тоже не хочет думать. Он не хотел быть тем, кто продолжает бить тревогу, к которой никто не прислушается, в конце концов, что им дало то, что они были настоящими людьми? Порабощены самыми ужасными людьми на своих землях, вот что. Он не может найти Дрима, но он нашёл Найтмера. Он жалеет, что сделал это. Одно дело знать, что его заменили, в конце концов, он был всего лишь оружием в руках короны, которая давным-давно пала, но совсем другое — видеть, насколько его заменили. Он оказался на одном из балконов, выходящих в сад. Для королевства, охваченного войной, это красивое зрелище — и сад внизу, и балкон с резьбой, но Киллер сосредоточен не на этом. Ему больше интересно увидеть своего собственного принца с военачальником внизу. Они не замечают его, не на таком высоком балконе, но он может видеть их. Он видит, как Кросс держит Найтмера за руку, пока они медленно прогуливаются вокруг озера. На улице жаркий день, и становится ещё жарче, поэтому Найтмер одет в свободные брюки и топ, закрывающий плечи. Его плоская мужская грудь обнажена, и он осмеливался выходить на улицу с мужским экто с первого дня во дворе, и никого, казалось, это не волновало. Не так, как у Темпо, где за подобное действие последовали бы побои. Это просто ещё одна вещь, которую Киллер не смог вернуть своему возлюбленному. Даже на принце было меньше одежды из-за невыносимой жары. Он кажется меньше без своих тяжелых доспехов, огромного плаща, ниспадающего на спину, и штанов, закатанных до колен. Его мягкая рубашка уже прилипла к телу из-за пота, который стекал по позвоночнику, а его ботинки должны выглядеть глупо с его более мягкой одеждой, и Киллеру не нравится, что у него это получается. Ублюдок. Он не может видеть выражения их лиц из-за того, насколько высоко он находился, но ему и не нужно, язык тела Найтмера выдает его. Его щупальца обвиваются вокруг него круглыми концами, одно даже обвилось вокруг лодыжки принца, когда они шли. Свободно и не ограничивающе в передвижении, просто ещё один способ для Найтмера привязаться к принцу. Но то, как кончики некоторых из них радостно виляли, говорило о том, насколько комфортно и безопасно Найтмер чувствовал себя с принцем, словно он был какой-то собакой. Киллер вцепился тупыми когтями в край каменного выступа, больно царапая камень. Его разочарование длится недолго, и возвращается болезненная апатия. Он хочет разозлиться, он хочет быть неприятным военачальнику, но он просто не может найти в себе сил продолжать. Не без поддержки других и наблюдения за тем, насколько счастливым был Найтмер с принцем, и без него, стало ясно только то, что его отправили в отставку. Что он был никем, а отец близнецов всё это время был прав. Он был не нужен и его даже не искали. Ты ничто. Он всё глубже погружается в серое ничто депрессии. То, с чем он долго и упорно боролся, находясь в аду, и живя в роскоши в качестве чьего-то домашнего любимца, нанесло его разуму больше вреда, чем когда-либо наносил Темпо. Он так чертовски устал. “Киллер?” — Его имя, произнесенное мягким женским голосом, пугает его, у него перехватывает дыхание, когда он оборачивается, выглядя потрясённым тем, что кто-то мог подкрасться к нему. Он действительно срывался. Любимая наложница короля, Лаванда, смотрела на него встревоженными глазами, её губы озабоченно хмурились, когда она смотрела на него с грустью и жалостью, и Киллеру это выражение не понравилось. “Ты в порядке, дорогой?” — мягко спросила она его, её глаза, того же цвета, что и у одноимённого цветка, смягчились от беспокойства, когда они осмотрели его сверху донизу. Он почему-то чувствует, что его осуждают, несмотря на то, насколько нежной она пыталась быть с ним, и всего за день до этого он бы взорвался на ней клубком ярости и огня за то, что она посмела задать такой вопрос. Сейчас он просто так устал. “Я в порядке”. — Он не уверен, когда его голос стал таким хриплым от неиспользования, но он скрипит, когда он говорит, и собака-монстр хмурится ещё сильнее. Он опускает взгляд, уставившись в пол. Это было предпочтительнее, чем видеть жалость в её глазах. Её медленные, ровные шаги подводят её к нему, и её руки мягко опускаются на перила рядом с его руками, когда она смотрит вниз, в сад. “Ох”. — Тихо сказала она, скромно виляя хвостом, когда заметила Кросса и Найтмера. — “Они действительно красивая пара, не так ли?” Ощущение было такое, будто она ударила его кулаком в грудь. Его ребра сжимаются, и внезапно становится действительно трудно дышать, и Киллер не может ответить. Он пожимает плечами, едва поднимая их, когда боль рикошетом отдается в грудной клетке. Рука Лаванды нежно ложится на его руку, её лапа мягкая и тёплая, и он, кажется, не очень возражает, когда она сжимает его пальцы. Он быстро моргает, когда чувствует, как в уголках глазниц пузырится что-то влажное, более жидкое, чем густая смола, которая постоянно стекала по его лицу. “Я знаю, это должно быть трудно для тебя”. — Тихо сказала она, и он отказался смотреть на неё. — “Быть вырванным из твоей счастливой жизни, готовиться возглавить нацию, только для того, чтобы попасть в руки самого жестокого работорговца на наших землях”. У него перехватывает дыхание от её слов, и ненависть к отцу близнецов разгорается в его сердце, но даже это не могло заглушить боль от того, что его оставили позади. “Самый жестокий?” — Он ловит себя на том, что шепчет, как будто ему нужно подтверждение того, что отец близнецов не просто предал их, он предал их в наихудшей форме из тех, что только можно было представить. Всё ещё крепко держа его за руку, Лаванда кивает. “Он известен жестоким обращением со своими рабами”. — Киллер думает, что быть рабом — это бесчеловечный способ обращения с другим человеком, но что он на самом деле знает? “С тобой обращались жестоко и не обучали должным образом. Особенно учитывая твой статус. Если бы ты попал в другой публичный дом, Императрица, тебе было бы легче устроиться, и ты был бы лучше подготовлен к своей новой роли в жизни.” — Она сказала ему об этом как ни в чем не бывало, и Киллер знает, что ей промыли мозги, заставив так думать. Что всё это было нормально, или что владеть кем-то было нормально. Но… Это только показало, как мало отец близнецов заботился о них. Вероятно, он выбрал Темпо, потому что он предложил за них больше всего денег. Он был готов принять Хоррора, чтобы удержать их вместе, и это привело их в худшее место, которое только можно вообразить. Если бы они оказались в доме Императрицы, это, конечно, было бы ужасно, но, возможно, они вышли бы из него немного более целыми. Возможно, другие не возненавидели бы его так сильно. “Я помню, как мне было страшно, что меня выбрали компаньонкой Валентины”. — Она мягко продолжила. — “Оставить мою хозяйку и братьев по помету, зная, что мне оказана великая честь”. Киллер ненавидит слова, которые исходят от неё, зная, что она была так невыносимо сломлена и воспитана, чтобы думать, что всё это нормально. “Итак, я могу только представить, через что тебе пришлось пройти”. — Тихо добавила она, и Киллер по-прежнему не смотрел на неё. Киллер тихо возвращается к наблюдению за Найтмером, его сердце замирает, когда он слышит его смех, и знает, что он давно не заставлял его смеяться. “Но меня любили и обо мне заботились”, — тихо добавляет Лаванда, в её голосе всё ещё слышится нежное затишье. Она, кажется, колеблется, прежде чем добавить. — “Другие очень любят тебя, Киллер, и принц тоже очень любит тебя. Они помогут тебе, если ты им позволишь”. “Меня никто не любит”. — Это автоматический ответ, который удивляет даже его самого. — “Я просто уличная крыса, которой повезло. Я бремя”. Слова, которые отец близнецов так часто говорил Киллеру, слова, которые повторял Темпо, наконец-то проникли в его сознание. Гноились, как что-то, оставленное гнить на солнце, пока Киллер не усвоил их. Лаванда бросает на него удивленный взгляд, её выразительные глаза расширяются от шока, прежде чем она хмурит брови: “Ну, это просто неправда”. — Она мягко говорит ему. — “Принц всегда высоко отзывается о тебе, когда другие дома обращаются к тебе во дворе”. Киллер чувствует, что это ранит его сердце, и не знает, может ли он ей верить. Он ничего не сделал, только создал проблемы Кроссу, зачем ему говорить что-то противоположное? “Он всегда быстро защищает тебя, когда другие дома требуют твоего присутствия в королевском дворе, не позволяя им принуждать тебя к чему-то, к чему ты не готов. Он даже спорил из-за этого со своим отцом,” — Лаванда морщится. — “Моё величество желает, чтобы вы прибыли ко двору, чтобы он мог лично осмотреть вас, но принц этого не разрешает. Он говорит, что ты не готов предстать перед двором и всё ещё восстанавливаешься.” Она смотрит на Кросса и Найтмера, и выражение её лица смягчается: “Им всем так интересно узнать о тебе и других, а мой принц так заботится о вас. Когда Дрим пришёл на вечеринку, все они несколько недель после этого восхищались им, но принц не позволил им втянуть тебя в это. Он бы не стал этого делать, не стал бы спорить со своим отцом, если бы ему было всё равно”. Тем не менее, Киллер не чувствует себя убежденным. “Я просто обуза. Никчемная обуза, которая не сделала того единственного, что ей нужно было сделать верно”. — Он признается в горячем порыве эмоций, и смущение проникает глубоко в его кости. Он не должен был говорить ей этого, он вообще не должен был ничего говорить. Тем не менее, Лаванда нашла его в момент слабости, когда ему просто нужна была чья-то забота. Она издает разочарованный звук, и он не сопротивляется, когда она тянется к его подбородку. Нежно поощряя его поднять глаза, Лаванда баюкает его лицо, и от нежного прикосновения у него слезятся глазницы. Прошло так много времени с тех пор, как кто-то прикасался к нему так нежно, что он почти забыл, каково это, когда о тебе заботятся. “Это неправда Киллер”. — Она сказала ему, — “ты не обуза. Принц выбрал тебя, и некоторые утверждают, что из-за этого ты будешь его любимцем.” — Она провела большим пальцем по линии его подбородка, не обращая внимания на то, что чёрная смола, капающая из его глазницы, пачкает её красивый белый мех. — “В каждом есть что-то особенное, Киллер, и ты не исключение. Тебе просто слишком больно видеть это прямо сейчас”. Он фыркает, но звук получается слабый, болезненный. “Единственное, что во мне было особенного, это мои быстрые руки”, — прошептал он, борясь с желанием наклонить голову к её руке, когда он жаждал мягкого прикосновения. — “Но и это больше не имеет значения”. Она напомнила ему Ним. Наклонив голову, Лаванда с любопытством посмотрела на него, нахмурив брови. “Что это значит? Быстрые руки?” Он не знает, зачем он это делает. Может быть, потому, что он тронут, изголодался и покрыт шрамами, а когда ты так невыносимо одинок, любое внимание — хорошее внимание; и на этот раз он был чьим-то приоритетом. Он наклонился навстречу прикосновению к своей щеке. Это была нежная, осторожная ласка, и глаза Лаванды расширились, когда Киллер показался таким милым. Он использовал обаяние как оружие, оно не раз спасало ему жизнь и наполняло желудок, когда он был ребёнком, живущим в суровых условиях. Она не замечает, как его рука медленно тянется к застежке красивой нитки жемчуга, обвивающей её тонкую шею. Она не замечает, что он расстегнул застежку одной рукой, незаметно для неё соскользнувшую по её меху, настолько отвлеченная тем, как он уткнулся носом в её ладонь. Или, может быть, она думала, что никто не будет настолько глуп, чтобы украсть у неё что-то, от чего она не приучила себя следить за такими мелкими воришками, как он. Нитка жемчуга оказывается у него в руке быстрее, чем она думала, и, когда он уже хотел положить украшение в карман, он с гордостью показывает его ей. Он отступает назад, чтобы она могла разглядеть его полностью, его улыбка становится ярче впервые за очень долгое время, и он предлагает ей её собственное ожерелье: “Ну, оно очень красивое”. Лаванда опускает взгляд, прежде чем уставиться на своё ожерелье в его руке, её глаза расширяются от судорожного вздоха, тонкая рука обхватывает теперь обнаженное горло. Она смотрит на него с удивлением, которое переходит в неподдельный восторг, и заливается смехом: “Ах ты мошенник!” — Она смеётся. — “Действительно, быстрые руки! Маленький воришка — вот кто ты”. Это звучит не как оскорбление, не как то, как отец близнецов называл его вором, а как нечто, заслуживающее похвалы и благоговейного взора. Снова смеясь, она смотрит на него с болезненной нежностью, и он не помнит, когда кто-то смотрел на него так. Как будто, может быть, они хотели, чтобы он был рядом, и он чего-то стоил. Он снова пожимает плечами, всё ещё держа её ожерелье. “Я же говорил тебе, у меня быстрые руки”. — Он опускает взгляд на жемчужное ожерелье, каждый шарик идеально круглый и переливающийся. — “Оно и правда красивое”. — Мягко сказал он, озорство наполнило его впервые за всё время, сколько он себя помнит. “О да! Моё Величество подарил его Валентине, когда она была представлена ему. Она носила его до самой смерти, и одним из её последних действий было подарить его мне.” — Её хвост снова низко завилял, она счастливо смотрела на ожерелье в руке Киллера, вспоминая всё, что оно значило для неё. Доказательство любви короля, то, что было подарено его первой наложницей. Что-то особенное для Лаванды, что никогда не будет заменено. “Могу я получить его обратно?” — Вежливо спросила она, с надеждой протягивая руку Киллеру, ожидая, что он вернет ей ожерелье. Прошло так много времени, что он не чувствовал ничего, кроме боли и печали, и он цепляется за озорство, которое неожиданно проросло в его душе. Вдохновленный этой доброй женщиной, которая всего лишь хотела помочь. Он снова широко и игриво улыбается: “Не знаю, а ты сможешь его достать?” — И делает шаг назад. Это приглашение на игру, и, если бы её улыбка исчезла или она выглядела недовольной приглашением, он бы отказался от него. Он бы вернул её ожерелье с извинениями, но ему так отчаянно нужно что-то, что он цепляется за первого монстра, который был добр к нему, и у которого не было для этого причин. Тем не менее, Лаванда светлеет. Её хвост быстрее машет позади неё от этого вызова, и собачья часть её мозга выходит из-под контроля. Она практически визжит от восторга, одной рукой подбирая подолы своего платья, она ухмыляется ему: “Думаю, я так и сделаю”. Вызов был брошен и принят, и она игриво прижимает уши, ожидая, когда он сделает ход. Киллер выдерживает долгую паузу, они оба практически затаили дыхание, ожидая, когда другой пошевелится, между ними сгущается предвкушение, ожидание начала игры. Киллер делает первый ход. Он внезапно поворачивается, переступая с ноги на ногу, и бросается обратно в замок. Проносится через большие французские двери, чтобы броситься обратно внутрь и вниз по одному из длинных залов. С восторженным лаем Лаванда устремляется за ним. Она быстрее его, её длинные собачьи ноги помогают его нагонять, но она замедляется из-за юбок платья, и Киллер легко опережает её. Он замедляется на каждом углу, позволяя ей догнать, волнение пульсирует в нём, когда магия мощно прокачивает его линии маны. От волнения у Киллера начинает болеть голова, и впервые за долгое время он думает, что мог бы быть счастлив. Он уходит по другому коридору, её высокий, визгливый смех следует за ним, и было приятно, что на него не смотрят с презрением, похотью или жалостью. Они просто развлекались глупой игрой в догонялки. Они мчатся по извилистым залам замка, на самом деле не обращая внимания на то, куда они бегут, потерянные в игре, в которой Киллер не собирался проигрывать. Они мчатся по другому коридору, возбуждение и чистая радость поднимают ему настроение. За очередным углом Киллер останавливается, чтобы дать ей догнать себя, возбужденно подпрыгивая на цыпочках, прежде чем броситься в другой коридор. Дрим заворачивает за угол в другом конце зала, и Киллер ухмыляется, когда находит концовку своей игры. Он бросается к Дриму, Лаванда следует за ним по пятам с визгливым смехом; он наблюдает, как выражение лица Дрима меняется с растерянного на обеспокоенное и снова приходит в замешательство, когда Киллер бросается к нему, его собственный смех вырывается из его горла впервые за долгое, долгое время. “Дрим, помоги мне!” — Игриво кричит он, снова поворачиваясь, чтобы закружиться вокруг своей прекрасной, идеальной пары, хватая Дрима за локоть, чтобы он мог потянуть его, ставя Дрима между собой и Лавандой. Лаванда громко смеется, весело качая головой: “Нет, Дрим! Не слушай этого негодяя! Он украл сокровище, помоги мне.” — Она пытается обойти Дрима, чтобы схватить Киллера, но он отскакивает любовника с собой, отгораживаясь им от Лаванды. “Что происходит?” — Спрашивает Дрим, сбитый с толку и неуверенный, когда его тащат по кругу, и его удивление заставляет их обоих смеяться, а Киллер продолжает свой танец, чтобы не подпустить Лаванду. “Он украл моё ожерелье!” — Лаванда хихикает, снова тянется к Киллеру, но ей мешают, потому что на пути снова встает Дрим. Киллер снова смеется: “Я бы никогда!” — Он игриво восклицает, явно солгав. — “Ты мне веришь, правда, Дрим?” До бедного разума Дрима наконец доходит, что происходит, и он опускает взгляд на кулак Киллера и ожерелье, которое тот держал. Его хорошенький ротик кривится в неодобрительной гримасе, и Киллер визжит от смеха, когда Дрим поворачивается к нему, хватая за руку. “Дрим, ну же!” — Смеётся он, когда Лаванда бросается вперед со своим собственным звонким смехом, хватая Киллера за другую руку. “Ах-ха!” — Она звучит довольной своей победой, её хвост низко и быстро виляет. — “Преданный твоим собственным гаремом!” Они оба смеются, и разочарованная гримаса на лице Дрима сменяется игривой улыбкой, и он качает головой Киллеру: “Никуда ты его не денешь”. — Он драматично вздыхает, понимая суть игры, и рад видеть, что Киллер в кои-то веки ведёт себя игриво. Киллер не уверен, Дрим или Лаванда пытались схватить его руку, державшую ожерелье, и, в конце концов, он не думает, что это действительно имеет значение. Все они были грубиянами, и Киллеру следовало бы знать лучше. Это было просто… Какое-то время было приятно чувствовать что-то ещё, кроме боли. Чьи-то пальцы тянутся к его руке, но вместо его пальцев они сжимают нитку жемчуга. Он потянул за одну сторону, от чего веревочка натянулась, и наступил ужасающий момент, когда она внезапно оборвалась. Это прозвучало так громко, словно между ними прогремел выстрел из бластера, и Киллер почувствовал, как его душа падает, когда ужас начинает душить его. Он в шоке вздыхает, наблюдая, как жемчужины соскальзывают с нитки и со звоном падают на пол. Он издает болезненный булькающий звук, когда Дрим и Лаванда замирают, в ужасе и шоке наблюдая, как жемчужины отскакивают от каменного пола замка. Киллер всё ещё крепко сжимает их в кулаке, но всё трое замирают, уставившись в землю в полном ужасе от того, что только что произошло. “О, ангел, обними меня”. — Пробормотал Дрим, и все трое внезапно как одно целое упали на колени, когда реальность произошедшего обрушилась на них. Они отчаянно пытаются подобрать жемчужины с пола, страх и вина заменяют радость, которую испытывал Киллер, и изнеможение возвращается ужасной волной. Это была его вина. Ему не следовало выходить из своей комнаты, ему не следовало разговаривать с Лавандой. Всё, что он когда-либо делал, это причинял боль и страдания окружающим, даже тем, кто пытался ему помочь. Всё, что он когда-либо делал, это разрушал вещи. Бесполезный. “Сколько у тебя было жемчужин?” — Тихо спрашивает Дрим, и Лаванда поднимает на него влажные глаза. “Восемьдесят пять”. — Прошептала она, её голос дрогнул на последней части слова пять, и Киллер почувствовал тяжесть сожаления. “Мне жаль, Лаванда”. — Киллер серьезно шепчет, разжимая руку, чтобы Дрим мог пересчитать жемчужины, которые у него ещё остались. — “Мне так жаль. Мы найдем их всех, и я. Я всё починю”. — Он понятия не имеет, как он вообще сможет это сделать. У него нет ни ресурсов, ни денег, ни возможности на самом деле исправить свои ошибки. Бесполезный мальчишка. Всегда использует других в своих интересах. Всегда причиняет боль другим. Киллер тяжело сглатывает и проглатывает свою гордость. “Я спрошу принца”. — Он настойчиво прошептал. — “Он позаботится о том, чтобы это починили”. И Киллер принял бы любое наказание, которое Кросс счёл бы нужным. Наказание домашним арестом или избиение — вот чего заслуживал Киллер. На этот раз речь шла не о том, чтобы доказать, что Кросс плохой парень, не тогда, когда Киллер доказал, что это он был ужасен. Дрим поднимает на него глаза, озабоченно нахмурив брови, достает из инвентаря носовой платок и расправляет его, чтобы они могли видеть все жемчужины. Лаванда кивнула, смахивая случайную слезинку с уголка глаза, облизывая губы, поскольку напряжение нарастало. “Всё в порядке, Киллер”. — Она прошептала. — “Несчастные случаи случаются. Я уверен, что принц всё исправит”. Её голос переходит на хриплый шепот, сдавленный горем, которое причинил Киллер. “Принц добрый”, — тихо добавляет она, аккуратно добавляя свои жемчужины к кучке в носовом платке. Её голос понижается, становясь достаточно тихим, чтобы только Киллер и Дрим могли её услышать. — “Но, возможно, лучше оставить это только между нами и принцем. Его Величество не будет таким снисходительным”. — Прошептала она. Дрим и Киллер кивают, Душа Киллера сжимается в груди. Чувство вины за причиненную им боль терзает его изнутри. “Прости”. — Он снова шепчет, и это действительно так. Ему действительно жаль. Лаванда кивает, когда Дрим поднимает обеспокоенный взгляд: “Нам не хватает одной”. — Говорит он, отчаянно оглядываясь в поисках пропавшей жемчужины. “Мы найдем её”, — говорит им Киллер, и даже если ему придется ползать на четвереньках взад и вперед по коридорам, он найдет пропавшую жемчужину. — “Она должна быть где-то здесь–” Его слова обрываются, словно его душит ком в горле, и он бледнеет, когда к ним подлетает когтистая рука. Она ни к кому не привязана, но на кончиках ее длинных, изящных пальцев сверкает последняя жемчужина, словно вставленная в кольцо. Все они в ужасе смотрят на жемчужину и тонкую руку, прежде чем резко оборачиваются, чтобы посмотреть на короля. Он возвышается над ними, неодобрительно глядя сверху вниз на троих, его руки скрещены на груди, он бросает на них суровый взгляд. Слева от него стоит капитан его охраны Андайн, выглядящая нервной и неуверенной, а справа — её правая рука Папс. Киллер не встречался ни с одним из них, избегая королевского двора так долго, как мог, но он знал, что Папс был младшим братом Санса, который работал королевским учёным, а Андайн была немного старше его. Они оба выглядят нервными и неуверенными, обмениваются взглядами за плечами короля, оба напряжены и выглядят так, словно предпочли бы оказаться где-нибудь в другом месте. “И что, по вашему мнению, вы трое делаете?” — Его голос холодный и расчётливый, каждое слово тщательно подобрано для наиболее сильного воздействия. Все трое съёживаются перед лицом его гнева, тяжело сглатывают и снова переводят своё внимание на пол. “Я задал вам троим вопрос”. — Король зашипел, когда никто из них не произнес ни слова, и Киллер увидел, как Дрим, находившийся рядом с ним, начал дрожать. Медленно протягивая к нему руку, Киллер накрывает ладонь Дрима своей и сильно сжимает, удерживая его за руку, как он надеется, для утешения. “Это был несчастный случай, ваше величество”, — тихо говорит Лаванда, поджав хвост и уставившись в пол. “Несчастный случай, говорите?” — Спрашивает он ледяным голосом, резким и холодным, и Киллеру становится дурно. Он обрёк их всех, включая Лаванду, которая не сделала ничего плохого. Она кивает, по-прежнему не поднимая глаз на своего хозяина. “Да, сэр”. — Она шепчет дрожащим голосом. Гастер пристально смотрит на неё, выражение его лица становится мрачнее, а рот сжимается в жесткую, сердитую линию. Его руки сжаты в кулаки, а холодные фиолетовые огоньки в глазах пронзают убийственным взглядом. Рука осторожно опустила жемчужину в кучу с остальными, а рядом с ней появилась вторая, и они начали аккуратно заворачивать жемчужины в шелковый носовой платок Дрима. Ярко-жёлтый цвет был совершенно очевидным признаком того, кому кусок ткани принадлежал, и выделялся подобно солнечному лучу в их монохромном мире. “Пожалуйста, скажите, как произошёл этот несчастный случай?” — Спрашивает он, аккуратно складывая руки на пояснице, пристально глядя на них троих, и Киллер чувствует, как по его шее стекает пот. “Мы просто,” — голос Лаванды затихает, и она с трудом сглатывает. — “ Мы играли. Глупость, моё величество. Мы немного увлеклись. Это был всего лишь несчастный случай”. Гастер пристально посмотрел на неё сверху вниз, его руки по швам затрещали, и когда он заговорил, даже Лаванда вздрогнула. “Ты забываешься, Лаванда. Ты забыла своё обучение и всё, чему тебя учили в Императрице. Ты не должна быть грубиянкой. Ты для меня товарищ, а не игрушка для рабов моего сына”. — Он прошипел, и чувство вины тяжёлым грузом легло на душу Киллера. — “Я уже подумываю о том, чтобы напомнить тебе о твоих тренировках”. Лаванда опускается ниже, мелкая дрожь сотрясает её от носа до хвоста, и её морда вжимается в пол. Она постаралась выглядеть как можно более незаметной, дрожа под сердитым взглядом своего учителя: “Мои извинения, учитель”. — Она прошептала, напоминая им всем об их месте в замке и зная, что всё принадлежит королю. — “Мы просто веселились”. Пристально глядя на неё сверху вниз, Гастер сделал вдох через нос и медленно выдохнул: “Нет”. — Внезапно он сказал, его голос всё ещё был сердитым, когда призванные руки поднялись выше и зависли у его плеча. — “Это моя вина”. — Он с горечью сказал, — “я не позаботился должным образом о твоих инстинктах. В конце концов, ты всего лишь рабыня с собачьими инстинктами, купленная для Валентины, чтобы составить ей компанию. Я не дал тебе надлежащей стаи или щенков, чтобы сдерживать твои инстинкты.” — Он бросает на неё оценивающий взгляд. — “Возможно, это то, что тебе нужно. Стая и несколько щенков, чтобы держать твой инстинкт в узде.” Холодный ужас наполняет Киллера, и он не хочет знать, что это значит, но Лаванда не перестает дрожать, даже когда кивает. “Хорошо”, — холодно сказал Гастер. — “Теперь поднимись с пола. Ты не будешь жить в грязи с этими двумя”, — сказал он, призывая другую руку, чтобы помочь ей подняться на ноги. У Лаванды дрожат колени, когда она берет руку, которая помогает ей подняться, и она не смотрит на короля после их промаха, даже когда она тихо говорит: “Спасибо, Ваше Величество”. Он слегка кивает ей, похлопывая по руке: “Мы обсудим это позже. Папс вернет тебя в твою комнату, пока я заберу этих двоих и поговорю с моим сыном о соответствующем наказании для них.” Дрим издает слабый влажный звук рядом с Киллером, и его душа замирает как каменная. Ужас заполняет его с ног до головы, и у него перехватывает дыхание. Лаванда пытается протестовать, пытается заступиться за них: “Подождите, Ваше Величество. Нет, это был несчастный случай, никто не виноват”. “Нет”, — с горечью сказал он, пристально глядя на Дрима и Киллера. — “Несчастный случай — это пересолить блюдо. Несчастный случай — это опрокинуть чайную чашку из-за неуклюжести. Так происходит несчастный случай. Эти двое в прошлом специально устраивали шумиху, и я подозреваю, что один из них действительно ответственен за отметину на лице моего сына”. — Он пристально смотрит на Киллера. — “Несмотря на то, на чём настаивают Кросс и начальник шпионажа. Этот,” — он кивает в сторону Дрима, — “не может даже вынести целую вечеринку, не отступив. А этот не способен принять ванну в одиночестве. Они в последний раз нанесли ущерб репутации моего сына, и разбитое ожерелье Валентины стало последней каплей”. Он пристально смотрит на Киллера, и тот чувствует себя маленьким и совершенно беспомощным. “На этот раз они столкнутся с последствиями своих действий”. — Король зашипел, и Киллер почувствовал, как его желудок сжался от страха. На этот раз он не думает, что даже принц может спасти его. На этот раз у Киллера не будет щита, который скроет его от надвигающейся бури. Не в этот раз. ~ Кросс понял, что что-то не так, в тот момент, когда отец вызвал его. В тот момент, когда он почувствовал давление в своей душе, требование вернуться к нему, Кросс понял, что что-то не так. Паника проявилась тугим узлом в его животе, который он изо всех сил подавлял, чтобы не расстроить Найтмера. Он привёл их к себе в комнату в тот момент, когда почувствовал притяжение отца, зная, что Гастер сделал бы это только в момент отчаяния, и он боялся надвигающейся войны. “Что случилось?” — Он слышит вопрос Найтмера в тот момент, когда его ноги касаются ковра в его комнате, и он опирается на прикосновение Кросса, чтобы не упасть. Качая головой, он рукой находит поясницу Найтмера, и мягко пытается увести его в его комнату. “Мне нужно, чтобы ты пошёл в свою комнату”. — Это настойчивый шепот, предназначенный для того, чтобы не пугать остальных, но он чувствует, как его отец подходит всё ближе, используя свою родительскую связь как маяк. Кросс чувствует его неминуемое прибытие, как надвигающиеся грозовые тучи, назревает что-то тёмное и злое, и он не хочет, чтобы кто-либо из его драгоценного гарема оказался под прицелом, что бы это ни было. “Кросс, что случилось?” — Спрашивает Найтмер, упираясь, оттягивая время, сколько может, но он ещё не знает. Он просто знает, что грядет что — то плохое. “Я не знаю”, — шепчет он в ответ с той же настойчивостью, изо всех сил пытаясь вернуть маску на место до прихода отца, хотя его комната должна была быть для них безопасной. — “Но мне нужно, чтобы тебя здесь не было”. Найтмер не понимает, не знает, насколько жестоким мог быть Гастер, когда у него были особые чувства по поводу чего-то, и знает, что он не может допустить, какой бы ни была эта конфронтация с ним, с ними в комнате. Он просто.... Не хочет, чтобы они это видели. Тем не менее, Найтмер, упрямый, как всегда, упирается и отказывается уходить. “Почему я должен уходить, если ты не знаешь, в чем угроза?” — Это справедливое требование, на которое Кросс тоже не находит ответа. — “Я могу тебе помочь!” — Он твёрд в своей позиции, и Кросс думает, что ему придется нести его обратно в покои гарема, когда их дверь распахивается. Нет никакого облегчения, когда Даст врывается с паникой в глазах и Хоррором, преследующим его по пятам. “Что-то надвигается”. — Он шепчет, расстроенный и напуганный, его глаза дико бегают по комнате, как будто он вот-вот обнаружит угрозу. Ситуация выходит из-под его контроля, и Кроссу просто нужно благополучно вернуть их всех в их комнаты и убрать с линии огня. По крайней мере, Кросс отчаянно думает, что Киллер и Дрим в безопасности в своих комнатах. Они слишком злы на него, чтобы покинуть безопасное пространство и оказаться в опасности. Ему просто нужно вернуть остальных троих по их сторону двери до прихода его отца. “Да, я знаю”. — Кросс пытается быть терпеливым, он действительно такой, он понимает, как это трудно для них, но у них заканчивается время. — “Поэтому мне нужно, чтобы вы все ушли за дверь, в свои комнаты, я разберусь с этим”. Найтмер и Даст продолжают упираться, а Хоррор, похоже, вот-вот расплачется, и время у них на исходе. Король был уже рядом, и чем ближе он подходил, тем сильнее Кросс чувствовал жгучую, неистовую бурю, которая надвигалась вместе с ним. Что-то расстроило его отца, и Кроссу нужно было увести их подальше до того, как разразится гроза. Он готов насильно перенести их через порог, всех троих сразу, если потребуется, раз он не в состоянии убедить их отступить, но у них заканчивается время. Дверь в его комнату распахивается с такой силой, что отскакивает от стены, захлопываясь. Длинная, тонкая, похожая на паука магическая рука хватается за дверь, и Король влетает внутрь, как грозовая туча. Его лицо багровеет от гнева, и Кросс чувствует, как в животе поселяется абсолютный ужас, а его тренировки с детства дают о себе знать. Он выпрямляется, выражение его лица становится холодным и бесстрастным, и он инстинктивно прячет за собой Найтмера и Даста, они такие маленькие, такие уязвимые, позади себя. Он отходит в сторону, увлекая их за собой и встает перед Хоррором, защищая и его, твёрдо вставая между ними и своим отцом. Он прижимает руки к пояснице и, наклонив голову, сердито смотрит исподлобья, как учил его отец в детстве. Он холодный и бесстрастный, несмотря на то, как у него скручивает живот, когда отец врывается в его комнату, таща Дрима и Киллера за шиворот. Чёрт. Их грубо швыряют на пол, они тяжело приземляются на четвереньки у ног Кросса, и он тут же чувствует, будь у него шерсть, она встала бы дыбом. Низкое рычание вырывается из его груди, когда он наклоняется, чтобы помочь им подняться, скаля зубы на своего отца за его дерзость так обращаться с тем, что принадлежало ему. Суровый взгляд его отца не ослабевает, его слова едкие и холодные. “Не смей скалить на меня зубы!” — Прошипел он. — “И ты можешь оставить их прямо на полу. Их дерзость не сойдет им с рук, не в этот раз”. Делая паузу, Кросс бросает на отца испепеляющий взгляд, замирая на полпути к тому, чтобы помочь Дриму подняться, и опускает взгляд на них двоих у его ног. Дрим едва сдерживает рыдания, его глазницы плотно сжаты, рот прикрыт рукой, а крупные слёзы стекают по его щекам, смачивая руки. Киллер выглядел более собранным, чем Дрим, он всегда был сильнее из них двоих, и пристально смотрел на пол. На его лице не было никаких эмоций, только ровная капля смолы стекала по подбородку, а душа оставалась твёрдым неподвижным кругом. Киллер был в порядке, его это совершенно не беспокоило, именно Дрим нуждался в нём сейчас. Кросс не может не гордиться тем, как хорошо Киллер ведет себя, стойко держится перед лицом гнева его отца, и Кроссу остается только надеяться, что они, наконец, скоро смогут побыть вместе. Как только всё это закончится, Дрим будет успокоен, а у Киллера появится время отдохнуть. Затем Кросс попробует снова, и он надеялся, что с лучшими результатами. Он кладет руку на череп Дрима, зная об этих двоих всё, что ему нужно, и зная, что Кросс нужен ему больше. Дрим издает слабый влажный звук, в то время как Киллер становится меньше, вжимаясь в пол. “Не трогай мой гарем!” — Кросс шипит в ответ, осмеливаясь возразить за них своему отцу, магия искрится в его рогах. Гастер бросает на него невозмутимый взгляд, выражение его лица становится холоднее от нарастающего гнева: “Твой гарем позади тебя”, — прошипел его отец тем же раздраженным тоном, — “твои шлюхи там, где им нужно быть”. Дрим снова всхлипывает, и Киллер прижимается грудью к ковру, как будто хочет распластаться как можно сильнее. Рога Кросса вспыхивают во всей своей ярости, ярко горя у его лба, и он обнажает зубы в акте чистого неповиновения: “Отец!” “Они сломали ожерелье твоей матери!” — Прошипел он, и, если бы его отец ударил его, Кросс был бы менее шокирован. “Это был несчастный случай!” — Дрим рыдает, в ужасе глядя на Кросса большими водянистыми глазами, отчаянно желая, чтобы его снова спасли. “Дрим не имеет к этому никакого отношения!” — Киллер задыхается, вскакивая с пола, чтобы посмотреть на Кросса, с тем же отчаянием желая спасти Дрима. — “Это был я, это была моя вина. Я сделал это.” Магия на его лбу гаснет от шока, как свеча, которую задули, вспышка боли, которую он почувствовал при этой новости, вспыхивает в его глазах, прежде чем ему удается подавить её. Его отец увидел это, и самодовольное выражение его лица сказало Кроссу всё, что ему нужно было знать. Его отец хотел причинить ему боль, а тот, в свою очередь, причинял бы боль другим. “Что случилось?” — Осторожно спрашивает он, переводя взгляд с Дрима на Киллера и обратно на своего отца, ища кого-нибудь, кто мог бы ему всё объяснить. Дрим и Киллер пытаются снова перекричать друг друга, их голоса слабы в негромком хоре паники; Дрим обещает, что это была ошибка, а Киллер говорит, что Дрим не имеет к этому никакого отношения. У него нет выбора, кроме как обратиться к своему отцу, который с горечью и самодовольством говорит ему: “Они грубо обошлись с моей бедной Лавандой”. — Он прошипел, — “и по своей глупости они сломали ожерелье, которое подарила ей твоя мать”. Гнев на лице его отца говорит Кроссу, что он не лжёт и не искажает правду. Ожерелье было сломано, и он возлагал вину на них. “Я сделал это”. — Киллер снова говорит, склонив голову и готовый взять вину на себя. — “Дрим просто оказался не в том месте не в то время и не имел к этому никакого отношения”. “Это был несчастный случай”. — Дрим шепчет, прикрыв рот рукой, его голос хриплый от эмоций, а лицо мокрое от слёз. “Меня не волнует, был ли это несчастный случай,” — прошипел его отец, переводя мрачный взгляд с Кросса на пару на полу, — “и я настаиваю, чтобы они были наказаны за свои действия. Оба.” — Он холодно прошипел, глядя на Дрима сверху вниз. Он указывает подбородком на золотого близнеца, сердито сузив глазницы. — “Этому слишком многое сходило с рук. Им обоим нужно знать своё место.” Наказание произойдёт, так или иначе, и всё, что Кросс может сейчас сделать, это минимизировать воздействие на гарем. “Конечно”. — Он немедленно соглашается, прижимая кулак к груди и низко кланяясь. — “Их ждет наказание, соответствующее их проступкам”. — Он вежлив и твёрд, не оставляя места для споров. — “Я позабочусь о том, чтобы ожерелье починили и вернули Лаванде. Гено должен с легкостью справиться с этой задачей”. — Ему просто нужно заставить своего отца поверить ему, ему нужно защитить Киллера и Дрима и убедиться, что желание его отца наказать будет удовлетворено. — “Киллер и Дрим оба будут наказаны. Они будут заперты в своих комнатах на следующий месяц и принесут Лаванде искренние извинения за свои проступки. Я также обеспечу им обоим волонтерскую работу, место на выбор Лаванды. Сады или амбары пошли бы им обоим на пользу. Или, возможно, в местный приют.” Это было справедливое наказание за их проступки. Случайно или нет, им нужно было искупить свои действия. “Не опекай их, Кросс”. — Гастер зашипел, и Кросс почувствовал, как у него сжался желудок. — “Домашнего ареста и волонтерской работы недостаточно”. — Он прошипел. — “Это не первое их нарушение, но оно будет последним. Они научатся.” “Они не сделали ничего плохого”. — Кросс быстро возражает, твёрдо заявляя, — “большего они не заслуживают”. “Один из них оставил у тебя шрам на лице, и, если мне нужно было догадаться, это был именно он”. — Он сурово посмотрел на Киллера сверху вниз. “Это была тренировка”, — пытается Кросс, но его отец не соглашается. “Вы с Эпиком тренировались вместе в течение многих лет”, — прошипел он. — “И он никогда не причинял тебе вреда на грани необратимого уродства”. — Его слова напоминают хриплое рычание. — “И я не такой глупый, каким ты, кажется, меня считаешь”. “Я никогда не говорил–” “У тебя годами не было эмоциональных всплесков из-за УР”. — Гастер прерывает, сердитый и ожесточенный. “Ну, горничная и герцог–” “Были глупы”. — Гастер снова перебивает. — “Эта сумасшедшая горничная подумала, что было разумной идеей приставать к тебе в трудный момент, а герцог решил, что лучше всего приставать к твоему брату. Оба этих идиота сами напросились на это. Но то, как ты сотрясал стены замка несколько недель назад, было яростью. Если ты думаешь, что я не могу определить настроение собственного сына по интенсивности его атак, ты ошибаешься.” — Он прошипел. — “Интересно, какое из его драгоценных сокровищ раздражало его до такой степени, что он чуть не сломался?” Он свирепо смотрит на них обоих, и ему не нужно говорить ни слова, чтобы выдвинуть какие-либо обвинения. Кросс прикусывает язык и пристально смотрит на своего отца. Сделав глубокий вдох через носовое отверстие, король смотрит на своего сына сверху вниз, его голос ледяной, когда он произносит: “Удары плетью”. Киллер опускает голову, и Дрим слабо всхлипывает пожалуйста, нет. “Что, прости?” — Кросс тихо спрашивает, пытаясь прояснить слова своего отца. “Удары плетью”. — Король говорит снова, хладнокровно отступая назад и аккуратно переплетая пальцы перед собой. — “Возможно, небольшая физическая боль научит их должным образом. Им нужно знать своё место и нести ответственность за свои действия”. Все в комнате замерли; Кросс уставился на своего отца холодными, мёртвыми глазами, в то время как Киллер и Дрим уставились на него. Он чувствует горячие взгляды других на своей спине, он чувствует, как они задыхаются от их молчания и шока, и все они знают, что теперь, когда им пренебрегли, ничто не сможет сдержать гнев его отца. Дрим рыдает опять сломан и напуган, слово «пожалуйста» рвётся из него без конца, болезненные, мелкие и крупные слёзы скользят вниз по его лицу от страха. У Киллера перехватывает дыхание, и он смотрит на Кросса в ошеломлённом молчании. “Двадцать ударов кнутом должны научить их”. — Беззаботно говорит им Гастер, махнув рукой в сторону Киллера и Дрима. — “По двадцать ударов должны научить их следить за собой”. — Он пригвоздил Кросса холодным взглядом. — “Если бы ты взял их под контроль с первого дня, нас бы здесь не было”. — Он сердито плюёт в Кросса, который молча принимает едкие слова своего отца. — “Твоя неспособность контролировать их не повлияет позитивно на жизнь тех, кто живет с ними. Если бы ты наказал их должным образом в первый день, нас бы здесь сейчас не было, Кросс.” — Он бросает на Кросса суровый взгляд, от которого даже сейчас у него по спине пробегают мурашки. Это холодный и жестокий взгляд, которым отец одаривал его в детстве, когда он делал что-то не так, что, по мнению его отца, он должен был исправить. Это разочарование и гнев, и какая-то маленькая часть Кросса, ущербного ребенка, которого он никому не позволял видеть, хочет закричать, что это не его вина. Киллер и Дрим были упрямыми, и он делал всё, что мог. Но. Всегда было но. Дрим плакал так сильно, что едва мог дышать, всё его тело сотрясалось от сильных рыданий. Его глазницы были крепко сжаты, и тяжелые слёзы катились по лицу на мокрый ковёр Кросса. Он бы никогда не пережил удара кнута, особенно если бы его отец позвал одного из своих обычных силовиков. Они могли использовать намерение как само оружие, причинять боль, которая сохранялась бы неделями или месяцами, и оставляла шрамы на костях даже через экто. Киллер был ненамного крепче, с опущенной головой и руками, сжатыми в кулаки от гнева, и он избегал встречаться взглядом с Кроссом. Он почти не реагирует, и Кросс узнает тренировку королевского двора, когда видит это. Всё, что он натворил в Морской Пене, сослужило ему хорошую службу здесь, и он сдерживает свои эмоции, чтобы справиться с этим. Кросс ужасно гордится его контролем. “Пожалуйста”. — Голос Дрима срывается на всхлип, у него перехватывает дыхание. — “Пожалуйста. Это был всего лишь несчастный случай”. — Его дыхание прерывается. — “Пожалуйста. Я не... Мы не делали этого! Мы не хотели ломать его.” Кросс чувствует, как его сердце начинает разрываться от его отчаянной мольбы, когда Дрим поднимает на него глаза, из которых текут слёзы. У него снова перехватывает дыхание, от боли и отчаяния, и он выглядит готовым умолять. Кросс не может позволить себе показаться слабым перед своим отцом, поскольку такова их придворная игра, но он также не может позволить Дриму пострадать. Киллер тоже должен что-то сделать, чтобы защитить их, даже от королевского ордена, но он решился на последнюю авантюру. Последнее, что он мог сделать, и он не совсем уверен, что это сработает. Он должен попробовать. Делая долгий, медленный вдох, Кросс отводит взгляд от умоляющего выражения лица Дрима и замкнутого сердитого взгляда Киллера, чтобы бесстрастно посмотреть на своего отца. Он тщательно подбирает слова, чтобы не расстроить его, и осторожно делает своё предложение: “Ты прав”. — Он начинает, питаясь эгоизмом своего отца и потребностью быть правым, и он видит, как Киллер напрягается от его слов, смотрит на него обеспокоенным взглядом, полным предательства, прежде чем снова опуститься на пол. “Кто-то должен быть наказан за это. Непростительно, что ожерелье Лаванды, которое так много для неё значит, было сломано”, — Дрим всхлипывает, а Киллер скрипит зубами, но Кросс вынужден игнорировать это, зная, что он не может показаться слабым перед своим отцом ещё сильнее. Даже прикосновение к Дриму признавало его единственную открытую слабость, которой могли воспользоваться другие, и Кроссу нужно было сохранить лицо перед ними. — “Этим кем-то должен быть я”. — Он твёрдо добавил, чтобы встать в полный рост ему пришлось отпустить череп Дрима, но, чтобы защитить их, он отказался от их единственного утешения. “Я несу ответственность за заботу о них и обеспечение их обучения нашим обычаям. Какого бы обучения я ни проводил, его было недостаточно, и они ничему не научились”. — Кросс говорит Гастеру твёрдо и ровно. “Ты слишком мягкий”. — Гастер шипит обвинение, свирепо глядя на Дрима и Киллера, распростертых на полу у ног Кросса. Медленно кивая, Кросс соглашается: “Да. Я был слишком мягок с ними”. — Дрим издает слабый звук. Киллер не издает ни звука, не реагирует, и Кросс не мог бы гордиться больше. Он хорошо справляется с собой, лучше, чем Дрим, который был на грани срыва. Киллер был невозмутим, как и подобает любому начальнику охраны. Всё будет в порядке, он не допустил бы, чтобы им причинили какой-либо вред. “Им потребуется дальнейшее обучение, но это не умаляет того факта, что в конечном итоге это моя вина. Я должен был провести более тщательное обучение; я должен был быть твёрже, и я беру ответственность на себя”. — Кросс мягко говорит ему. — “Наказание должно быть моим”. Дрим издает ещё один негромкий всхлип, глядя на него широко раскрытыми глазами с дрожащими огоньками. Кросс не может смотреть на него, ему нужно оставаться сосредоточенным, он не может позволить своему отцу увидеть ещё одну слабость. Нет, если он хочет вытащить их из этого невредимыми. “Это моя вина, и я понесу наказание”. — Твёрдо закончил он, снова принимая парадную стойку, и его руки легли на поясницу. Король пристально посмотрел на своего сына, рот его скривился в уродливый узел, а Кросс выдержал его холодный взгляд, не моргая. Его это не беспокоит, несмотря на то, что его желудок скручивает от страха за Киллера и Дрима. Он не хочет, чтобы дело дошло до драки, но он дал обещание, создал клятву души защищать их, и он это сделает. Огни в глазах короля переводят взгляд на Киллера и Дрима, прежде чем они возвращаются к его сыну, и он медленно вдыхает через нос. “Шестьдесят”. — Гастер спокойно отвечает ему. Кросс никак не реагирует, он просто пассивно смотрит на своего отца, ожидая, когда тот продолжит. “Ты примешь двадцать за Киллера и двадцать за Дрима. И двадцать за то, что перечишь мне.” — Холодно говорит ему Гастер, кивая Киллеру и Дриму. — “И две твои маленькие шлюшки спустятся и посмотрят на дело своих рук”. — Он переводит свой холодный взгляд на них, пронизывая их горьким взглядом. — “И мы увидим, насколько они тебе преданы. Каждый раз, когда они отводят взгляд, ты будешь получать ещё удар, пока они оба не станут свидетелями полных шестидесяти.” “Я принимаю”, — спокойно говорит Кросс своему отцу, не дрогнув, несмотря на тихое всхлипывание, вырывающееся из Дрима. “Хорошо”, — горько говорит ему Гастер, как будто у них был какой-то выбор. Он холодно и злобно ухмыляется. — “Я пришлю Эпика за тобой, когда мы будем готовы”. Кивая, Кросс понимает, что лучше не возражать, знает, что его наказание станет только хуже или утащит за собой кого-то из остальных. Его отец, не оглядываясь, разворачивается на пальцах и вылетает из его комнаты, оставляя после себя гробовую тишину. Её всего лишь прерывает тихий всхлип Дрима, который он пытается подавить нежной рукой, и Кросс знает, что у них не так много времени. Он сбрасывает напряжение, как собака, плавно двигаясь, чтобы наклониться к паре на полу, нежно берет Дрима за руку и помогает ему подняться на ноги. “Давай, Дрим, у нас мало времени, мне нужно, чтобы ты сейчас же встал”. Дрим в отчаянии смотрит на него, протягивая дрожащую руку, чтобы схватить принца. Его глаза дико загораются и расширяются от страха, и из него вырывается ещё одно рыдание: “Прости!” — Вырывается у него. — “Прости, мы не хотели. Это была случайность, я этого не делал, это был просто несчастный случай”. У Кросса нет времени утешать его, его отцу не потребуется много времени, чтобы прислать за ним Эпика, и ему нужно подготовить их обоих. “Я знаю, мы поговорим об этом позже. Прямо сейчас тебе нужно успокоиться и помолчать”. — Говорит ему Кросс, поднимая Дрима на ноги. Кросс позволяет спокойствию овладеть им, зная, что это произойдет, нравится ему это или нет, и ничто не изменит того, что с ним вот-вот произойдет. Ему просто нужно, чтобы Дрим и Киллер прошли через это в целости и сохранности. Он успокаивает Дрима, вкладывая ему в руку белый носовой платок, прежде чем повернуться к Киллеру. Его пылкий партнер по гарему всё ещё неподвижно стоит на коленях, по его лицу стекает густая смола, и он не поднимает головы, чтобы посмотреть на Кросса. Он хочет заверить его, что всё в порядке, что с ним всё будет хорошо, у него был УР, чтобы смягчить удар, но их время на исходе. “Киллер”. — Он по-прежнему не поднимает глаз на Кросса и остается неподвижно сидеть на полу. “Киллер, мне нужно, чтобы ты встал”, — говорит ему Кросс, всё ещё держа Дрима, чтобы тот твёрдо стоял на ногах. Киллера словно что-то потрясло, и он подпрыгнул, услышав своё имя во второй раз, и слабо поднял на него глаза. Его глазницы были такими же широкими, как у Дрима, но пустыми, и тёмные пустоты его черепа теперь кажутся ещё темнее. Намного глубже, и это первый раз, когда Киллер по-настоящему взглянул на Кросса за несколько недель. Он хмурится, когда видит темно-фиолетовые синяки под глазницами, и задается вопросом, насколько хорошо спал Киллер. У него нет времени спрашивать, его отец подготовит всё быстро, у Кросса не так много времени, чтобы подготовить их. “Киллер, вставай”. — Приказывает он, надеясь, что его тренировки в королевской гвардии дадут о себе знать, и, если он будет давать короткие и простые инструкции, Киллер так же коротко и просто будет их исполнять. Он двигает конечностями так, словно они сделаны из свинца, тяжёлые и неуклюжие, и Кросс не знает, что он может быть похож на текучего хищника. С трудом поднявшись на ноги, Киллер, кажется, остаётся в оцепенении, ошеломленно уставившись на Кросса, когда ещё одна толстая капля черной смолы стекает по его подбородку. Он уравновешен, в отличие от Дрима, но Кросс, тем не менее, тянется к плечу, надеясь, что пара понимает, о чем он говорит и что вот-вот произойдет. У них всё ещё были ожидания, которые им нужно было оправдать. “Послушайте меня, вы оба.” — Твёрдо сказал он. Кросс больше не мягкий, добрый принц, а военачальник, выигравший бесчисленные битвы. — “Вы двое тихо пойдете за мной на площадь. Вы не будете возражать, вы ничего не скажете. Вы будете сидеть там, где вам скажет мой отец, и молча наблюдать. Затем Эпик вернёт вас в ваши комнаты. Вы поняли?” Дрим рыдает, Киллер оцепенело смотрит на него, а у Кросса заканчивается время. “Вы меня понимаете?” — Спрашивает он, его голос резок, но прикосновение к ним нежное. “Да”. — Киллер сначала выдыхает, но его голос звучит так, словно он всё ещё в оцепенении. “Да”. — Дрим всхлипывает сразу после него, выглядит испуганным, его лицо пепельно-бледное. “Хорошо. Мне просто нужно, чтобы вы двое молчали во время всего этого, и с вами двоими всё будет хорошо”. — Кросс твёрдо говорит им обоим, и когда они оба кивают, они оба кажутся ошеломленными и шокированными. “Кросс?” — Зовёт мягкий голос Даста, и Кросс чувствует, как сжимается его сердце от неуверенности в его голосе, от того, насколько скромно он звучит. Он поворачивается к троим позади него и хмурится, видя их бледные, испуганные лица. Все они выглядят такими невыносимо расстроенными, что даже дрожат, от Хоррора до Даста с Найтмером, смотря на него. Он нужен им в равной степени, нужно заверить, что с ними всё будет в порядке, несмотря на то, как мало времени у них было. Он отпускает Дрима и Киллера, чтобы вернуться к троице, радуясь, что они держатся на ногах, и он может заключить остальных в свои объятия. “Эй, эй, не волнуйтесь”, — успокаивал он, когда они все прижались к его груди. — “Всё будет хорошо”. Даст прижимает своё маленькое тело к его боку, его лицо прячется в животе, когда он начинает трястись; Хоррор вжимается в спину Даста, зажимая меньшего монстра между их большими телами. Найтмер занимает место с другой стороны, с надломленным звуком зарываясь под руку Кросса. Их пальцы отчаянно впиваются в него, цепляются за него, как будто они могли защитить его от удара кнута, а щупальца Найтмера обвиваются вокруг них, защищая. “Всё будет хорошо”. — Он снова говорит им, как будто это заставит их поверить ему. — “Я проходил через худшее, это будет как прогулка в парке”. “Уже шестьдесят”. — Найтмер сердито шипит ему в грудь, слова вырываются из него сердитым хрипом, его дыхание обжигает тело Кросса. Он крепче прижимает их троих к груди и пытается звучать как можно более обнадеживающим. “Всё будет хорошо”. — Он снова говорит. — “Шестьдесят — это даже не так уж плохо”. Он хочет успокоить их, но истеричный всхлип, вырывающийся из Даста, говорит ему, что они ему не верят. Стук в дверь — это единственное предупреждение, которое у него есть, о том, что то небольшое время, которое у них было, ушло, и Эпик входит в комнату. Он выглядит таким же серьезным, как и остальные, его кости побелели от шока, а выражение лица стало холодным. Кросс не сомневается, что если бы он прикоснулся к Эпику сейчас, то почувствовал бы леденящий холод, подпитываемый УР, чтобы пережить это. Он уверенно входит в комнату Кросса, надвинув капюшон и заложив руки за спину, как на параде, не отпускает шуток и не произносит дружеских приветствий. Не в этот раз. Его взгляд мельком скользит по Киллеру и Дриму, сосредотачиваясь исключительно на его принце. “Ты готов?” Сделав глубокий вдох, он в последний раз сжимает троих в своих объятиях, прежде чем отпустить их. Он позволяет себе погрузиться в свой собственный мир, его тело нагревается, когда он наклоняется к нему, и кивает. Выражение его лица становится бесстрастным, когда он отпускает их и отходит. “Да”. — Холодно говорит он и поворачивается, чтобы присоединиться к Эпику, когда Хоррор хватает его за запястье. Он обращает горячие, злые глаза к своему самому нежному вредному партнеру и не сопротивляется, когда Хоррор притягивает его обратно для поцелуя. Это короткий и сладкий поцелуй, их зубы соприкасаются в целомудренном действии, и Кросс чувствует волшебное жужжание у себя во рту, когда Хоррор безуспешно пытается призвать язык. «Всё в порядке», думает Кросс, пока он всё ещё может чувствовать такие вещи, как радость и счастье, Хоррору это не нужно. Его поцелуи вызывают такое же привыкание, как и другие, они слаще любого фрукта, который Кросс когда-либо пробовал, и он цепляется за это чувство. Цепляется за тот факт, что он получит это, когда вернётся. “Мы... будем здесь… Когда ты вернешься.” — Тихо говорит ему Хоррор, слёзы застилают его глаза, когда он говорит прямо в рот Кроссу, его дыхание горячее и влажное между ними, и Кросс жаждет остаться с ними. Но не за счёт Киллера и Дрима. Кросс кивает, отстраняясь от Хоррора, когда Даст дотягивается до середины груди, хватает его за рубашку и тянет вниз так сильно, как только может. Кросс не оказывает ему сопротивления, даже если бы мог, и позволяет Дасту обращаться с ним так, как тот считает нужным. Он прижимается губами к губам Кросса, немедленно углубляя их поцелуй, проводя языком по зубам Кросса, чтобы попробовать его на вкус. Магия Даста шипит у него во рту, теплая и прекрасная, на вкус как нектар какого-то давно потерянного бога, и Кросс отчаянно хочет его попробовать. Они страстно целуются, как будто Даст пытается сказать ему, как сильно он любит Кросса, одним поцелуем. Его язык нежно касается языка Кросса. Кросс надеется, что Даст знает, как сильно он любит его, их всех, когда целует его в ответ. Он пытается дать Дасту как можно больше своих намерений и надеется, что Даст понимает, как много он значит для Кросса. Они нежно прерывают поцелуй, струйка слюны щёлкает между ними, и Кросс больше ничего не говорит. Больше сказать нечего, и словами всё равно никогда не передать, как сильно он любил Даста. Кросс надеется, что он понимает. Он не пытается уйти, не уделив внимание Найтмеру, он знает, что никогда бы не ушёл, не поцеловав его, поэтому и не пытается. Проще говоря, он позволяет Найтмеру притянуть его к себе в нежном поцелуе, который согревает его сердце и напоминает Кроссу, что он был любим. Что о нём заботились, и Найтмер показал, насколько сильно он заботился об этом монстре. Щупальца Найтмера обвиваются вокруг его тела, как будто они могут защитить его от удара силовика, и Кросс обхватывает его лицо, как будто он для него одна из самых важных вещей в мире.  Найтмер был важен ему. Они все были важны, и Кросс с радостью прошёл бы через ад ради них. Их поцелуй был глубоким и полным любви, и он цеплялся за Найтмера так же, как тот цеплялся за Кросса. Это стоило бы того, всей боли, которую ему предстояло вынести, ради их безопасности. Всё, что он сделал к этому моменту, вся война, его обжигающие эмоции и УР, который их усиливал, весь ужас, всё это стоило того, чтобы держать этого монстра в своих объятиях. Он убил бы любого врага и завоевал любое королевство, если бы его попросили, и он почувствовал бы удар кнута за них. “Мой принц”. — Эпик прерывает вежливо, формально в свете ситуации. — “Нам нужно идти”. Они так делают, ведь задержка их прибытия только ещё больше расстроит его отца. Он с большой неохотой прерывает их поцелуй, прижимаясь лбом к лбу Найтмера: “Ты сможешь увидеть всё во дворе со своего балкона. Это то же самое место, где тренируются солдаты”. — Он мягко сказал. — “Не смотри. Тебе не нужно обременять себя этим”. Вместо того, чтобы давать какие-либо обещания, Найтмер хриплым шёпотом с едва сдерживаемым гневом и сожалением говорит: “Я люблю тебя”. Кросс закрывает глаза, его душат эмоции. Он прикасается зубами ко лбу Найтмера. “Я тоже тебя люблю”. — Он шепчет в ответ в прохладное пятно порчи Найтмера, и он знает, что всё это того стоит. Это будет стоить того, чтобы защитить их и доказать, что он достоин этой любви. Пальцы Найтмера чуть крепче сжимают его рубашку, и на мгновение Кросс боится, что он не отпустит. Что он будет настаивать на том, чтобы присоединиться к ним, но, в конце концов, он отпускает Кросса. Он отступает назад, чтобы встать в окружении Даста и Хоррора, берёт каждого за руку и сильно сжимает. Кросс долго смотрит на них, хотя времени у них, на самом деле, нет, впитывая их внешность и любовь к нему, и цепляется за это воспоминание. Он цепляется за это в глубине своей души, прячет это в глубине своей души, прежде чем кивнуть им и повернуться к Эпику. “Давай не будем заставлять моего отца ждать”, — говорит Кросс своему лучшему другу, и, кивнув, они уходят. Киллер и Дрим тихо пристраиваются позади них, покорно молча, и выходят вслед за принцем и начальником шпионажа, оставляя остальной гарем волноваться и ждать. Повернувшись к своей комнате, Найтмер направляется на балкон. Он не позволит другим нести это бремя в одиночку. Даст и Хоррор преследуют его по пятам, а внутренний двор уже заполнен болтающими представителями других благородных домов. В центре двора установлены два толстых деревянных столба, к которым вскоре будет привязан Кросс и понесёт наказание, предназначенное для Дрима и Киллера. От тошноты у Найтмера сводит живот, и он хватается за край перил, его когти впиваются в них с такой силой, что оставляют глубокие борозды в камне. Внизу толпа гудит от возбуждения, и Найтмер чувствует себя настолько плохо, что его тошнит, он беспомощен, но является свидетелем наказания своего принца. ~ Киллер не может унять дрожь в руках. Ужас и тревога скручивают его живот, и он чувствует тошноту от неопределённости. Он сделал это. Он сделал это, ему не следовало выходить из своей комнаты, и теперь они все пострадают из-за него. Это была полностью его вина, и ему некого было винить, кроме себя. Хуже всего то, что он втянул Дрима в это дерьмо, и именно грёбаному Кроссу предстояло принять на себя основную тяжесть наказания. Киллер не понимает. Принц, и другие, его явно ненавидят. Никто из них не заговорил с ним во время той перепалки, Кросс даже не решился прикоснуться к нему, как к Дриму, когда король выдвигал новые условия и обрисовал их наказание. Киллер был прямо там, рядом с Дримом, но принц даже не обернулся, чтобы проверить его, как он сделал это с Дримом. Хотя в этом был смысл, подумал Киллер, это всё его вина, он стал причиной этого, так почему принц должен беспокоиться о нём? Он не причинил им всем ничего, кроме горя, и теперь Кросс должен был исправить его ошибку, позволив себе понести наказание, которое принадлежало ему по праву. Должно быть, он делал это ради Дрима, это было единственное, что имело смысл. Не было никакой другой логической причины, по которой Кросс встал бы между ним и кнутом силовика. Его спасла только связь, особенно когда Киллер не причинил Кроссу ничего, кроме боли и страданий. Это всё его вина, и ему не следовало покидать свою комнату. Дрим всё ещё плачет рядом с ним, отчаянно пытаясь заглушить слабые, влажные звуки, которые он издавал, пока они шли по длинным извилистым коридорам во внутренний двор. Принц и его начальник шпионажа не разговаривают, идя плечом к плечу по извилистым коридорам, и чем ближе они ко двору, тем больше углубляются в свои Уровни Резни. Киллер это чувствует. Огненный жар от принца и ледяной холод от главы шпионажа, их ярость становится приятной, словно между ними назревает буря, от которой Киллер шарахается. Если за это он не получит взбучку от кого-нибудь из них, то он не уверен, как его накажут тогда, и на этот раз он уверен, что не заслужил это. Он не заслуживает их милосердия или доброты, не в этот раз, и он заслуживает любого наказания, какое только сможет придумать принц. Он заслуживает этого, по крайней мере, за то, что втянул в это Дрима, и он может только надеяться, что принц проявит к нему милосердие после всего сказанного и сделанного. Невыносимая тишина нарушается только тогда, когда принц тихо произносит имя начальника шпионажа: “Эпик?” — Он только наклоняет голову в сторону принца, показывая, что слушает. — “Ты сопроводишь Дрима и Киллера обратно в их комнату, когда всё закончится? Мне нужно будет время, чтобы собраться с мыслями, прежде чем я присоединюсь к вам.” Эпик кивает, его голос звучит тихо: “Я так и сделаю”. — Это скромная клятва, и Киллер не думает, что заслуживает клятвы защищать его. “Спасибо”. — Шепчет Кросс, и это последнее, что кто-либо из них говорит до конца путешествия к центру замка. Киллера тошнит, и он не может найти слов, чтобы даже извиниться за свои действия. Он опускает голову, его язык прилипает к нёбу, и он молчит, пока они не достигают внутреннего двора. День жаркий, обжигающий, и кажется, что становится ещё жарче в центре двора, когда они маршируют навстречу королю. Здесь нет тени, нет укрытия от солнца, и Киллер уже чувствует, как пот от стресса и жара стекают по его затылку. Их ведут в центр внутреннего двора, где король и другие придворные собираются вокруг, как стервятники, готовые поклевать умирающее животное. У всех у них на лицах жестокие ухмылки, и Киллер хочет увидеть, как каждому из них вонзят нож в горло, и знает, что, если бы это были он и Дрим, их восторг только возрос бы. Видеть, как принцу причиняют боль, — это одно, но наблюдать за борьбой нежных созданий — это то, за чем они были здесь и что принесло бы им абсолютный восторг. Они вызывают у Киллера тошноту, и на краткий миг он ненавидит каждого из них. Его ненависть исчезает под слоем апатии, и его глаза снова опускаются в пол. Он тихо следует за своим принцем в центр двора, пока он и глава шпионажа не выстраиваются парадным строем перед королем и двором, ожидая инструкций. “Киллер, Дрим”, — король хладнокровно называет их имена, отчего по телу Киллера пробегает холодок. — “Подойдите и сядьте”. — Это приказ, который ни один из них не осмеливается игнорировать, и, сильно толкнув Дрима, Киллер заставляет его двигаться, и они оба проскальзывают к королю. “Очень хорошо”. — Он воркует с ними, как будто это был момент любви между ними, и кивает на свои ноги. — “На землю, туда, где вам самое место, чтобы я мог присматривать за вами”. — Его ухмылка становится жестокой. — “Давайте убедимся, что вы двое действительно наблюдаете”. Дрим издает слабый звук, но Киллер тащит его вниз, сгибая колени, когда они падают у ног короля. “Хорошие мальчики”. — Он снова воркует, прежде чем обратить свой злобный взгляд на принца. — “У тебя есть какие-нибудь вопросы о том, почему ты здесь?” Придворные вокруг них ухмыляются, но Кросс просто смотрит на своего отца и не обращает на них внимания: “Нет, сэр. Я прекрасно понимаю, почему я здесь”. “Хорошо”. — Король с мрачной усмешкой машет им рукой. — “Продолжайте эпопею”. Эпик вежливо кивает головой, его лицо ничего не выражает, как будто внутри ничего нет. Кросс выглядит похожим образом, нейтрально смотрит на своего отца, прежде чем пара в унисон поворачивается и марширует к центру двора, где были подняты и привязаны к месту два толстых шеста. Они, должно быть, подготовили их как раз для такого случая, и от всего этого Киллера тошнит. Он чувствует противоречие, бросает взгляд на шеренгу позади короля и хмурится. За спиной Гастера братья Кросса стоят мрачнее туч, а за ними гарем Папируса нервные и неуверенные. Есть ещё один монстр, которого Киллер видел только издалека, высокая женщина-коза с толстым мечом, пристегнутым к спине, стоявшая на плацу рядом с Чарой. Её лицо искажено гневным выражением, а зелёные глаза практически светятся от ярости. Ториэль, Киллер внезапно вспомнил её имя и пристально посмотрел на другого монстра-козла. Он крупнее её, со спиральными рогами, которые гордо возвышаются над его головой, и выглядит таким же мрачным. Киллер не пропускает свернутый кнут у его бедра и чувствует, как внутри у него всё холодеет. Его глаза округляются, и он пристально смотрит на спины Кросса и Эпика. Он наблюдает за ними, его сердце сжимается, когда Эпик помогает Кроссу снять его белую хлопчатобумажную рубашку и аккуратно перекидывает её через своё предплечье. Эпик обращается к Кроссу, и Киллер не сомневается, что, даже если бы он был рядом с ними, слова главы шпионажа предназначались только его принцу. Кросс медленно кивает, прежде чем занять своё место между колоннами и позволить Эпику надеть кожаные ремни на его запястья. Один, затем другой, и тяги поднимают руки высоко над головой. Всё тело принца расправляется, выставляя его напоказ со связанными над головой руками Кросса, и он становится легкой мишенью для кнута силовика. Как только ремни оказываются закреплены, Эпик разворачивается и хладнокровно марширует обратно тем же путем, каким пришёл, чтобы занять своё место в шеренге рядом с Ториэль. Гастер внимательно наблюдает за ним, его глаза загораются, следуя за начальником шпионажа, как будто он ищет повод вздернуть его рядом с Кроссом, и даже когда Эпик занимает своё место, взгляд Гастера задерживается, пока он не делает глубокий вдох. Перемещая руку на запястье, чтобы дать знак стражу, Гастер почти скучающим голосом выкрикивает: “Действуйте, Азгор”. Гордый монстр делает глубокий вдох, и Ториэль пристально смотрит поверх головы Эпика, наблюдая, как огромный монстр выходит из строя. Дрим снова рыдает рядом с Киллером, отчаянно тянется к его руке, его глазницы приклеены к спине принца, в то время как Киллер наблюдает, как Азгор идет на свою позицию. Грудь Дрима вздымается от очередного всхлипа, слёзы от ужаса стекают по его лицу, и Киллер чувствует, как у него холодеет всё внутри. Он сжимает руку Дрима, резко поворачивая голову к спине Кросса, просто чтобы убедиться, что король заметил, что он наблюдает. Это мучительное ожидание, пока Азгор осторожно разматывает свой кнут, ослабляя его, прежде чем оранжевая магия внезапно освещает его изнутри, наполнив своей силой. Киллер чувствует намерения даже с того места, где он сидел в грязи, злобный и мстительный, как будто кто-то вылил весь свой гнев на плетёную кожу. Он оставит шрамы от одного только намерения, вплоть до костей, несмотря на мощное экто принца. Чувство вины — тяжелое бремя, и Киллер с трудом сглатывает. Он знает, что если он может это чувствовать, то может и Кросс. Тем не менее, несмотря на знание того, что должно было произойти, принц непоколебим в своей позиции, твёрд, как камень, и крепок, как самые старые деревья. Киллер чувствует, как у него внутри всё сжимается, когда Азгор расслабляется, ударяя хлыстом о землю раз, другой, Киллер вздрагивает при каждом щелчке, прежде чем сдаться. Хлыст взмахнул над спиной, длинный и мощный, излучающий силу, когда он внезапно ударил принца. Хлыст проходит по диагонали от плеча до середины ребер, рассекая фальшивую плоть, как будто кто-то разделывает свинью; кровь и магия немедленно вытекают из раны и заливают спину Кросса. Принц хрюкает, когда его плоть разрывают, и король произносит «один». Киллер вздрагивает при втором ударе хлыста, который раскрывает плевелы Кросса, накладываясь на его плечи, образуя крест. Киллер помнит, что такое ощущение кнута на собственной спине; как из детства, когда он воровал, чтобы поесть, так и из своего времени у Темпо, когда работорговец думал использовать его, чтобы обуздать его рот. Ни то, ни другое не сработало тогда, но психологическая пытка срабатывает сейчас, и он чувствует, что начинает потеть от страха. Три. Четыре. … Десять. Киллер не смеет пошевелиться, его глазницы приклеены к изуродованной спине принца и капающей из него крови. Она пачкает его штаны, пропитывая их верх, и отстраненно Киллер думает, что Эррор разозлится из-за того, что Кросс испортил отличную пару брюк. Или, что он испортил свои штаны ради Киллера. Киллер не стоил такой боли, не стоил того, чтобы портить свою репутацию. Одиннадцать. Двенадцать. … Пятнадцать. Черная смола стекает по его лицу так густо, что капает с подбородка вязкими каплями, пачкая руки, и Киллеру хочется стошнить. Шестнадцать. Семнадцать. … Двадцать один. В какой-то момент Кросс перестает хрюкать, годы сражений закаляют его к боли, а УР смягчает удары. Двадцать два. Двадцать три. … Двадцать семь. Его рога внезапно вспыхивают в пылающем аду сдерживаемой ярости, проклятие, сдерживающее его УР, слабеет с каждым ударом хлыста, который рассекал его кожу, пока оно, наконец, не лопнуло. Азгор колеблется, когда его рога загораются, пылая над головой, как адское пламя, зная, что, если принц захочет, он может освободиться от оков и растерзать его до смерти. Тем не менее, военачальник остается неподвижным, совершенно не двигаясь и принимая наказание, предназначенное для Киллера и Дрима. Он тяжело дышит от гнева, думает Киллер, и он уверен, что в какой-то момент Кросс перестал чувствовать боль. Азгор долго колеблется, поглядывая на короля, словно спрашивая, стоит ли ему продолжать, когда Кросс рычит. Рычание низкое и глубокое, и когда он поворачивает голову, чтобы сердито посмотреть через плечо, Киллер знает, что сейчас перед ними принц демонов. Военачальник Айронфоллза, принц, покоривший всех тех, кто причинил им зло в прошлом, и заставивший другие благородные дома подчиниться своему отцу. Киллер тяжело сглатывает и знает, что Кросс получит свой фунт мяса, когда они вернутся в свои комнаты, и Киллеру остается только надеяться, что впечатляющий гнев будет направлен на него, а не на Дрима. Рядом с ним рыдает Дрим, и когда принц рычит «продолжай», даже Азгор отступает на шаг. Дрим снова всхлипывает, но Киллер замечает самодовольное выражение лица короля, наблюдающего за тем, как разыгрывается наказание его сына. Другие наблюдатели теряют самодовольный вид, их улыбки исчезают, когда принц не превратился в хныкающее месиво, и они обмениваются обеспокоенными взглядами. Переведя дыхание, Азгор кивает и продолжает.  Двадцать восемь. Двадцать девять. … Тридцать четыре. Тридцать пять. Тридцать шесть. Казалось, что это продолжалось вечно, и Киллер оказался в ловушке этого шоу ужасов, не в силах уйти и не в силах отвести взгляд. Киллера тошнит от того, что он вынужден увидеть дело своих рук воочию, и от усиливающегося запаха крови. Сорок. Сорок один. Сорок два. Хлыст попадает Кроссу в чувствительное место на плече, его рога дико вспыхивают, Кросс едва может сдержать визг. Шум, единственное проявление слабости со стороны принца, заставляет Дрима вздрогнуть, и он на мгновение сжимает свои глазницы, прежде чем снова открыть их, чтобы посмотреть следующий удар. “Минутку, Азгор”. — Король зовёт, поднимая руку, чтобы приостановить работу силовика, и Азгор спотыкается, пытаясь выслушать своего короля. Жестокие огоньки в глазах Гастера внезапно устремляются на Дрима, бросая на него жёсткий взгляд, и он бледнеет под пристальным взглядом короля. “Ты не видел этот удар”. — Обвиняет Гастер, разочарованный и злой. Задыхаясь, Дрим в отчаянии поднимает голову, его глазницы расширяются, по лицу текут слёзы: “Нет, я видел! Я действительно видел! Я не отводил взгляда!” Гастер отрицательно качает головой, разочарованный и злой: “Солги ещё раз, и ты окажешься рядом с ним под плетью Азгора”. — Он шипит, и Дрим съеживается от гнева Гастера. Он с трудом сдерживает очередной всхлип, его лицо уже давно в жёлтых пятнах и сплошных слезах. “Простите, ваше величество”. — Дрим выдыхает. — “Я просто испугался”. Напевая, король бросает на Дрима ещё один суровый взгляд, прежде чем немного смягчиться. Киллер этому не верит, но он знает, что, если он выскажется, всем им будет только хуже. Кроссу от этого станет только хуже, и король выместит свой гнев на нём самом. “Конечно”. — Он мягко проворковал. — “Конечно, ты испугался”. — Он звучит насмешливо и злобно, как будто заманил Дрима в ловушку, он тычет пальцем в Дрима. — “Иди сюда, голубка. Давай убедимся, что ты смотришь”. Глаза Киллера скользят к Дриму, который в ужасе застыл на месте, и только после того, как Киллер подталкивает его локтем, Дрим начинает двигаться. Он медленно, неуклюже встает на трясущиеся ноги, чтобы подойти к королю. Гастер хватает Дрима за талию и сильно тянет к себе, пока тот практически не падает на короля. Ворча, как будто Дрим был неуклюжим ребенком, Гастер силой поворачивает его обратно лицом к Кроссу, прежде чем удобно устроить на своих коленях. Дрим издаёт панический звук, а Гастер тянет его назад, его рука скользит вверх по груди, чтобы больно схватить за подбородок. Его длинные, похожие на паутину пальцы впились в щёки Дрима, чтобы удержать его неподвижно, заставляя его снова взглянуть на жестокую сцену, устроенную Киллером. “Мы ведь не можем допустить, чтобы ты всё пропустил, не так ли, маленький Дрим?” — Насмешливо спросил король, и из шеренги позади него Киллер замечает, как Эпик стискивает челюсть, а Чара бросает в его сторону горький взгляд. “Н-нет”. — Дрим всхлипывает, его слёзы смачивают руку короля. — “Нет, Ваше Величество”. “Хорошо”. — Король практически мурлыкал, и от этого по спине Киллера пробежала дрожь отвращения. — “Продолжай, Азгор. Я полагаю, что мы были на сорок втором”. По лицу Дрима катятся слёзы, но он не осмеливается снова поправлять короля.  Сорок два. (Сорок три) Сорок три. (Сорок четыре) Сорок четыре. (Сорок пять) … Пятьдесят семь. (Пятьдесят восемь) Пятьдесят восемь. (Пятьдесят девять) Пятьдесят девять. (Шестьдесят) Шестьдесят. (Шестьдесят один) Киллер чувствует, как невыносимый жар разливается по его телу, его тошнит, а в воздухе витает густой запах пролитой магии и крови. Он уверен, что этот запах никогда больше не выветрится из его черепа, и ему приходится напрячь все силы, чтобы не выблевать себе на руки. Дрим открыто рыдает, тяжело дышит и едва держит себя в руках. “Вот так”. — Гастер проворковал, снова насмехаясь. — “Это было не так уж плохо, не так ли?” Спина Кросса выглядит катастрофично. Это просто кровавая катастрофа, состоящая из ран, накладывающихся друг на друга в болезненном проявлении жажды крови и власти, и Киллер может только ошеломленно смотреть на изуродованного экто. Кровь скапливается у его ног, стекает со спины непрерывным потоком, и при виде этого у Киллера сводит живот. Эпик тихо выходит из строя, пробираясь к принцу, а окружающие их другие дома в ошеломленном молчании наблюдают, как начальник шпионажа освобождает их военачальника. Кросс не спотыкается, движимый чистой яростью и любовью, его боль подпитывает его УР, помогая ему стоять. Он поворачивается лицом ко двору в тот момент, когда Эпик освобождает его руки, его глазницы пусты, выражение лишено каких-либо эмоций, а лоб горит с интенсивностью адского пламени. Он выглядит как демон, и даже его корона не может сдержать его силу, и Киллер отшатывается от такого вида. Дрим снова всхлипнул, закрыв лицо руками, дрожа с того места, где он изящно примостился на коленях у короля. Киллер чувствует, как ужас наполняет его душу, когда принц и его глава шпионажа возвращаются к ним, Кросс настолько глубоко погружен в свой УР, что даже не вздрагивает от беспорядка за спиной, а вокруг них меркнут другие дома. Гастер сжимает кулак, который он положил на подлокотник своего кресла, широко улыбаясь приближающемуся сыну. Он выглядит довольным, видя, что Кросс поддается его влиянию. Кросс подобен надвигающемуся шторму, подобному тем, которые Киллер привык наблюдать из своих гаваней, когда они охотились на монстров. Раньше он наблюдал, как надвигаются чёрные тучи со сверкающими молниями, и засыпал рядом с Найтмер, слушая шум дождя. Теперь он боится бури. Он в крайнем страхе поднимает глаза, когда Кросс приближается к ним, тёмное облако ярости, и он уверен, что его ждёт долгая, тяжелая ночь. Принц не смотрит на него, и на Дрима тоже, вместо этого он пристально смотрит на людей, его пустые глазницы холодны, как космос, когда он встает по стойке смирно перед своим отцом. Его голос холодный и мертвый, и он даже не похож на голос принца. “Я выражусь предельно ясно”, — сказал им Кросс, и ухмылка Гастера стала шире, даже когда кровь густо закапала с его тела. — “Одно насмешливое слово по этому поводу. Одна оговорка, один смешок, и я сотру всю вашу родословную. От внуков до прабабушек и дедушек. Я лично сотру весь ваш дом, если вы посмеётесь над решением моего отца”. Эпик холоден и непоколебим на своей стороне, пристально глядя на двор, и Киллер знает, что, если Кросс выполнит своё обещание, Эпик будет рядом с ним, когда это произойдет. Кросс внимательно смотрит вдоль строя на каждого из них, заставляя их бояться сказать хоть слово. Все они опускают глаза, отводя взгляд, пока Кросс не убедится, что они должным образом запуганы. Ещё больше крови стекает по его спине, и Кросс медленно кивает. “Рад, что у нас есть взаимопонимание”. — Прежде чем повернуться к Киллеру и Дриму, он холодно сказал резким голосом. — “Вставайте. Мы уходим”. Дрим тихо всхлипывает, но Киллер чувствует, что теперь он на автопилоте, поднимаясь на нетвёрдые ноги. Он тянется к Дриму, тоже тащит его наверх, принимая на себя его вес, когда Дрим чувствует себя недостаточно сильным, чтобы держаться самостоятельно. Крепко обхватив Дрима руками, удерживая его, Киллер бросает на Кросса беспомощный взгляд, ожидая его следующих инструкций, и тот тяжело сглатывает, когда демон Айронфоллов смотрит на них сверху вниз. “Идём”. — Он приказывает, и Киллер не осмеливается возразить, не с Дримом, дрожащим в его руках, и Кроссом, едва цепляющимся за свой рассудок, и тихо подчиняется. Поджав хвост, они следуют за военачальником и начальником шпионажа обратно в замок. За ним тянется кровавый след, и как бы Киллер ни старался избежать его, он продолжает наступать на него, пачкая обувь. Его от этого тошнит. “Эпик”, — холодно произносит Кросс его имя, и глава шпионажа наклоняет голову, давая понять своему принцу, что он слушает. — “Я должен кое-чем заняться. Проводи Киллера и Дрима обратно в мои комнаты”. Эпик низко кланяется, прижимая руку к сердцу, и ничего не говорит, когда Кросс уходит прочь — кровь болезненной рекой течет по его изуродованной спине, и он не оглядывается на них. Обхватив каждого из них за плечи, Эпик грубо толкает их, чтобы заставить двигаться, и как можно быстрее возвращает в комнату Кросса. На этот раз Киллер ни с кем не борется и позволяет грубо провести себя и Дрима по коридорам замка. ~ Киллер позволяет Эпику затащить их обратно в комнату Кросса, его рука крепко лежит на их плечах, и он ни разу не осмеливается остановиться. Залы подозрительно пусты, и, если бы Киллеру пришлось рискнуть предположить, все сбежали от гнева принца и скрывались. Киллер не сопротивляется ему, даже когда они добираются до комнаты Кросса, и он вгоняет их внутрь, захлопывая за собой дверь, и отпускает Киллера и Дрима. Он снимает своё тяжелое пальто и врывается внутрь, позволяя Дриму со всхлипом упасть на колени, а Киллеру проплыть мимо двери в оцепенении. Он всё ещё слышит влажный звук разрывающейся плоти Кросса и чувствует зловоние крови, а его собственные шрамы ноют сочувственной болью. Он хочет вернуться в постель, но боится пошевелиться и застывает на месте. Найтмер врывается со своей стороны комнаты, лихорадочно оглядываясь в поисках Кросса, пока Эпик собирает толстые одеяла. “Нэнси уже здесь?” — Спрашивает он, унося столько, сколько может, в комнату Кросса, возвращаясь, чтобы вытащить ещё из шкафов и диванов, столько, сколько смог унести сразу. Взгляд Найтмера скользит по Киллеру и Дриму, прежде чем перейти к Эпику. “Нет”. — Он быстро говорит, когда Даст и Хоррор следуют за ним в комнату Кросса. — “Где Кросс?” “Работает над своим УР”. — Говорит Эпик холодным тоном, бросаясь обратно к двери, когда раздается вежливый стук в дверь Кросса. Киллер ошеломленно наблюдает, как он пропускает Нэнси, отступая в сторону, когда она врывается внутрь с бинтами и заживляющими мазями в руках. Она не смотрит ни на кого из них, спеша в комнату принца. “Что ты имеешь в виду, под «он работает над своим У…»” — Отчаянные слова Найтмера прерываются дрожащими стенами замка. Всё здание сотрясается, Киллер падает на пол, шатаясь и испытывая боль внутри, и остается один, пока они готовятся к возвращению принца. Найтмер бросается к двери, зная, где принц и что он делает. Стены трясутся так сильно, что от пыли становится трудно дышать, и Эпик обхватывает Найтмера за талию, чтобы остановить его. “Подожди, подожди, любовничек”, — говорит ему Эпик, несмотря на рычание Найтмера и бьющиеся щупальца. — “Не в этот раз. Дай Кроссу немного пространства, ты будешь нужен ему здесь”. Найтмер пристально смотрит на него, но дрожь прекращается так же быстро, как и началась, и возвращается жуткая тишина. Эпик сильно сжимает Найтмера, и он скрипит зубами. “Эпик, сколько ещё осталось до прихода принца?” — Нэнси зовёт его из спальни, и Эпик качает головой. Всё происходит так быстро, что Киллер не успевает за ними, а рядом с ним Дрим издает болезненные тихие звуки, но никто из остальных даже не смотрит на них. “Недолго”. — Эпик вытирает пот со лба. — “Он должен сейчас вернуться”. — Принц демонов Айронфоллов возвращается в свои комнаты внезапно, появляясь между одним мгновением и другим. На его груди блестит пот, а пустое выражение лица заставляет всех встать на свои места, и Кросс обводит комнату сердитым, пустым взглядом. Киллер вздрагивает, когда глазницы задерживаются на нём на мгновение, но они идут дальше, к остальным, и Киллер чувствует, как у него сводит живот. Это было всё? Собирался ли он, наконец, столкнуться с гневом Кросса после всего этого времени? Никто не двигается, и Киллера тошнит от всего происходящего, и он не может пошевелиться. Его слова застряли у него в горле, и он не может даже произнести извинения, которые, как он знает, он должен принести Кроссу. Никто не осмеливается пошевелиться, все они едва дышат, и даже Эпик выглядит напряженным, как будто он готов к драке. Но. Даст прокладывает себе путь между Эпиком и Найтмером, смело подходя к Кроссу, монстру высокого УР, находящемуся на грани распада, и останавливаясь лицом к лицу с ним. У Киллера перехватывает дыхание, его глазницы расширяются, и, если что-нибудь случится с Дастом, самым маленьким из их отряда, это будет его вина. Он начал это, всё это, и это была его вина. Он со скручивающим внутренности страхом наблюдает, как Даст тянется к Кроссу, предлагая свою руку, такую маленькую и изящную по сравнению с его тяжелой, покрытой боевыми шрамами рукой с когтями, достаточно острыми, чтобы превратить кость в мякоть. Его изящная рука, протянутая ладонью вверх, тянется к Кроссу, и он терпеливо ждёт, когда Кросс возьмет её. Он выжидающе смотрит на Кросса, как будто это был просто ещё один день, ещё одно задание, за которым должен был присматривать Даст, и в этом не было ничего опасного. Кросс смотрит вниз, полный ярости и магии, стекающей с его спины, само определение опасного, и очень осторожно берет Даста за руку. Его длинные пальцы обвиваются вокруг руки Даста, покрывая всю его маленькую ладонь, прежде чем позволить Дасту покрутиться на подушечках его ног, и тихо увести Кросса обратно в его комнату. Никто не двигается, никто не осмеливается ничего сказать и смотрят, как они уходят, пока Кросс в безопасности не возвращается в свою комнату. Только когда он неуклюже проходит мимо них и исчезает в своей комнате, кто-то ещё двигается. Сначала Эпик, за которым следуют Найтмер и Хоррор. Дрим следует за ними, ошеломленный и сбитый с толку, но, тем не менее, следует, оставляя Киллера одного в гостиной. Снова проигнорированный, оставленный позади, Киллер, спотыкаясь, следует за своими любовниками, не желая больше оставаться в одиночестве. Не прямо сейчас, не со звуком хлыста в ушах и кровью перед глазами. Он следует за ними, потому что не знает, что ещё делать, и остаться одному кажется худшей идеей. Он замирает на пороге спальни Кросса, выражение его лица падает при виде хаоса вокруг них и тел, набитых в комнату Кросса. Маленькая кошка-монстр стояла у кровати Кросса, изо всех сил стараясь удержать принца на месте, одновременно отдавая приказы остальным. Кросс продолжал пытаться подняться, но её лапа на затылке толкала его обратно вниз, заставляя её делать всё одной рукой. “Эпик, быстро, возьми это, нам нужно сначала промыть рану, прежде чем мы нанесём крем с антибиотиком и начнем перевязку”. — Кросс рычит из-под её руки, лежа животом вниз на своей кровати, и Даст делает всё возможное, чтобы успокоить его. Он всё ещё держит Кросса за руку, поглаживая тыльную сторону, пытаясь успокоить принца. Приторный, гнилостный запах крови в комнате Кросса усиливается, вызывая у Киллера тошноту и головокружение. Просторная комната принца внезапно кажется слишком тесной для такого количества людей, а от густого запаха разлитой магии становится трудно дышать. Он хочет уйти и убежать обратно в безопасность своей комнаты, но его ноги приросли к ковру из-за смеси страха, шока и полного замешательства. Он не понимает, почему они пытаются починить его экто, когда всё, что ему нужно было сделать, это отозвать его. Конечно, было бы неудобно обнажаться, но через день, может быть, два, когда он немного восстановит силы, с ним всё будет в порядке. “Почему бы не убрать его экто?” — Киллер взывает к хаосу, надеясь хоть раз стать голосом разума и только в этот раз предложить Кроссу небольшую помощь. Он пострадал за него, момент покоя — это то, что может предложить Киллер. По крайней мере, до того, как Кросс восстановит самообладание и выйдет из себя. Целительница усмехается, и, если бы он спросил, какого цвета небо, она была бы добрее. “Потому что это наказание”. — Она сказала ему, как будто он был недалеким ребёнком. — “Король не заставил бы своего сына терпеть всё это всего один день. Это полное наказание; принц будет терпеть эти раны, пока они не заживут сами по себе”. — Она огрызается на него, и Киллер просто чувствует себя глупо от ответа. Когда она это говорит, конечно, становится очевидным, что наказание принца не будет одноразовым, и король хотел бы, чтобы оно было исполнено в полной мере. Кросс снова пытается встать, и с раздраженным вздохом Нэнси толкает его обратно в кровать. “Замри, пожалуйста!” — Раздраженно огрызается она на него, пытаясь удержать Кросса на месте, пока Эпик пытается промыть раны. Принц пыхтит и извивается, но не падает неподвижно, несмотря на требования Нэнси и нежные уговоры Даста. “Я”. — Начинает Дрим, его голос срывается от плача. — “Я могу помочь. Я могу помочь успокоить принца”, — предложил он. “Я думаю, вы двое сделали достаточно”. — Найтмер огрызнулся, пытаясь прислушаться к приказам Нэнси насчёт крема с антибиотиком, но это было трудно из-за того, что Кросс извивался. Киллер чувствует себя раздавленным. Его плечи опускаются, и он просто чувствует себя ещё более... Потерянным. Как будто он больше не принадлежал им, и они предпочли Кросса ему. Ему стыдно за то, что он натворил, он чувствует пренебрежение всех, кто был ему дорог, и это было справедливо. Больно. Ему одиноко без них, и кажется, что все его жертвы, всё, что он отдал ради них, теперь ничего не значат. Он чувствовал себя преданным, но он просто так устал. Слишком устал, чтобы дальше злиться. Его сердце болит, и, поскольку его душа теряет форму, он не уверен, сколько ещё ему осталось отдать. Или сколько ещё он может разумно выдержать. “Ой, пошел ты, Найтмер”. — Пронзительный голос Дрима внезапно срывается, хриплый от боли, его горло саднит от эмоций. Кто-то ахает, но Киллер не уверен, кто это, в то время как Дрим врывается к постели Кросса, оставляя Киллера одного в сокрушительной темноте. Все они были там, всегда были, но никто из них не может видеть, как он тонет. Они не появлялись неделями. “Я не имел к этому никакого отношения!” — Огрызается Дрим на своего брата, слёзы снова заливают его глаза, и он ожесточенно пытается утереть их. — “Я просто был в коридоре! Я не сделал ничего плохого.” Потому что это был Киллер, который грубо обошёлся с Лавандой. Именно Киллер превратил это в игру и сломал ожерелье. Принцу причинил боль Киллер. Это была полностью его вина, и чувство вины, унижения и стыда чуть не поглотило его целиком. Дрим кладет руку на череп Кросса, прижимая теплую ладонь к затылку принца, и от него исходят нежные волны позитива. Тепло окутало принца, успокаивая его, и Кросс, раздраженно вздохнув, рухнул обратно в постель. Его глазницы тяжелеют, и Кросс расслабляется с глубоким усталым вздохом. Все замолкают, Нэнси переводит взгляд на Дрима и тихо спрашивает: “Это не уменьшит его боль, не так ли?” Дрим отрицательно качает головой, его голос хриплый: “Моя аура просто успокаивается. Я не могу забрать его боль”. “Хорошо”. — Нэнси быстро говорит ему, отмахиваясь от Эпика за то, что тот тянет с промыванием ран. — “Продолжай, шпион, мы не можем останавливаться”. Эпик возвращается к действию, и он продолжает промывать раны. “Найтмер, возьми это”, — приказывает Нэнси, протягивая ему маленькую баночку крема. — “Это антибиотик. Наноси это только на те раны, которые очистил Эпик”. — Теперь, когда ей не нужно удерживать Кросса, она стала намного проворнее, двигается в более быстром темпе и сразу же лезет в свою сумку за бинтами. “Мне жаль”. — Киллер слышит, как Найтмер шепчет Дриму, когда Нэнси поворачивается, чтобы что-то выудить из сумки, и Найтмер подходит ближе к своему близнецу. “Всё в порядке”, — сказал Дрим своему брату, угрюмо и сердито, и это было решительно не в порядке. Киллер тоже это сделал. Вызвал раскол между близнецами и вынудил их подраться. Он был тем, кто втянул Дрима во всё это, это всё была его вина. “Нет... Обезболивающих... Лекарств?” — Голос Хоррора вырывается с хрипом, и в этом тоже виноват Киллер. Он теряет дар речи, когда расстроен или находится в стрессе, и Киллер навлёк на них весь этот стресс. “Нет.” — Говорит ему Нэнси, вытаскивая бинты. — “Король расстроится, если не почувствует его боль в течение следующих четырех недель. Всё это часть его наказания”. “Он будет в агонии”. — Тихо говорит Дрим, нежная пульсация его ауры — единственное, что успокаивает Кросса. Нэнси кивает: “Да”. — Она кратко говорит им. — “Поэтому я бы посоветовала вам вести себя прилично, пока он выздоравливает”. Это насмешка над ним, и она полностью заслужена. Он даже не пытается сопротивляться, а просто принимает это. “Да”. — Король внезапно замурлыкал из-за спины Киллера, заставив его подпрыгнуть. От его слов по спине Киллера пробежала дрожь, и от страха у него сжался живот. — “Вы все должны вести себя прилично”. — Все остальные подпрыгивают, крутятся и смотрят на короля снизу вверх, отвешивая быстрый уважительный поклон. Гастер пристально смотрит на Киллера, прежде чем добавить: “Иначе один из вас понесёт заслуженное наказание”. — Он ещё немного задерживает взгляд на Киллере, просто желающем, чтобы король перестал пялиться на него. “Я позволил Кроссу понести твоё наказание только потому, что знал, что он выдержит. Я знал, что это укрепит твою репутацию”, — он кивает Киллеру, — “и твою ”, — он свирепо смотрит на Дрима, который всё ещё нежно касается черепа Кросса, — “ведь вы сделали всё возможное, чтобы разрушить её”. Его ухмылка становится ослепительно яркой и холодной, и Киллер понимает, что в тот момент, когда король нашёл их, он подал Кросса на блюдечке с голубой каемочкой. “Его выступление было впечатляющим; вы бы видели лица других дворов, когда он уходил”. — В его глазах сверкнули огоньки, и Киллер понял, что этот монстр опасен. Опаснее чем Темпо, или Кросс, или даже отец близнецов. Он умён и хитер, а Киллер слишком слаб, чтобы сразиться с таким противником с гораздо большими ресурсами. Он так устал. “Должен сказать, маленькие шлюшки моего сына сегодня поработали очень хорошо”. — Холодно сказал он, и взгляд Киллера упал на пол. — “Их очень забавляли рыдания Дрима, пока Кросс не сказал им, что положит конец их родословной”. — Он усмехнулся, как будто это было что-то забавное, и покачал головой. Киллеру становится всё хуже, и он просто готов к тому, что пол поглотит его. “Перестань им говорить. Это.” — Кросс невнятно вскакивает с кровати, пытаясь подняться, несмотря на потерю крови, боль и заботливую ауру Дрима, призывающую его отдохнуть, но холодный взгляд его отца обращается к Кроссу. Гастер ухмыляется. “А как поживает мой наследник, Нэнси?” — Холодно спросил он, входя в комнату, грациозно направляясь к кровати своего сына, чтобы с удовлетворением взглянуть на его изуродованную спину. “С ним всё будет хорошо, Ваше Высочество”. — Она почтительно склонила голову. — “К ночи мы промоем и перевяжем раны”. “Хорошо”. — Промурлыкал Гастер, потянувшись, чтобы погладить сына по затылку, добавив. — “Он принимает какие-нибудь обезболивающие?” — Он подозрительно взглянул на Дрима, бросив на него косой взгляд. “Нет, Ваше Величество”. — Нэнси твёрдо отвечает. — “У нас их нет”. “Хорошо. Я хочу, чтобы он почувствовал своё наказание”. — Говорит король, и Киллера тошнит, когда король прижимает палец к центру спины Кросса, вдавливая в изуродованную плоть, чтобы убедиться, что он всё ещё всё это чувствует. Кросс с шипением вскакивает, и даже нежная аура Дрима не может его успокоить, и он рычит на своего повеселевшего отца. “Просто проверяю”. — Заверил он, погладив сына по голове, несмотря на то, что его УР подскочил и вспыхнул, а Кросс зарычал, как животное. Гастер просто посмеивается, не обращая внимания на проявление агрессии принцем. “Ты молодец”, — хвалит он, — “я очень горжусь тобой”. Киллеру кажется, что его сейчас стошнит. Напряжение в комнате густое и удушающее, и ему кажется, что он вот-вот задохнется. В его глазах вспыхивают огоньки, обращенные к Дриму, который постарался стать как можно меньше и остаться незамеченным Королем. Гастер только усмехается: “Даже твоя самая маленькая шлюха справилась хорошо”. — Он говорит мягко, поскольку его слова должны были быть похвалой, а Дрим должен был быть счастлив, что его назвали шлюхой. Дрим съеживается, выглядя несчастным и обиженным, а Кросс вскакивает на ноги быстрее, чем кто-либо мог бы предположить, из-за такой травмы. Его рога вновь разгораются, обжигая лоб, когда он всем телом оказывается между Дримом и Гастером, и он опасно нависает над своим отцом. Это был акт неподчинения, из-за которого Киллер в панике втянул воздух, беспомощный, поскольку находился у двери, и это могло привести его к ночи в подземелье или ещё хуже. Дрима грубо толкают за большое, горячее тело Кросса, и он рычит на своего отца: “Прекрати называть его так”. В комнате принца жарко и влажно, и становится душно, когда Кросс наклоняется к своей кровати. Дрим издает немного расстроенный звук, когда его грубо толкают за спину Кросса, и всё это просто заставляет Киллера чувствовать себя ужасно по отношению к самому себе. Во всем этом была его вина. Гастер ухмыляется, как будто его это забавляет: “Мои извинения, Кросс”. — Он сказал, и даже в агрессивном состоянии Кросс выглядел смущенным. — “Я не понимал, как много это для тебя значит”. — Это не покровительственно, как думал Киллер, и король одобрительно кивает Кроссу. — “Надеюсь, после этого всё встанет на свои места”. Дрим кивает, и они с Дастом уговаривают Кросса вернуться в постель, занимая свои посты в качестве его опекунов. Он снова расслабляется под осторожными прикосновениями Дрима. Удовлетворенный, Гастер кивает в последний раз, прежде чем посмотреть на Эпика. “Я хочу, чтобы он встал на ноги к завтрашнему дню”. — Глаза у всех расширяются, а Нэнси издает сдавленный звук. — “Двор будет ожидать его присутствия”. Король поворачивается, чтобы уйти, и Киллер видит, как все остальные обмениваются обеспокоенными взглядами, и даже на расстоянии Киллер видит, что Кроссу нужно больше, чем ночь, чтобы прийти в себя. Нэнси открывает рот, чтобы возразить, её острые зубы сверкают на свету, но Эпик молча отрицательно качает головой и жестом руки заставляет её замолчать. Вместо этого он отворачивается от Кросса, чтобы полностью повернуться лицом к королю, и прочищает горло. “Ваше Величество?” — Киллер — единственный, кто видит ухмылку короля. Его победную ухмылку, и он знает, что это ещё одна ловушка. Ещё одна ловушка, в которую их загнал Киллер. “Да, Эпик?” — Эти слова сказаны так легко, так буднично, что у Киллера бегут мурашки по несуществующей коже. Они у него на крючке. Пойманы. В ловушке. Эпик склоняется в поклоне, прежде чем осторожно продолжить. “Принц потерял довольно много крови”. — Он рассказывает ему, и король остается невозмутимым и напевает, как будто ему скучно, поворачиваясь, чтобы уделить начальнику шпионажа всё своё внимание. “Возможно, день или два послужат королевству на пользу и позволят ему восстановиться”. — Эпик рискует, но он напряжен и холоден, и все они знают, что это им дорого обойдется. Вопрос в том, насколько? Рот короля расплывается в широкой ухмылке, и он даёт ответ. “И что же ты готов отдать за такую услугу? В конце концов, потребуется изрядная ложь, чтобы прикрыть отсутствие моего сына завтра во дворе, это сведёт на нет всю его тяжелую работу. А мы бы этого не хотели. Не так ли, Эпик?” Голова Эпика низко склоняется, его голос звучит ровно: “Всё, что вы пожелаете, Ваше Величество”. Неприятное чувство просто не проходит, и это тоже, что бы это ни было, тоже было из-за Киллера. Быть причиной всего плохого вокруг — это сокрушительный груз, хуже всего, что кто-либо делал с ним раньше. На этот раз всё это было его собственных рук дело. Гастер медленно пересекает комнату, возвращаясь к Эпику, используя большой и указательный пальцы, чтобы взяться за подбородок и приподнять череп. Король проводит большим пальцем по краю подбородка Эпика, и от всего этого Киллеру становится не по себе. Прикосновения без согласия вызывали у него зуд, а пальцы тянулись к ножу. Кросс вскакивает с кровати, но Дрим удерживает его, когда Гастер мягко говорит: “У тебя безупречное воспитание, Эпик”. Глава шпионажа бледнеет, но не осмеливается пошевелиться. “Спасибо, сэр, на этом настоял мой отец”. Рот короля скривился в гримасе отвращения. “Ах да, твой отец. Должен признать, из тебя начальник шпионажа лучше, чем из него. В конце концов, нужно быть очень злым, чтобы убить собственного отца, особенно в Айронфоллзе.” “Мой отец был предателем трона. Я бы сделал это снова, не задумываясь”. — Эпик говорит ему механически, как будто это была фраза, которую он повторял снова и снова, пока не понял правильно. Гастер смеется. “Похоже на то”. — Он покачал головой, глядя в лицо Эпика, и одобрительно кивнул. — “Красивое лицо. Сильные скулы. Никаких искажений, ты просто идеален для этого.” Это игра, в которую привыкли играть принц и его начальник шпионажа, и Эпик потакает королю и ждет его приказов. Улыбка Гастера не ослабевает. “Есть король и королева маленькой северной нации, которые уже много лет пытаются зачать ребенка”. — Выражение лица Эпика мрачнеет, и Дрим ахает. “Они пришли к нам, на самом деле ко мне, за помощью. К сожалению, король бесплоден. Санс подтвердил это сегодня, и он никогда не подарит ей детей”. — Сказал Гастер с глубоким печальным вздохом, как будто он действительно был расстроен их бедственным положением. “Трагично”. — Эпик невозмутимо смотрел прямо перед собой, зная, о чем его собираются попросить. Напевая, Гастер отпустил его лицо и ещё раз погладил его вверх-вниз. “Они открыты для... Других источников зачатия. Я уверен, что такой красивый, рослый мужчина, как ты, мог бы помочь королеве. Не так ли?” Голос Эпика становится невероятно холодным: “Как много дней принц сможет отдохнуть, в обмен на мои услуги?” “Это твой первенец, Эпик?” — Излишне жестокий вопрос, и они все знают, что это так. Тем не менее, Эпик кивает. “Что ж”, — кажется, Гастера это забавляет, — “запрос такого масштаба должен понести достойную плату”. — Он бросает взгляд на своего сына, лежащего лицом вниз на кровати, и его изуродованную спину. — “Два дня. Я скормлю двору немного лжи о том, что он хорошо проводит время со своим гаремом, прежде чем потребую его возвращения”. Киллер ошарашен. Его тошнит до живота, и он устал, и не может быть такого, чтобы Эпик согласился на такие условия. Ребёнок в обмен на несколько дней восстановления Киллер вряд ли бы назвал это честной сделкой. Он чувствует, что его вот-вот вырвет, когда Эпик кивает. Чёрная, липкая смола скатывается по его лицу от полнейшего ужаса от всего этого. “Как пожелаете, Ваше Величество”, — смиренно говорит Эпик, опустив глаза, полностью подчиняясь прихотям короля. Гастер отступает, позволяя Эпику пройти, чтобы выполнить его следующую задачу. “И Эпик?” — Начальник шпионажа замирает, выражение его лица становится мрачным, и он не смотрит на короля. — “Я буду очень недоволен, если мне придётся отозвать тебя с поля битвы для повторной попытки, если ты не справишься. Убедись, что вкладываешь желание и душу в это. Она не в течке, так что тебе придётся сильно постараться.” Кивая, Эпик продолжает смотреть вперёд, фокусируясь на двери, когда он бормочет: “Я никогда не промахиваюсь.” Выскользнув за дверь, начальник шпионажа исчезает, и у Киллера скручивает живот от того, что король так небрежно с ним обращается. Предлагать своё тело другому ради безопасности принца, и всё же. Это была вина Киллера. “Нэнси,” — зовёт Гастер, и маленькая целительница подпрыгивает. — “Проследи, чтобы мой сын снова был в порядке.” Она низко проседает в реверансе, и клянётся, “Я так и сделаю, Ваше Величество“ прежде чем она мягко, очень-очень нежно, отводит остальных членов гарема к кровати принца. Её голос —мягкий поток слов, поскольку каждое из них заменяет омовение, медикаментозное лечение и перевязку избитого тела Кросса. Киллер по-прежнему прикован к двери, боится пошевелиться, боится ещё больше расстроить короля и просто смотрит, как его возлюбленные пытаются собрать принца воедино после того, как Киллер сломал его. “Он любит их”. — Шепчет Гастер, останавливаясь, прежде чем переступить порог и выйти из комнаты. — “Но ты? Ты всего лишь обычная шлюха. Тот, кого он взял, чтобы обзавестись гаремом. Я имею в виду, посмотри на них.” Киллер делает это, и чувствует, как его сердце тонет. Он действительно может видеть, как его идеальные, замечательные любовники работают в тандеме под руководством целительницы, чтобы помочь Кроссу. И он был снаружи, слишком боясь присоединиться. “Тебе здесь не место, Киллер”. — Гастер говорит ему мягким голосом, словно любовник. — “Твоё место у Темпо. Ты как племенная кобыла или какая-нибудь игрушка, которой можно пользоваться до тех пор, пока ничего от тебя не останется. Ты не заслуживаешь быть частью гарема принца, и ты, несомненно, не заслуживаешь их.” Когда-то он бы посмеялся над такими словами и плюнул в лица клиентам, которые пытались их разъединить. Он бы дрался, набрасывался и кусался. Он превратил бы жизнь в ад любого, кто осмелился бы предложить подобное. И всё же, это то, что Киллер может увидеть. Что он чужак. Тот, кто никому не нужен. Бродяжка. Никчемный. Шлюха. Видеть, как все его возлюбленные заботятся о Кроссе, беспокоятся и латают его, подавляет то немногое, что у него осталось, и всё его тело оседает. Его душа колеблется, и такое чувство, что кто-то разрывает его на части. “Теперь ты понял”. — Прошептал Гастер. — “Теперь ты знаешь своё место. И в следующий раз, когда ты заставишь мою Лаванду плакать, я напомню тебе, что твоё место в грязи гораздо суровее, чем в этот раз. Ты понял меня?” Киллер молча кивает, вязкая субстанция чёрной жидкой ненависти стекает с его подбородка на пол. “Отлично. Ты понятия не имеешь, что я даровал тебе милосердие, и ты понятия не имеешь, что я сделаю с тобой, если мне придется применить более грубые методы”. — Он оглядывается на принца и остальных, прежде чем добавить. — “Просто помни, что тебе тут не место”. Он вздрагивает и пытается стать меньше. Гастер ухмыляется. “Спокойной ночи, Киллер”. — Он поёт песню, основательно растаптывая остатки уверенности Киллера, и оставляет его одного в углу комнаты принца. В комнате, в которой его не должно быть. В комнате, где нет место для него. Окружённый людьми, с которыми он больше не ладит. Обоснованно отвергнутый, Киллер знает своё место. В земле, с червями. Он медленно начинает пятиться, пока его плечо не упирается в дверной косяк, и его медленное движение не попадает в поле зрения принца. Он выдохся. Израненный и страдающий от потери крови, но когда он видит Киллера, медленно выходящим из комнаты, он пытается снова встать. Ему трудно оставаться сейчас в сознании, и его низкий рык остаётся в горле, но любая попытка двинуться обрывается Дримом. Он легко падает назад в постель, оставляя Киллера одного. Он отходит назад, следуя по двери руками так, чтобы он не поворачивался к ним спиной. Он хочет одно последнее воспоминание о них, перед тем как он их отпустит Они не нуждались в нём больше. И это было. Это было нормально. Он выполнил свою работу и сделал это хорошо. Он вытащил их из Гостиной. Они теперь принадлежали принцу, и как только он поправится, Кросс будет заботиться о них лучше. Принц пытается сказать что-то, но его язык во рту тяжёлый, и оно вылетает как бессмысленное «Я-я-я-я-я-я» и Киллер не знает, что он пытается сказать. Дрим затыкает его, толкая больше своей ауры к принцу, убаюкивая его. Кросс борется с этим, внезапно вытягивая свою нетвёрдую руку, невнятно бормоча «Я-я-я» до тех пор, пока магия Дрима не побеждает решительность Кросса, и он наконец-то теряет сознание. И это всё. Больше ничего для него тут нет. Он следует руками вокруг двери, находит края препятствия, и в моменте нахождения, он выскальзывает из комнаты и исчезает в помещениях гарема. Он не останавливался до тех пор, пока он не оказался в безопасности в своей комнате. Его собственная, тёмная, холодная комната, в которой не было ничего, что приносило бы ему радость или счастье. Теперь все они принадлежали принцу. Сгорбившись, Киллер дотащился до своей кровати, мир чувствуется холодным и серым. Как будто больше ничего не имело значения, и он тихо забрался в постель. Натянув на себя одеяло, он пытается спрятаться подальше от мира, поклявшись больше никогда не выходить из своей комнаты. Ничего хорошего не случалось, когда он делал это. Он просто всё ломал, и было бы лучше, если бы он просто остался здесь. Как животное в клетке, которым он был, где он не сможет рушить жизни других. Крепко зажмурившись, он пытается уснуть, пытается забыть обо всём, что случилось, и пытается не плакать. Разрушающее одиночество и боль побеждают, и он тихо всхлипывает в подушку. Он зовёт на помощь, но. Никто не пришёл. ~ Плавник