War on Love (Royaul AU)

Сделав глубокий, медленный вдох, Кросс проглотил желчь, наполнившую его рот, и попытался усилием воли прогнать боль. Она острая и нескончаемая, как постоянный источник агонии, ведь его спина открыто кровоточила и почти не заживала в последние два дня. Раны тянут и причиняют боль, и даже дыхание заставляло огонь распространяться по всему его телу, покалывая и подталкивая его УР. Она тянула его к тому, что он всегда был на волоске от того, чтобы слишком сильно увлечься и поддаться агрессивной магии. Всё болело, искусственная плоть на спине была покрыта уродливыми ранами, и даже двух дней, проведенных на животе, было недостаточно, чтобы восстановиться или отдохнуть. Было тяжело, его сон прерывался болью и кошмарами, а он был ужасным пациентом, ведь постоянно извивался, пока его раны снова не начинали кровоточить. Он был измотан и испытывал боль, и у него не было желания идти сегодня во двор, но он знал, что, если не будет присутствовать, это расстроит его отца, и он уже был на пороге того, чтобы сделать ситуацию намного хуже. Дела и так были достаточно плохи, ему не нужно было, чтобы его отец обращал свой впечатляющий холодный гнев на кого-то ещё, и если ему приходилось разыгрывать послушного сына и мириться со своей болью, то так тому и быть. Из-за этого пострадало достаточно людей, ему не нужен был дополнительный сопутствующий ущерб. Снова вздохнув, он понимает, что вся эта ситуация — отвратительный бардак, возникший из-за того, что его отцом пренебрегли, и он просто хочет снова почувствовать контроль над ситуацией. Кросс до сих пор не уверен, правильно ли он поступил, но он, по крайней мере, спас Киллера и Дрима от кнута силовика. Последние два дня были самыми тяжёлыми с тех пор, как к нему перебрался гарем, и Кросс даже не уверен, с чего начать, чтобы попытаться исправить ущерб. Возможно, с близнецов. Дрим вообще перестал разговаривать с Найтмером, дошло до того, что он полностью игнорировал его, когда Найтмер пытался с ним заговорить. Кросс знал, что ему было горько и больно, и Найтмер, сказавший, что «он сделал достаточно», причинил младшему близнецу гораздо больше боли, чем тот показывал на самом деле, и ссора между ними становилась всё острее. Кросс был почти уверен, что, когда Дрим пришёл навестить его, чтобы успокоить своей аурой и снова погрузить в сон, когда боль Кросса стала слишком сильной, от Дрима подозрительно пахло вином. Он начал беспокоиться, но Дрим и с ним по-настоящему не разговаривал. Это было не ново, но Кросса, тем не менее, встревожило. Киллер не выходил из своей комнаты в течение двух дней, пока Кросс был прикован к постели, и никто не был уверен, ел ли он вообще хоть раз за это время. После всего, Хоррор пытался поговорить с ним, уговорить его съесть что-нибудь, но Киллер просто не открывал дверь никому и ничему. Однажды Даст зашёл, чтобы оставить ему тарелку с тостами, но Киллер ничего ему не сказал, а Дасту было слишком стыдно даже пытаться заговорить, оставляя его в таком ужасном положении, с которым Кросс не знал, что делать. Дальше Эпик. Спустя несколько часов после того, как его взгляд наполнился мерцающими, смутными воспоминаниями и противоречивыми эмоциями, он так и не осознал, насколько лживыми были желания его отца относительно Эпика. Его сердце сжалось, и гнев закипел при мысли, что Эпика в очередной раз использовали как послушную пешку для усиления власти его отца на их землях, заставив его отдать своё тело и собственного наследника, чтобы дать Кроссу отдохнуть два паршивых дня. Гарем не хотел рассказывать ему, что произошло после того, как он начал терять сознание, но Хоррор не выдержал и выложил ему всю сделку Эпика с королём. Впечатляющий УР Кросса чуть не поднял его с постели, когда он был готов возмущаться несправедливостью всего этого, и, если бы не близнецы, успокоившие его гнев, у него это вполне могло бы получиться. Им удалось убедить его не растрачивать жертву Эпика впустую и отдыхать, пока он мог. Что сделано, то сделано, игра была окончена, и Кросс должен был быть готов к следующей. По-прежнему было нелегко проглотить пилюлю, и его скорбь по поводу своего соулмейта лучшего друга ничуть не упростила задачу. С тех пор об Эпике небыло ни слуху ни духу, и Даст делал всё возможное, чтобы выследить его, но безуспешно. Если Эпик не хотел, чтобы его нашли, его не найдут, и Кросс не может не задаваться вопросом, почему его отец устроил это. У него должен был быть какой-то скрытый мотив, его отец не делал ничего по доброте душевной. Никогда. Это была своего рода игра, он получал что-то от этой договоренности о помощи королевской семье севера в их бедственном положении, Кросс просто ещё не видел что. Или, может быть, ему всё ещё было слишком больно, чтобы видеть это, но в любом случае, он с подозрением относился к действиям своего отца. Что ещё хуже, в этой и без того неудачной серии событий, это произошло в его уголке. Король и королева были в замке Айронфоллза в качестве гостей, чтобы увидеть Санса и обнаружить печальную реальность: у короля недостаточно магии, чтобы помочь создать новую жизнь. Независимо от его намерений, ему нужна была магия, чтобы справиться с этим. Итак, Эпика не только использовали в какой-то схеме, которую планировал его отец, и Кросс задавался вопросом, не использовали ли Эпика только из-за его связи с самим Кроссом, но и это произошло в комнате Кросса. В его убежище, его безопасном месте, и Эпика использовали как инструмент, игрушку, когда здесь он должен был быть в безопасности. И он сделал всё это для Кросса. Сделав ещё один вдох, Кросс смотрит на свои руки, свисающие между колен, на хлопчатобумажную рубашку, зажатую в пальцах, и пытается не позволить своему гневу взять верх над ним. Эпик пожертвовал слишком многим, чтобы Кросс мог позволить своей ярости взять верх и упустить этот шанс, поэтому он проглатывает свою гордость, какой бы болезненной она ни была, и пытается забыть об этом. Сделав ещё один медленный вдох, Кросс с трудом поднимается на ноги и подтягивается. Найтмер, насколько мог, обернул его туловище рулонами марли, пропитанными целебным средством, влажными, чтобы они не прилипали к его открытым ранам. Это было тяжело и неудобно, что немного ухудшало его существование, но, по крайней мере, это обеспечивало барьер, чтобы, когда он наденет рубашку, хлопок не соприкасался напрямую с его ранами. Тем не менее, агония пронзила его, когда он натянул рубашку и позволил ей упасть на спину. Она натирала и заставляла спину болеть, и, хотя Кросс предпочитал носить свои доспехи, мысль о нагруднике заставляла его желудок скручиваться в агонии, так что он оставил эту идею. Его плащ был тяжелым и носить его было мучительно, на лбу выступили капли пота, поскольку боль заставляла его гореть и терзала его УР. Гнев и раздражение вспыхнули, когда он делал медленные вдохи, превозмогая боль, считая секунды, как он учил Даста, чтобы успокаиваться. Его рога светятся жутковато-фиолетовой, яркой и кислотной на вид магией, и вот-вот вспыхнут в гневе. Боль подстегнула его УР, и потребовались долгие секунды, чтобы успокоиться, прежде чем он смог заставить себя двигаться. Он делает медленный, осторожный шаг, которому не хватает всей его обычной хищной грации, его тело напряжено от боли, и он медленно направляется к своей гостиной. Независимо от того, насколько осторожно и медленно он шёл, каждый шаг был новым видом ада, когда огонь пронизывал его тело. Двигаясь так медленно, как только может, Кросс пробирается в гостиную, где его ждёт гарем. Или, по крайней мере, часть из них. Дрим и Киллер всё ещё прятались в своих комнатах, и Кросс надеялся, что они хотя бы поели. Найтмер, Даст и Хоррор поднимают головы, когда слышат его шаркающие шаги из его комнаты, беспокойство искажает их милые лица, когда они смотрят на него. Он может только представить, как он выглядит: бледный от потери крови, а на его рогах искрится магия, словно разогретая смерть. Без сомнения, темные мешки под его глазницами усугубляли его истощение и страдание, и даже отсутствие двух красивых лиц из его драгоценного гарема не могло поднять ему настроение. Ему было слишком больно, и ему потребовались все силы, чтобы удержаться на ногах. Его желудок сводит, и он хочет вернуться в постель, но он спокойно смотрит на них, ожидая, когда Найтмер встанет на своё место. Его прекрасный принц мягко вздыхает, прежде чем подняться на ноги, он бросает взгляд на Даста и Хоррора. Его голос низкий и осторожный, он разглаживает подол своего платья, и Кроссу не нравится, что он надел его, чтобы успокоить Гастера. “Попробуйте убедить Дрима и Киллера что-нибудь поесть и выпить”. — Он говорит так мягко, как только может. — “Мы вернёмся через несколько часов”. Хоррор озабоченно нахмурил брови, взглянув на Кросса, как будто боялся, что Кросс упадёт от истощения, и, честно говоря, он не ошибся бы. Даст избегает смотреть в глаза, его взгляд прикован к полу, но он медленно кивает в ответ на осторожные слова Найтмера, и Кросс не сомневается, что они попытаются заставить Дрима и Киллера что-нибудь съесть. Кросс может только надеяться, что они одержат успех. Удовлетворенный настолько, насколько это вообще возможно, Найтмер кивает, прежде чем повернуться к Кроссу. “Готов?” — Мягко спрашивает он, стоя высоко и гордо, протягивая руку к Кроссу. Он не готов. Он хочет вернуться в постель и проспать остаток недели. Он хочет спрятаться от своего отца и двора и надеяться, что ему не придется выполнять свою кровную клятву по уничтожению родословных. Кросс многого хочет, но редко это получает. Его голос тих и холоден, когда он кивает: “Пошли”. — И это самое резкое, что он когда-либо говорил им. Найтмер не обижается, позволяя Кроссу взять его за локоть и яростно повести обратно к двору. Он не оглядывается на Даста и Хоррора, он не может заставить себя, он не уверен, хватит ли у него сил уйти, если он оглянется на их опустошенные лица, и медленно уводит Найтмера из убежища их комнат. Он пытается собраться с духом, знает, что это будет тяжелый день, и пользуется тем небольшим утешением, которое может дать ему Найтмер, когда тот сжимает руку Кросса. Кросс слегка отводит руку назад, устремив взгляд вперед, и готовится к встрече. ~ Энергия во дворе неправильная. Кросс чувствует это в тот момент, когда входит в большую комнату, а представители других домов слоняются вокруг, не смея взглянуть на него. Каждый из них отводит глаза или опускает голову, и он тщательно отмечает в уме тех из них, кто был самодовольным и наслаждался демонстрацией злобы его отца, и то, как они съежились сейчас. Его УР разжигается при одном только взгляде на их, его душа сжимается от неумирающей ненависти к ним, и его УР нашептывает ему ужасные вещи. Их кровь, разбрызганная по стенам, выглядела бы так здорово, их кишки скопились бы у его ног за их проступок. Слышать, как ломаются их кости, и чувствовать, как его руки становятся липкими от запекшейся крови. Слышать их крики и умоляющие всхлипы, когда он разрывает их на части, он– Найтмер сильно сжимает его локоть, и легкое давление сбоку напоминает ему, где он и с кем он, и что он не должен был быть монстром, каким его хотел видеть отец. Он мог бы быть лучше для своего гарема, и прохладное прикосновение и присутствие Найтмера были бальзамом для его раздраженного УР. Этого было достаточно, чтобы успокоить его, предотвратив кровопролитие, хотя в глубине души Кросс знает, что ему бы понравилось. Тем не менее, хорошо, что придворные знают своё место, и когда герцогиня осмелилась встретиться с ним взглядом, он не сдержал агрессивного взгляда. Его рога на лбу разгораются, пылая от гнева, и он испытывает гораздо большее садистское ликование, чем следовало бы, когда герцогиня быстро опускает взгляд. Он помнил её. Он помнил её ухмыляющееся выражение лица, наслаждавшееся наблюдением за болью Кросса и тем, как её взгляд задержался на Дриме. Он не чувствует себя виноватым из-за её страха, и её отступление только подбадривает его УР, а тело разогревается от потребности причинить боль. Найтмер снова сжимает его локоть, его голос нежен, когда он говорит: “Мой принц”. Это напоминание о том, что Кросс не одинок, и Найтмеру было нужно, чтобы он держал себя в руках. Конечно, «кровопролитие было бы забавным», соблазнительно прошептал его УР, поскольку боль облегчала ему поддержание его железного контроля, но Найтмеру не нужно было быть свидетелем этого. Он сделал ещё один медленный вдох, прежде чем взять Найтмера за руку и без слов поцеловать его прохладные костяшки. Молчаливая клятва, что всё будет хорошо, что Кросс не допустит, чтобы с ним что-нибудь случилось, пока в его теле есть дыхание. Найтмер осмеливается положить руку Кроссу на щёку, поглаживая лицо принца демонов в краткий момент нежности, единственный, который был разрешён Кроссу. Он мог быть таким нежным только со своим гаремом и к чёрту весь остальной двор, если они думали, что он будет недобр или груб с ними. Он чувствует на себе их взгляды; в знак нежности они обмениваются смущенными и неуверенными выражениями, но быстрый рык заставил их снова отвести глаза от Найтмера. Они не заслуживали лицезрения его красоты, агрессия и необходимость защищать свою драгоценность снова терзают его сердце. Его так легко было спровоцировать, и он отчаянно хочет драться, но Найтмер спокойно держит его в узде. “Кросс”. — Найтмер шепчет его имя так, что только они могут услышать слово, и это оттягивает Кросса от края пропасти. Схватив руку Найтмера, он целует его ладонь и нежно прижимается носом к костям, несмотря на огонь у него на лбу. “Я в порядке”. — Хрипло шепчет он, но Найтмер больше не выглядит так, словно доверяет ему, однако он позволяет Кроссу снова взять его за руку. Он собирается увести Найтмера на другую сторону комнаты, увести его подальше от косых взглядов и зевак, которые раздражали Кросса, и подстёгивали его Уровень, когда Найтмер широко распахивает глаза. Его рот сжимается в тонкую линию, и Кросс видит настоящий гнев на его красивом лице, поворачиваясь, чтобы проследить за его взглядом. Он чувствует, как его душа тонет, несмотря на весь гнев и злость, которые всё ещё бурлят в нём. Если Кросс только чувствовал себя дерьмово, то Эпик определенно выглядел именно так. Его кости бледные, как мел, тёмные мешки под глазами показывают, что он так же истощен, как и Кросс. На его красивом лице не было ни радостной усмешки, ни веселья, только жалкая гримаса. Он выглядел уставшим, и то, что он вообще ничего не показывал, красноречиво говорило о том, насколько несчастным он себя чувствовал. Придворные избегали и его. Всего один взгляд их начальника шпионажа заставлял их держаться подальше и от того угла, они изо всех сил старались избегать его и Кросса чтобы не раздражать их УР. Было бы забавно наблюдать, как они пытались избежать Эпик, только для того, чтобы быть вынужденными приблизиться к Кроссу, и скоро снова вернуться к Эпику. Они оказались в ловушке между двумя монстрами с отвратительно высоким Уровнем, и только худощавый, кажущийся мягким, член гарема может держать их обоих в узде. Это было бы забавно, если бы Эпик не страдал так, а Кросс не испытывал бы боль. Найтмер вздыхает и медленно подходит к Эпику, таща принца за собой. Взгляд Эпика падает на них, быстро Найтмер начинает приближаться, глаз, в котором находилась Сущность, ярко-болезненного фиолетового цвета, успокаивается только тогда, когда они подходят. На его лице нет ни просветления, ни полуулыбки, ни радости. Просто уставшее выражение лица закалённого воина, который слишком много повидал и сделал. Даже в комнате стало холоднее рядом с ним, и сердце Кросса сжалось. Они были двумя сторонами одной медали гнева и УР; Кросс впал в жар, обжигающую ярость, которая превратила бы их врагов в пепел. Эпик был холодным гневом, что замораживал даже самую яркую битву и превращал всё вокруг в лёд. Эпик —его вторая половина, точка равновесия, его первая любовь, и он ненавидит то, что не может обнять Эпика и поблагодарить его за всё, что он для них сделал. Вместо этого всё, что он может сделать, находясь во дворе, — это просто кивнуть. “Эпик”. “Мой принц”. — И он ненавидит официальный титул, который срывается с уст, и ощущается как пощёчина. Он так много хочет спросить. Ему просто нужно знать, что с Эпиком всё в порядке, он не в порядке, это ясно написано в каждой чёрточке его тела, и Кросс ни хрена не может с этим поделать. “Как прошла твоя последняя миссия?” — Холодно спросил он, и это было настолько близко к «ты в порядке», насколько Кросс мог спросить. “Миссия прошла успешно”, — сказал ему Эпик ледяным тоном и никак не показал, в порядке ли он вообще, и это было всё, что он мог сказать. Кросс чувствует, как холодеет его душа, несмотря ни на что, и знает, как выглядел успех этой миссии. “Отлично”. — Кросс слышит, как он говорит далёким и холодным голосом. — “Я рад, что всё прошло успешно”. Они не могут позволить себе быть мягкими, не в открытую, и Кросс знает, что Эпик прячется, когда ему больно. Его ублюдочный отец приучил его держать всё это в себе, заставил думать, что он не имеет значения, хотя он имеет большое значение. Он не захочет беспокоить Кросса своими чувствами, и он не придёт к принцу. Они не могут позволить себе быть мягкими, но Найтмер может. Он тянется к руке Эпика, когда тот выглядит так, будто собирается отойти, и нежно сжимает его предплечье. “Мы рады”. — Найтмер подтверждает, и Эпик вздрагивает от нежного прикосновения, не привыкший к такому бережному обращению, особенно на публике. — “Мы были бы рады снова пригласить тебя на чай, и ты мог бы поведать нам истории”. Это приглашение, о котором нужно заботиться, скрытое под слоем платонической дружбы, в которую никто из придворных не осмелился бы заглянуть глубже. Уголок рта Эпика приподнимается в усмешке, которая появляется и исчезает в мгновение ока, и она не достигает его глаз. “Посмотрим, маленький принц”. — Он тихо отвечает Найтмеру, холод сохраняется на лице. Найтмер снова сжимает его руку, прежде чем отпустить, перемещаясь, чтобы прижаться обратно к Кроссу. Кросс хочет спросить о многом другом, а Эпик выглядит так же. Его горящие глаза бегло бегают вверх-вниз, выискивая обиду или ушиб, и он знает, что Эпик может видеть сквозь гнев боль, которую он отчаянно пытается скрыть. Ни один из них не задает тех вопросов, которые хочет, и просто стоят, уставившись друг на друга, чувствуя себя немного потерянными после стольких травм. Король врывается в комнату, как будто ничего не случилось, и то небольшое время, которое у них было, чтобы пообщаться друг с другом, ушло, и Кросс знает, что Эпик собирается ещё больше закрыться. Выражение его лица становится невероятно холодным, и Кросс про себя вздыхает. Будет только хуже, прежде чем станет лучше. Лаванда стоит рядом со его отцом, её голова высоко поднята, она чопорно идёт рядом с ним, как будто ничего не случилось. Жемчужное ожерелье снова обвивает её нежную шею, и на мгновение Кросс чувствует, как нарастает раздражение. Он не должен винить её во всем этом, это была не её вина, но знать, что Киллер ещё больше изолировал себя, знать, что Эпик сделал для него, знать, что он страдал, а затем видеть, как она ведёт себя так, как будто ничего не произошло — это то, что расстроило его. Он смягчился в тот момент, когда она посмотрела на него, и её холодное выражение сменилось чем-то вроде сожаления и обиды, и это напомнило ему, что Лаванда была в такой же ловушке, как и он. Связана со его отцом навсегда, независимо от того, чего она хотела в жизни. Он старается не винить её за это. Она опускает взгляд и тихо продолжает идти рядом с его отцом, пока все направляются к своим местам. Он хочет что-то сказать ей, что-то ободряющее, но ничего не приходит в голову, и он знает, что это просто аукнется ему. Он подтягивается и занимает своё место. Найтмер немедленно оказывается у него на коленях, едва ли давая ему время устроиться, он садится, собственнически обнимая Кросса за плечи и прижимая свою голову к его подбородку. Его щупальца обвиваются вокруг него, защищая, и со стороны это выглядит так, словно цепкий член гарема уютно устроился у своего хозяина. Тем не менее, щупальца Найтмера обвиваются вокруг его плеч, снимая большую часть давления со спины, спасая его от мучений, которые он испытывал. Всё ещё больно и жжёт, раны тянут и кровоточат, но, по крайней мере, вес его тела теперь уменьшен и рваные раны, которые были нанесены ему, меньше тревожат его. Он издает тихий вздох облегчения, и рука обвивается вокруг талии Найтмера, крепко прижимая его к своей груди, в то время как Найтмер зарывается лицом в изгиб его шеи. Его дыхание тёплое и влажное, и когда Найтмер говорит, его низкий рокот предназначается только для Кросса. “Ты со мной”. — Шепчет хрипловатый голос Найтмера, его зубы нежно касаются края челюсти. — “Просто расслабься, ты со мной”. Требуется ещё один вдох, чтобы вдохнуть сладкий аромат Найтмера, чтобы полностью расслабиться в кресле, доверяя щупальцам Найтмера удерживать его подальше от спинки, создавая подушку между неумолимой поверхностью и его изодранной спиной. Ещё одно щупальце обвивается у основания его шеи, а другое — на бедрах, достаточно прочное, чтобы поддерживать его большое тело, и достаточно нежное, чтобы не причинять боли. Он провисает в объятьях Найтмера, сутулясь, насколько это возможно, чтобы создать видимость нормальности, получая единственную радость, на которую он способен, когда другие факультеты выглядят шокированными его выступлением. То, что ничто не может навредить ему, принцу демонов Айронфоллов, только укрепляет его репутацию, и им лучше всего подчиниться. Если бы они только знали правду. Кросс садится справа от отца, Папирус слева, глаза короля загораются, он хмурится ещё сильнее, когда понимает, что Чара и Фриск пропали. Он встречается взглядом с Папирусом, который слегка пожимает плечами, нахмурившись, и Кросс не может не почувствовать, как в животе поселяется ужас. У него нет сил выступать в роли защитника между их отцом и братьями, и он может только надеяться, что Фриск сможет заставить Чару сдержаться. Гастер видит, что его младшие сыновья исчезли со своих мест, и выражение его лица становится холодным, когда он спрашивает: “Где твои братья?” “Я не знаю, сэр”, — тут же отвечает Кросс, прижимая Найтмера к груди, его тревога усиливается. Взгляд Гастера переключается на Папируса, который не был закален в боях, как Кросс, и съеживается под пристальным взглядом их отца. Он медленно качает головой, ерзает на своем стуле и не смотрит на Гастера. Он глубоко вздыхает, потирая лоб двумя пальцами: “Я разберусь с этими двумя позже. Без сомнения, это дело рук Чары, я разберусь с ними”. Кроссу не нравится, что их отец сразу обвиняет Чару, как будто он во всём виноват, и одновременно инфантилизирует Фриска, хотя, скорее всего, виноваты они оба. Кросс чувствует, как его УР снова начинает болеть, бурля как тяжелая жижа, но, когда он открывает рот, чтобы возразить, Найтмер снова сжимает его. “Не сейчас”. — Он шепчет Кроссу в подбородок. — “Тебе слишком больно”. Его челюсти со щелчком захлопываются, он борется за контроль со своим Уровнем, и он знает, что Найтмер прав. Им просто нужно пережить эту встречу и следующую, чтобы Кросс смог восстановиться. Он снова сжимает Найтмера и прикусывает язык. “Неважно”, — Гастер отмахивается от этой мысли, как будто отгоняет надоедливых насекомых, — “у меня есть очень захватывающие новости, которыми я могу поделиться. Король Оксфорд и его прекрасная королева Бисария прибыли в наше королевство с Северных равнин.” Кросс чувствует себя так, словно его ударили под дых, пока говорит его отец, и он осмеливается взглянуть туда, где сидит Эпик, напротив него. Пока Гастер говорит, он холоден как камень и не двигается, и в комнате вокруг них внезапно становится холоднее. Эпик смотрит прямо перед собой, его взгляд расплывается, и Кросс видит, как он погружается в себя. “Они, к сожалению, не смогли зачать ребёнка, что, как мы знаем, в стадах бизонов является чрезвычайным запретом. Как и жители Айронфоллза, стадо ценят семью превыше всего”. — Гастер мурлыкал, и Кросс наблюдал, как закрывается Эпик, пока от него ничего не осталось. Даже Существо не дёргалось в его глазнице, и они спокойно уставились в стол. “Они, по праву, обратились ко мне за помощью и были моими личными гостями здесь на прошлой неделе”. — Кросс оглянулся на своего отца, его острая ухмылка стала холодной и резкой с садистским ликованием. — “И я очень рад сообщить, что после двух дней усердной работы участников Айронфоллза королева Бисария забеременела”. Свободной рукой Кросс изо всех сил сжимает ручку своего сиденья, его когти яростно впиваются в дерево при словах, которые его отец выбрал для описания того, через что он заставил пройти Эпика. Спирали красного дерева скручиваются под его когтями, он оставляет следы в древесине. Он проглатывает рычание, которое зарождается у него в горле, и знает, что лишь немногие из них знают, что Эпик сделал для него. Что он сделал с той королевой, и, если он отреагирует, двор тоже узнает. Он не сделает этого с репутацией Эпика и не даст двору повода причинить ему вред, но он знает, что его отец крутит ножом, ожидая реакции. “Поскольку королева Бисария и король Оксфорд — мои почетные гости, и мы все так рады такому исходу, я устраиваю бал, чтобы отпраздновать их успех”. — Огоньки в глазах Гастера скользят по комнате, и он улыбается, когда они обращают взор на Эпика. — “И я ожидаю, что каждый из вас будет присутствовать здесь и вести себя наилучшим образом”. Кросс бросает взгляд на Эпика, когда слова слетают с губ его отца, как раз вовремя, чтобы увидеть, как выражение лица Эпика искажается болью, прежде чем он успевает взять себя в руки, и его обида обнажается во дворе до того, как маска возвращается на место. Его отец действительно требует, чтобы Эпик пришёл отпраздновать ужасный поступок, на котором настоял его отец, и только Найтмер у него на коленях заставляет его сидеть. “Полегче”. Ему шепчут на ухо: “Полегче. Ты будешь нужен ему здесь, а не запертым в подземелье, потому что ты разозлил своего отца”. Только успокаивающий голос Найтмера достаточно удерживает его от ярости, и все придворные спокойно кивают. “Великолепно”, — радостно говорит им Гастер, — “как только Чара вернётся, мы обсудим дату. Шикарный бал для празднования. Теперь, Кросс, я хочу отчёт о войсках, поскольку ты ухаживал за своим гаремом, мы упустили время. Я–” Двери в комнату с грохотом распахиваются, и Чара врывается в комнату так, как могли только младшие братья, отправившиеся досаждать своему отцу. Фриск идёт позади Чары гораздо более степенным шагом, но двигается с тем же решительным видом, что и его близнец. Гастер бросает на своих младших сыновей равнодушный взгляд с кислым выражением лица, когда они уверенно входят во двор Гастера. “Вы двое опоздали”. — Он сердито зашипел на них, но близнецы почти не обратили внимания на гнев своего отца. Они, скорее, обращают своё внимание ко двору, Чара говорит открытой враждебностью. Это напоминание о том, что, несмотря на свои очень человеческие лица, Чара и Фриск всё ещё во многом сыновья Гастера. “За исключением моих братьев, леди Ториэль и Эпика, остальные из вас могут убираться ко всем чертям со двора моего отца”. — Чара прошипел требование, бросив суровый взгляд на ошеломленные лица придворных, указывая на дверь. “Чара!” — Гастер зашипел, и всё взгляды вернулись к королю, когда он осторожно поднял Лаванду со своих колен, чтобы встать. — “Даже не смей думать о том, чтобы отдавать приказы при моём дворе!” Он готовится к драке, готовится к ещё одному сражению с одним из своих сыновей, когда Чара внезапно бросает на него отчаянный взгляд, его слова становятся тише и менее резкими, когда он говорит: “Мне нужно поговорить с моим отцом”. Эти слова настолько же застают Гастера врасплох, насколько и раздражают, и король делает паузу, глядя на своих младших сыновей, его глазницы подозрительно сужаются. Оглядывая Чару с ног до головы, на этот раз он не видит горечи. Ни гнева, ни игры. Просто сын, которому отчаянно нужно было поговорить со своим отцом, и, если и было что-то, чем Айронфоллы гордились помимо силы, так это их семейные узы. Если бы он был нужен своим сыновьям, Гастер бы послушал. — “Вон.” — приказывает Гастер, всё ещё удерживая взгляд Чары. — “Все вы. Вон.” Придворные колеблются, поглядывая сначала друг на друга, а затем на своего короля, и терпение Кросса становится на исходе. “Вон!” — Он внезапно рычит, его рога пылают от гнева, и он сжимает Найтмера, когда тот вздрагивает. — “По приказу короля, вон”. Похоже, никому не хочется испытывать терпение Кросса, и они вскакивают со своих мест, убегая, пока могут, оставляя позади только тех, кого Чара счёл безопасными. Дверь за двором с грохотом захлопнулась, оставив самую громкую тишину, которую Кросс когда-либо слышал в этой комнате. Даже при обсуждении планов сражений или спорах с сопливыми дворянами, которые хотели отвезти еду, предназначенную для военных действий, в свои поместья ради вечеринок, не было того напряжения, которое повисло между ними сейчас. Неловкое и ужасное, и когда их отец медленно садится, он приглашает Лаванду обратно к себе на колени, пронзая Чару взглядом.  “Ну, садись”, — приказал он, — “и расскажи мне, что было настолько важным, что ты почувствовал, что должен прервать нас”. Близнецы обмениваются взглядом, одним из тех скрытных, значение которого было известно только им двоим, прежде чем медленно занять свои места: Чара между Кроссом и Ториэль, а Фриск между Папирусом и Эпиком. Гастер бросил на них обоих нетерпеливый взгляд, и, что удивительно, именно Фриск откашлялся, чтобы заговорить первым. Обычно, когда близнецы чего-то хотели, атаку вёл Чара. Должно быть, важно, чтобы более мягкий из двоих был ведущим, и Фриск делает медленный, спокойный вдох и четко произносит: “Мы хотим обсудить наказание Кросса”. Гастер вздыхает и бросает на них обоих разочарованный взгляд, когда Кросс напрягается. Ему не нужны были младшие братья для защиты, защищать их было его долгом, а не наоборот. “Наказание вашего брата вас не должно заботить”, — медленно сказал им Гастер, глядя на Фриска, его глазницы сузились. И Чара, и Кросс открывают рты, чтобы возразить, вероятно, на противоположные точки зрения, но Фриск спокойно поднимает руку, останавливая их. Они закрывают рты и позволяют Фриск продолжать. “Он наш брат, и это делает его нашей заботой”, — смело говорит Фриск их отцу, и глаза Кросса расширяются. Такого рода дерзость исходила от Чары, да и от него самого иногда, но никогда от Фриска. Гастер удивленно поднимает бровь, но Фриск спокойно продолжает: “То, что Киллер и Дрим сделали с Лавандой, непростительно”. — Слова произносятся плавно, но Кросс видит, как глаза Чары морщатся от досады, выдавая их истинные чувства. “Понятно, что Кросс принял наказание вместо них, это его право”. — Фриск спокойно продолжает. — “Однако, отец, продолжение его наказания и не позволение ему исцелиться — это слишком”. Гастер бросает на Фриска сердитый взгляд, его рот открывается, чтобы отругать своего младшенького за то, что тот посмел предположить, что он сделал что-то не так, когда Фриск продолжает: “И ты научил нас, что у всего есть цена. Итак, у нас с Чарой есть к тебе предложение.” Рот их отца медленно закрывается, и он бросает на Фриска суровый взгляд, его глаза загораются, когда он смотрит на Чару, прежде чем его глаза возвращаются обратно ко второму близнецу. Кросс чувствует, как его душа колотится в груди, и его тошнит от нервов. “Предложение?” — Категорично повторяет Гастер, пристально глядя на них. Фриск смело кивает: “Да. Предложение”. — Он повторил. — “В обмен на исцеление Кросса и две недели отпуска на восстановление мы с Чарой передадим тебе полный контроль над нашей вечеринкой по случаю выхода в свет. Мы не будем спорить с тобой по поводу любых принятых тобой решений, ни как долго, ни когда она будет происходить.” Их отец оживился при этих словах, подняв бровь, глядя на своего сына, в то время как Кросс и Папирус застыли. “Мы знаем, что и Кросс, и Папирус организовали свои по-своему, и это было не то, чего ты хотел. Итак, мы предоставим тебе полный контроль над нашей вечеринкой”. “Ты понимаешь”, — медленно сказал ему Гастер, — “что настоящая вечеринка будет длиться неделю, и ожидается, что вы с Чарой будете появляться на всех вечеринках перед большим гала-концертом в конце? И ожидается, что вы двое встретитесь и поприветствуете рабов, чтобы правильно выбрать своих фаворитов. Что это не будет мероприятие одной ночи.” Фриск кивнул: “И мы предоставим тебе полный контроль”. — Он согласился. В комнате на мгновение воцарилась тишина, когда Чара добавил с побежденным видом: “И я не буду жаловаться на бюджет. Ни разу. И если ты дашь Кроссу трехнедельный отпуск, я одобрю весь бюджет на бал, который ты хочешь устроить королеве Бисарии, без сопротивлений.” Кросс ошарашен. Смелость его братьев, очевидно, соперничает с его собственной, но услышать от них такое предложение, ради него, было ошеломительно. Это было неправильно. Они любят его так же яростно, как и он их. “Подождите”. — Кросс пытается возразить, но его быстро обрывают все его братья, Эпик и даже Найтмер, говоря взглядами: «заткнись, Кросс». Гастер, несмотря ни на что, выглядит довольным происходящим. Он медленно смотрит на каждого из них, анализируя их реакцию на предложение близнеца, и, должно быть, находит что-то забавное в его шокированном выражении лица, потому что его отец разражается смехом. Близнецы нервно переглядываются и скрещивают руки, пока его отец не выдыхает: “Ваша бабушка, упокой ангел её душу, так гордилась бы вами двумя”. Близнецы обмениваются ещё одним нервным взглядом, и Кросс не уверен, как реагировать. Он не помнит, когда их отец в последний раз говорил об их бабушке, у их отца был слишком эмоциональный запор, чтобы говорить о ней после её смерти. Вытирая слезу веселья из уголка глазницы, Гастер покачал головой: “Должен сказать, я горжусь вами двоими. Я много раз говорил вам, что семья — это самое важное, и видеть, как вы двое вступаетесь за своего брата, — самое впечатляющее, что вы делали”. “Вау, спасибо, папа”. — Сухо сказала ему Чара, бросив на него равнодушный взгляд, но Гастер продолжал посмеиваться. “Я принимаю условия вашей сделки. У Кросса могут быть три недели отдыха, и я не хочу слышать ни единого слова о стоимости этих двух вечеринок. Я хочу только сладкой золотой тишины или «спасибо тебе, отец»”. — Говорит им он, всё ещё ухмыляясь. Он знает, как и все они, что это было единственное, чего Гастер хотел больше всего на свете. Он хотел организовать вечеринки по случаю совершеннолетия своих сыновей, и ему дважды отказали в этой возможности — возможности продемонстрировать свою власть и богатство, чтобы удовлетворить собственное эго. То, что Чара и Фриск преподнесли ему свою вечеринку на блюдечке с голубой каемочкой, было единственным, что могло повлиять на выбор Гастера остановить страдания Кросса. Так много было принесено в жертву за два дня, и Кросса тошнило от того, как много было сделано для него. Как много было сделано для Киллера. “И исцеление”. — Фриск настаивал. — “Кросс достаточно настрадался; ему нужно позволить залечить свои раны в дополнение к трем неделям отдыха”. Гастер отмахивается от него: “Да, да. И исцеление”. — Он очень серьезно смотрит на Кросса. — “Ты свободен на три недели. Как засвидетельствовали Эпик, леди Ториэль и мои сыновья, ты можешь снять своё экто и не обращать внимания на травмы.” “Что мне делать в течение трех недель?” — Выпаливает он, ошеломленный тем, как всё получилось и насколько хорошо его братья сыграли в эту игру. “Я не знаю”. — Гастер решительно сказал ему, — “сделай мне внуков. Проведи время со своим гаремом. Подготовь Киллера к выходу в свет. Всё три пункта, желательно”. Кросс что-то бормочет, чувствуя себя не в своей тарелке, его мозг медленно соображает, и, когда он открывает рот, Найтмер прерывает его. “Благодарю вас, ваше величество, за ваше милосердие. Я позабочусь о том, чтобы принц выздоровел и о нём хорошо заботились. К нашему возвращению ко двору всё будет хорошо”. — Спокойно говорит Найтмер, прежде чем Кросс разрушит то, над чем так усердно трудились его братья. Кивнув, король отпускает их. “Спасибо, Найтмер. Я уверен, что в твоих очень умелых руках всё снова будет хорошо, и мы не повторим такого поворота событий”. Найтмер встает, кивает, низко кланяется, прежде чем поднять Кросса на ноги. Ошеломленный и немного ошарашенный, он стоит, потрясенно глядя на остальных, прежде чем Найтмер выводит его из комнаты. Эпик не смотрит на него и продолжает холодно пялиться вперед, в то время как Ториэль выглядит такой же ошарашенной, какой себя чувствует. “Леди Ториэль, я хотел бы попросить вашей помощи со списком гостей. Эпик, позаботься о безопасности на неделю. Я хочу, чтобы это была вечеринка, которую никто не забудет”. Двери за ним закрываются, пока говорит его отец, оставляя Кросса в растерянности и боли, он оцепенело смотрит в пустой зал. “Что только что произошло?” — Спрашивает он немного тупо, медленно моргая, как будто это поможет ему прояснить мысли. “Моя мама говорила: дареному коню в зубы не смотрят”. — Найтмер твердо сказал ему с очень выразительным взглядом. — “Я думаю, нам следует вернуться в постель, Кросс”. Он устал, и у него всё болит, и ему надоело видеть, как все те, кто его окружает, все те, кого он должен защищать, страдают из-за него. Ему так много нужно сделать, так много всего, за чем нужно присмотреть, но на этот раз он просто хочет отдохнуть. Его тело словно охвачено огнем, каждый вдох — мучительный труд, а предложение отдохнуть, исходящее от сладкого голоса Найтмера, слишком заманчиво, чтобы от него отказаться. “Хорошо”. — Он прошептал, опустив плечи, и позволил своему прекрасному другу по гарему отвести его обратно в комнату. ~ Сидя на диване в покоях принца, Дрим тоскливо смотрит на свои руки. За юбкой его платья спрятана бутылка вина, другая, которую он украл у служанок, пока они не видели. В комнате Даста всё ещё есть бутылка, но он не решается попытаться её найти, если он хочет сохранить эту. Просто… Ему было больно. Очень. Последние два дня были тяжёлыми, и они причиняли боль. Не помогало и то, что слова его брата, «вы двое уже достаточно натворили», гремели в его голове, как камни в реке, ударяя по его черепу, оставляя его уставшим. Всё было намного сложнее, и так много напряжения нарастало. Не только с тех пор, как они приехали сюда, но и в тот момент, когда их отец убил их мать, и то, что он сказал Дриму… Он не хочет об этом думать. За эти годы было так много предательств, так много людей изо всех сил старались причинить им боль, что теперь ничто не кажется безопасным. Больше ничто не кажется реальным, и то, что его брат и Киллер жертвуют собой ради него, только усиливает давление. Он просто никогда не был достаточно хорош. Никогда не был достаточно быстр, никогда не был достаточно силён. Он не мог защитить никого из них от худших клиентов в Гостиной Темпо. Он не мог защитить Найтмера от использования или Киллера от пыток. Он не мог помешать Дасту оказаться в центре внимания или помочь Хоррору не стать их целью. Он даже не мог помешать Кроссу подвергнуться пыткам или Эпику не стать жертвой ради них. Дрим ничего не мог сделать для них, и это ещё более очевидно здесь, в Айронфоллзе. Так очевидно, что он был бесполезен. Иногда он думает, что Кросс должен был оставить его там. Это было бы менее хлопотно, и Киллер бы уже обосновался без своей возбуждённой паранойи. Без него всё было бы лучше. Он всё ещё слышит звук хлыста; чувствует запах густой крови в комнате. Он не может выкинуть из головы образ разрывающейся кожи Кросса и знает, что это всё его вина. Сделав ещё один глубокий вдох, Дрим вытирает лицо тыльной стороной ладони и пытается сморгнуть слёзы, которые вот-вот скатятся по его щекам. Он больше не хочет так себя чувствовать, но просто не видит другого выхода. Им было бы лучше без него. Звук открывающейся двери принца вырывает его из круговорота ужасных мыслей, и Дрим замирает. Он не уверен, должен ли он быть здесь, несмотря ни на что. Кросс больше не заходил в их комнаты, а Дрим не был уверен, разрешено ли ему находиться в его покоях. Просто… Комнаты Кросса казались безопаснее, чем его собственные, где он мог чувствовать ненависть Киллера через их общую стену. Всё, чего он хотел, это мира и покоя, а от Киллера исходило столько смятения, что иногда было трудно спать. Однако Найтмер и Кросс не обращают на него внимания; Кросс тяжело опирается на Найтмера, когда его ведут в комнату, и Найтмер едва удерживает его на ногах. Потеря крови и истощение мешают Кроссу оставаться в строю, и все они знали, что во дворе сегодня будет трудно. Дрим просто не понимает, почему они уже вернулись. Он останавливается и волнуется, прежде чем встать на ноги и беспомощно последовать за ними. Даст и Хоррор ушли в сад, оставив Дрима одного вариться в своих чувствах. Он сильнее скручивает пальцы и тоскливо смотрит в комнату, внезапно нервничая из-за того, что хочет войти, когда с Кроссом был только его брат. Принц лежит на животе, его рубашка содрана с тела и пропитана кровью, в комнате стоит густой и тяжелый запах, от которого у Дрима начинает болеть живот. Он стонет, когда Найтмер стягивает с его груди бинты, которыми его так старательно обматывали, и Дрим хмурится, когда Найтмер мягко подбадривает Кросса отозвать его экто. “Он в порядке?” — Дрим зовёт, робко и немного пьяно, из дверного проёма, и Найтмер кивает головой. “Всё хорошо, Дрим.” — Говорит Найтмер через плечо, снова гладя шею Кросса и шепча. — “Отзови своё экто, милый мой, и тебе станет лучше.” Дрим сжимается. Он ничего не может с собой поделать, он чувствует себя таким бесполезным, как будто любой прогресс, которого он пытался достичь, не имел значения. “Ты ел?” — Спрашивает Найтмер, всё ещё слегка отвлеченный Кроссом. “Ага.” — Он слабо говорит, пожимая плечами, и, если бы Найтмер потрудился взглянуть на него, он бы уловил ложь, ясно написанную на его лице. — “С Кроссом всё хорошо? Что случилось во дворе?” Тело принца мерцает, как пламя свечи на ветру, прежде чем исчезнуть, оставив от него только кости, и Кросс глубоко вздыхает, опускаясь в постель. Он меньше, без массивного экто, почти хрупкий, и довольный звук, который он издает, напоминает Дриму, что, несмотря ни на что, Кросс такой же смертный, как и он сам. Он всего лишь мужчина, который принял жестокое наказание, предназначенное ему, и чувство вины тяготит Дрима. Шрамы от намерений Азгора проникают глубоко, и даже его кости несут на себе отметину. Аккуратно, почти невинно перекрещиваясь на его ребрах и позвоночнике, шрамы отмечают удары кнута. Все места, к которым прикасался Азгор, навсегда покрыты шрамами, и желудок Дрима скручивает от чувства вины. “Его братья обменяли свою вечеринку по случаю совершеннолетия на помощь.” — Найтмер мягко говорит ему, но его слова всё ещё звучат странно для ушей Дрима, как будто они больше не знают, как разговаривать друг с другом. Как будто их связь навсегда будет сломана и напряжена, и Найтмер всегда будет ненавидеть его за то, что он слабее из двоих. Как будто Найтмер никогда не простит ему необходимости в защите, если судить по его словам, брошенным так легко. «Вы двое уже достаточно сделали.» Дрим всё больше замыкается в себе. “Ох.” — Он тихо бормочет, и комната снова становится светлее, когда Кросс призывает своё экто. От ключиц до колен, гладкое, мощное тело снова появляется без открытых, рваных ран. Но шрамы... Шрамы остались, толстые и рельефные, всё ещё обжигающие от злобных намерений Азгора, всё ещё болезненные. Когда Найтмер касается едва затянувшихся ран, Кросс всё ещё шипит от боли. Кровотечение, возможно, и остановилось, но шрамы были яркими и горячими. Руки Найтмера отскакивают, словно он обжёг принца, прежде чем успокоить его и вернуть в постель. Его голос был тихим успокаивающим шёпотом, его руки осторожно гладили затылок, избегая всё ещё нежных шрамов. Они гудят намерением Азгора, как пальцы, проникающие в его тело, чтобы выкопать больше боли, вытаскивая её на поверхность, и, вероятно, это будет продолжаться ещё некоторое время. Пока его тело не пройдет через магию, которая вторглась в его ложную плоть, Кросс, по крайней мере, будет страдать до тех пор. Найтмер рядом с ним; нежно ласкает и шепчет похвалы, убаюкивая принца. Сосредоточившись исключительно на принце, когда Дрим нуждался в его брате. Дрим действительно нуждался в своём брате. Тихо выскользнув из комнаты принца незамеченным, он проносит свою бутылку вина и пытается найти тихое место, чтобы запить свои чувства. Он больше не хочет чувствовать, и, может быть. Может быть. Так всем будет лучше. ~ Дрим хотел увидеть звёзды. Яркие, прекрасные шары света и надежды над ними, и в некоторые из своих худших ночей у Темпо Дрим уговаривал некоторых своих клиентов вывести его на улицу, чтобы он мог их увидеть. … Они жестоко насиловали его под этими самыми звёздами, вдавливая его обратно в землю, воняя вином и виски, и опустошали его тело. Взяв его против его же воли, несмотря на его мягкие мольбы остановиться. Его мольбы о пощаде всегда игнорировались, но, по крайней мере, у него были звёзды. Найтмер и Киллер научили его читать звёзды. Созвездия и истории, и он всегда чувствовал себя ближе к ним, когда видел их. Неважно, какие ужасы творились с его телом, они всегда были у него. Они ему сейчас нужны, но Киллер не в состоянии помочь кому-либо, но Дрим знает, что они ему нужны. Однако Дрим тоже ничего не может дать, и он позволяет Киллеру утонуть вместе с ним. И Найтмер. Ну. Его руки заняты принцем. Так что у Дрима были только звёзды. Звёзды и две другие бутылки вина, которые ему удалось стащить. Он потратил большую часть дня на то, чтобы стравиться сначала с одной, потом с другой, пока не почувствовал ничего, кроме теплых объятий алкоголя, притупляющих его чувства. Это остановило постоянную боль и смятение, заменив их приятным теплом, которое не давало ему чувствовать слишком много. Он болел так, как никогда раньше. Тупая пульсирующая боль под ребрами делает его несчастным и грустным, и он не знает, что делать или куда обратиться. Он хочет к своему брату или своим возлюбленным, но расстояние между ними кажется непреодолимым и бесконечным. Как они могут любить кого-то вроде него после всего, что произошло? Он был грязным и использованным, и он делал жестокие вещи с тем, кто этого не заслуживал. Он был таким же плохим, как их отец, на самом деле — и как люди, которые прикасались к ним. Он– Он делает ещё один глоток из бутылки, чтобы перестать что-либо чувствовать, и пытается вытереть слёзы с глаз. Каким-то образом, и он не совсем уверен как, но он добрался до крыши замка, самой высокой точки обзора, до которой он мог добраться, чтобы лучше видеть звёзды. Они яркие над головой, но они мало утешают Дрима. Ночной воздух теплый и влажный, с дразнящим привкусом надвигающейся летней жары, и Дрим с тоской думает, придется ли ему здесь бегать голышом, как он делал у Темпо. Он сразу же чувствует себя виноватым из-за этой мысли. Кросс не был таким. Айронфоллы были какими угодно, но не чопорными, и Кросс был не более, чем настойчивым в отношении своей индивидуальности. Они носили то, что хотели, когда хотели, и его нависающее присутствие заставляло других членов двора молчать об их выборе одежды. Он просто искал повод разозлиться на Кросса, когда на самом деле Дрим просто устал. Он хотел к своему брату. Он хотел к своей маме. При этой мысли слёзы подступают к его глазницам, а из груди вырывается рыдание. Грудь Дрима, сидящего на краю стены, которая шла по периметру крыши замка, сжимается от смятения, и даже звёзды не дают ему утешения. Горизонт так отличается от Рощи Морской Пены, и он так сильно хотел вернуться домой. Он так тосковал по дому, и вид горных вершин, затмевающих свет звёзд, только напоминал ему, как далеко он был от дома. Это напомнило ему, что он больше никогда не вернется домой, и ещё один надломленный всхлип вырвался из его зубов. Он даже не мог видеть все эти разные созвездия, учитывая, как высоко поднимались горы, и всё казалось таким безнадежным. Опустив взгляд, он отставляет бутылку в сторону и пытается вытереть слёзы с лица. Уже поздно, и он знает, что ему следует зайти внутрь, и, если ему повезёт, Найтмер уже будет спать вместе с остальными, и никто не увидит, как он ввалится. Никто не спросит, откуда он взял бутылку или сколько он выпил, а Дрим сможет просто отключиться и забыть обо всём на некоторое время. Стоять труднее, чем он помнит, и он немного покачивается на ногах, когда поворачивается на краю камня, мягкие подошвы обуви скользят по скале. Он падает с визгом, его живот скручивает от страха, когда его ноги внезапно оказываются на воздухе, и он отчаянно размахивает руками, чтобы схватиться за каменистый выступ. Ему удается ухватиться за край стены, но он снова соскальзывает, когда его подбородок сильно ударяется о край, и его костлявые пальцы царапают камень в поисках опоры. Ему удается схватиться за большую каменную гаргулью, её голова массивна и похожа на дракона, и он цепляется за камень побелевшими костяшками пальцев. Это произошло так быстро, что он не знает, как он там оказался, и это слава Богу, что он не упал с крыши. Ужас и вино бурлят в его внутренностях, и он отказывается смотреть вниз, цепляясь за край гаргульи тонкими, ноющими пальцами. Дрожа, он смотрит вверх, отказываясь смотреть на землю, и пытается дотянуться до края стены, чтобы подняться обратно. Его ноги дрожат, но ему удается засунуть ногу в острозубую пасть гаргульи для некоторой опоры. Если бы он мог просто подтянуться, он мог бы дотянуться до края. Но его тело всё ещё было иссохшим и слабым после времени, проведенного у Темпо. Он был разбит вдребезги, и вся сила, которой он когда-то обладал, давно ушла, и он не восстановил её в значительной степени. Его нога снова соскальзывает, когда он тянется к краю, сбивая бутылку вина с края стены. Она скатывается вниз, стукаясь об его череп, прежде чем рухнуть на землю, разбиваясь с ужасающим звуком при ударе. Он задается вопросом, издаст ли он тот же звук, когда его нога соскользнет. Он в ловушке. Он застрял, и никто не знает, где он, или даже то, что он вышел из своей комнаты, и никто не придет его искать. Тревога и отчаяние наполняют его грудь, и ещё один всхлип вырывается из его грудной клетки, и когда он тихо шепчет в сторону гаргульи: «Я не хочу умирать», — он имеет это в виду. Он не хотел умирать. Рыдая, он крепче цепляется за гаргулью и висит, пока его пальцы не начинают болеть и не немеют. Он не осмеливается снова попытаться подняться и не уверен, сможет ли он справиться в одиночку. Он хочет к своему брату. Луна поднимается выше в ночном небе, и никто не пойдёт его искать, а даже если бы и пошли, то у них не было бы причин искать на крыше. Никто не собирался его искать, и, если ему повезет, кто-нибудь увидит его утром. … И тогда Кроссу придется ответить перед отцом за его ошибку. Снова. “Пожалуйста.” — Шепчет он камню. — “Помогите мне.” Он не знает, у кого или к кому он обращается за помощью, просто к кому угодно, к любому богу, который его выслушает. “Пожалуйста.” Не отпускай. Кажется, голос исходит из его собственной головы, и, должно быть, это его разум борется с собственной возможностью умереть. Помощь в пути. Только не отпускай. Он мягкий и добрый, он не похож на голос его матери, но он знает, что это её голос. Подожди. Осталось недолго. Правда ли не долго? Дрим крепче сжимает камень, отчего костяшки его пальцев сильнее белеют в его железной хватке, а камень болезненно трётся о его кость. “Чёртовы пьяницы!” — Вдруг внизу раздается презрительный голос, а высоко над головой появляется луна. Дрим понятия не имеет, как долго он цепляется за стену замка, слёзы текут по его лицу, и он отчаянно держится. Однако голос внизу — сладкий, сиренный зов, который притягивает его взгляд вниз. Он снова всхлипывает, когда наконец видит, как высоко он находится, как ненадежно он уселся, и достаточно одного неверного движения, чтобы отправить его на землю внизу. Но пока. В мягком свете лампы во дворе усталая на вид служанка собирает стекло с мощеной дорожки. Вероятно, она закончила смену, и сама направлялась в постель, а сейчас остановилась, чтобы сердито убрать беспорядок за Дримом. Она проклинает его снизу, и голос Дрима застревает у него в горле, когда он смотрит на неё. Давай, зови на помощь, у тебя есть силы. Ужасно нежный голос снова воодушевил его, голос разума в его сломанном разуме, и этого было достаточно, чтобы заставить его двигаться дальше. “П-Помогите?” — Зовёт он. Горничная продолжает ругаться и убирать стекло, поэтому он пытается снова. Громче. “Помогите! Помогите мне!” Она поднимает глаза, растерянно оглядывает двор, поэтому Дрим зовет снова. “Тут.” — Зовёт он её. — “Я здесь!” Его умоляющие, отчаянные слова наконец заставляют её поднять глаза, и её лицо бледнеет, когда она видит его на краю здания. Она роняет стекло в шоке, её рот открывается, и она шепчет, «о мой бог». Наступает ужасный момент, когда они оба застывают в шоке и ужасе, просто глядя друг на друга и не зная, что делать, когда служанка внезапно бросается к двери замка. “Стой!” — Он слабо взывает. — “Подожди, вернись!” Но она ушла, бросившись внутрь, и Дриму остается только надеяться, что она ушла за помощью. Но одиночество всё равно терзает его, и он снова рыдает, уткнувшись лицом в каменную гаргулью, и изо всех сил держится за неё. “Пожалуйста, вернись.” — Он жалобно всхлипывает. — “Я не хочу умирать.” Ещё немного. Этот голос — единственное утешение, которое у него есть, и его измученный разум, должно быть, даёт ему что-то, за что можно ухватиться, и он задаётся вопросом, действительно ли он сломлен, если слышит голоса. Он снова рыдает и зовёт Найтмера. Он взывает к кому-то. На этот раз кто-то пришёл. Звук вытесняемого воздуха внезапно звучит как мягкий хлопок, но он звучит так громко для его паникующего ума, что он думает, что ему это почудилось. Он снова всхлипывает, его руки пульсируют, когда голос, глубокий, мощный и полный паники, который Дрим никогда не слышал от него, выкрикивает его имя: “Дрим!” Его дыхание становится прерывистым, а от страха у него сводит живот, и он задаётся вопросом, не попадёт ли он в беду. “К-Кросс?” — Он кричит, и слышится стук костей о каменную крышу, звук чьих-то шагов, и вдруг в поле зрения появляется принц, смотрящий на него сверху вниз. Его глазницы расширяются, а его и без того пепельно-серое лицо, бледное от потери крови, бледнеет ещё сильнее, когда он смотрит на Дрима, запертого на стене замка. “Не двигайся!” — Кросс приказывает, уже наклоняясь к нему. Даже с его ростом и размахом рук он не может дотянуться до Дрима на стене замка и перекидывает ногу через стену, чтобы оседлать её. Это дает ему как раз достаточно длины, чтобы согнуться в талии и дотянуться до него, схватив его за запястье с такой силой, что у него остаются синяки. “Поймал.” — Кросс говорит ему спокойно, размеренно, будто под контролем. — “Я тебя держу и не собираюсь отпускать.” Дрим рыдает, его испуганное и несчастное лицо обращено к принцу, к которому он был так жесток. “Мне жаль!” — Всхлипывает он. — “Мне так жаль!” — И ещё раз, захлёбываясь в слезах. “Всё хорошо, Дрим, всё в порядке.” — Кросс говорит ему, его хватка непреклонна. — “Всё будет в порядке.” Всё не хорошо, и ничто не будет хорошо, безопасно или нормально снова. “Мне очень жаль.” — Он скулит, пытаясь отдышаться, но Кросс качает головой. “Всё хорошо, Дрим. Всё в порядке.” — Он звучит будто всё так и есть. — “Мы поговорим об этом позже, сейчас мне просто нужно, чтобы ты держался.” Кросс полуголый, одет только в свободные штаны, и Дрим видит, как по его рукам течет кровь. Его едва зажившая спина всё ещё нежная, намерение Азгора не позволяет ранам полностью зажить, и даже эта небольшая пробежка снова открыла некоторые из них. Дрим снова всхлипывает: “Я не хочу умирать.”   “Дрим, посмотри на меня.” — Кросс приказывает, и когда Дрим смотрит на него, в его яростном взгляде нет ничего, кроме ясности и решимости. В его глазах светится нежность, мягкость, с которой он смотрел только на Найтмера, Даста и Хоррора, и это заставляет Дрима чувствовать себя менее несчастным. Словно, может быть, всё снова будет хорошо. “Я не отпущу тебя.” — Кросс говорит ему яростно. — “Ты не умрёшь, с тобой все будет хорошо. Понятно?” “П-понятно.” — Дрим икает, цепляясь за гаргулью, а его пальцы покрылись синяками. “Хорошо,” — повторяет Кросс. — “Мне нужно, чтобы ты отпустил гаргулью,” — Дрим всхлипывает на это, — “и держался за мою руку.” Слабо глядя на него, Дрим беспомощно пускает слёзы по лицу. “Я не могу.” — Он шепчет, его голос похож на хриплый кашель. “Нет, можешь.” — Кросс говорит ему спокойно, — “начни с одной, потом с другой. Перенеси вес и хватайся за меня.” “Мне страшно.” — Дрим слышит собственное признание между бездыханными рыданиями, и выражение лица Кросса смягчается. “Я знаю.” — Отвечает он. — “Но я не дам тебе упасть. Просто доверься мне. Возьми меня за руку, Дрим.” Глядя на Кросса, Дрим чувствует, как остатки гнева, ужаса, всего покидают его, и он медленно тянется к руке Кросса. Сначала он одной рукой болезненно разгибает пальцы, чтобы схватить Кросса, затем другой, так что обе руки обхватывают кости его предплечья. Перемещаясь вместе с ним, Кросс хватает Дрима, чтобы он мог держаться за одну из его рук обеими руками. “Отлично.” — Поощряет он. — “Великолепно, Дрим. Ты отлично справляешься.” Он не чувствует, что у него всё хорошо выходит, но всё равно цепляется за Кросса. “Хорошо.” — Кросс произнёс спокойно. — “Можешь ли ты вытащить ногу из гаргульи?” Всхлипывая, с кружащейся головой, Дрим пытается сделать то, что ему говорят, и пытается освободить ногу. Он находится под плохим углом и не может найти рычаг, чтобы вытащить её обратно. Он снова рыдает. “Я не могу.” “Хорошо, тогда давай посмотрим.” — Кросс бормочет, размышляя о других вариантах, и Дрим чувствует, как его душу пронзает укол страха. “Не оставляй меня!” — Он внезапно взрывается, паникуя и боясь. — “Кросс, пожалуйста, я не могу!” “Я никуда не ухожу.” — Он говорит спокойно, крепко сжимая руки Дрима. — “Если придётся, я останусь здесь до утра. Я не уйду.” Снова всхлипнув, Дрим кладет свою голову на руку Кросса и сжимает сильнее. Кросс сжимает в ответ, и Дрим знает, что у него останутся синяки от этого. “Мне просто нужно придумать, как освободить твою ногу.” — Он пробормотал что-то себе под нос, вытягивая шею, чтобы посмотреть на горгулью и пытаясь понять, как Дрим застрял. Секунды тикали в мучительной тишине, наполненной только тихими хриплыми всхлипами Дрима, молящегося, чтобы Кросс быстро что-нибудь придумал. Он был одновременно горячим и холодным, совершенно напуганным и просто хотел лечь в постель. Хватка Кросса никогда не ослабевает, и он держится так крепко, как только может. Дверь на крышу внезапно распахивается с грохотом, и к ним приближается ещё один поток бегущих ног. Эпик внезапно оказывается рядом с Кроссом, такой же бледный и тяжело дышащий, словно он пробежал весь замок, чтобы добраться до них. Его глазницы расширяются, когда он видит Дрима, как будто он не до конца поверил служанке, которая, вероятно, пошла и за ним, и он тут же делает то же самое, что и Кросс, чтобы схватить его за плечо. “Что за хрень?” — Рявкнул он, и Дрим вздрогнул от резкости и паники в его голосе, но также и от ледяного холода прикосновения. — “Как?” — Требует он, широко раскрыв глаза и переводя взгляд с Кросса на Дрима. “Я хотел увидеть звёзды,” — он всхлипнул, отчаянно переводя взгляд с одного на другого, — “и поскользнулся.” “Всё хорошо, Дрим.” — Кросс говорит, прежде чем Эпик успевает снова щелкнуть, слишком глубоко укоренившись в своём УР, чтобы смягчить свой подход. Он такой же голый, как и Кросс, только в свободной темной рубашке, узких шортах для тренировок, и ему удалось надеть ботинки перед тем, как пробежать через замок. Он такой же холодный, насколько Кросс горячий, и он никогда не был так благодарен за их прикосновения, как сейчас. Глядя на Эпика, Кросс хмурит брови. “Его нога застряла, и я не могу вытащить её из этого положения.” Это всё, что должен сказать Кросс, и Эпик перепрыгивает через край стены и, двигаясь с изящной точностью, рожденной годами тренировок, спускается к передней части гаргульи. Дрим понятия не имеет, как он цепляется за каменного зверя, но ему это удается, удерживаясь на месте одной рукой. Он засовывает другую в рот твари, рыча от разочарования, когда он едва может просунуть руку мимо зубов спереди, а сбоку недостаточно места. Покачав головой, он хмурится на камень. “Плохой угол, я не могу его вытащить.” Он пытается обойти Дрима, чтобы найти лучшее место, чтобы как-то вытащить Дрима, не уронив его, но Кросс качает головой. “Ладно, возвращайся, я оторву её челюсть.” Кивнув, Эпик, как ни в чем небывало, запрыгивает обратно на стену замка и занимает своё место рядом с Кроссом. Его глаза светятся лавандовым светом, пока он ждёт приказов. Даже шар, в котором находилась Сущность, загорелся ярче и сосредоточилась на принце. “Я не думаю, что у меня сейчас хватит сил поднять его и оторвать челюсть.” — Он сказал, и это было всё, что нужно было сказать Кроссу. “Понял.” — Твёрдо сказал Эпик, потянувшись за своенравным сокровищем Кросса и обхватив холодными руками руки Дрима. “Дрим, посмотри на Эпика.” — Приказывает Кросс, вызывая бластер. Существо огромно, с зубами такой же длины, как он сам, и спиральными, похожими на драконьи, рогами. Один его вид заставляет Дрима вскрикнуть от паники, и ужас охватывает его душу. “Дрим, смотри на меня.” — Грубый голос Эпика отвлекает его, и его холодный голос вырывает его из паники, и он переводит взгляд с монстра рядом с ним на красивое лицо над ним. — “С тобой всё будет хорошо. Всё в порядке, мы не дадим тебе пострадать. Просто сделай глубокий вдох.” Слёзы текут по его лицу, и Дрим крепче сжимает руку Эпика. “Хорошо.” — Он хнычет и встречается взглядом с Эпиком. Его зрачки, кружащиеся лужи цвета аметиста и темного вина, смягчаются, когда Дрим смотрит на него, испуганный и робкий. “Отлично.” — Эпик говорит ему, его голос теперь звучит нежнее. — “Ты молодец. Просто посмотри на меня.” Бластер, во всей своей чудовищности и со всей своей грубой силой, мягко наклоняется в сторону, аккуратно зацепляя свои зубы за нижнюю челюсть горгульи. Кроссу требуется вся сосредоточенность, чтобы удерживать его вызванным и под контролем, и он не смотрит на Дрима. Кросс был полностью уверен, что Эпик не позволит Дриму упасть. Зубья бластера смыкаются вокруг горгульи, и с треском он начисто ломает ей челюсть, освобождая ногу Дрима. Он задыхается, когда его ноги падают, грубо ударяясь о стену замка, и его живот скручивается, когда его встречает только воздух. Он издает слабый звук страдания, но, прежде чем он успевает закричать от страха, его дергают вверх так сильно, как только может тянуть Эпик. Он легкий как перышко для кого-то с таким уровнем, и его бесцеремонно тянут вверх. Его практически бросают в объятия Кросса, и, прежде чем кто-либо из них успевает вывести друг друга из равновесия, Эпик бросается в сторону, обхватив Кросса за талию, чтобы перетащить его в другую сторону и благополучно забрать на крышу. Они приземляются с глухим стуком, причем основная часть удара приходится на плечо Эпика, и он кряхтит, когда они ударяются о поверхность. Кросс шипит от боли, когда фальшивую плоть на его спине тянут, и Дрим не сомневается, что его снова разорвали. Из-за него. Наступает долгий, напряженный момент тишины, Дрим лежит в объятиях Кросса, а вокруг него тяжело дышат два больших монстра. Их дыхание согревает его шею, когда они крепко сжимают его, и Дрим не смеет пошевелиться. Удар камня о камень заставляет Кросса и Эпика подпрыгнуть, дернуться и с шипением прикрыть Дрима от любого потенциального противника, а Дрим оказывается крепко прижатым к груди Кросса. Однако, это лишь бластер. Теперь выглядит почти как собака, когда она роняет тяжёлый камень рядом с ними, челюсть горгульи сломана и не подлежит восстановлению, а бластер смотрит на них с таким интеллектом, которого Дрим не ожидал. Они все смотрят на бластер, наполовину навалившись друг на друга, прикрывая тело Дрима, пока Кросс не пробормотал: “Хорошая девочка.” Он звучит усталым и отрешенным, его голос напряжен от боли, но бластер выглядит довольным, прежде чем снова рассеяться, превратившись в магию и звёздную пыль. Эпик и Кросс оба вздыхают и обмякают вокруг Дрима; Кросс не отпускает его, словно боится, что с Дримом что-то случится, если он это сделает. “Ну, было весело.” — Голос Эпика язвителен и саркастичен. — “Давайте не будем это повторять.” Кросс фыркает, но это звучит болезненно и грубо. “Я всегда говорил тебе, что отведу тебя в лучшие места, не знаю, почему ты жалуешься.” — Он столь же саркастичен и язвителен, и это просто что-то ломает в Дриме. Он не знает почему. Может быть, это страх или последние три года боли и пыток настигли его. Может быть, Найтмер, ненавидя его, в конце концов сломал что-то внутри него, что уже никогда не починить. Дрим не знает почему, но, услышав их саркастические голоса, Дрим снова вскрикивает, и он изо всех сил цепляется за Кросса. Два больших монстра замирают, слушая его душераздирающие рыдания и болезненные звуки, которые он издавал. Он ожидает, что Кросс оттолкнёт его, что Эпик оставит его, что они заставят его разобраться с этим самостоятельно. Однако. Руки Кросса сжали его, крепко прижимая к груди, его горячее тело было успокаивающим бальзамом от страха, от которого у него сжималось сердце. Эпик тоже не робеет, несмотря на всё, что с ним случилось, и он прижимается к Дриму сзади. Он холоден, Кросс горяч, и между ними есть странное пространство идеальной температуры, и он позволяет обнимать себя, пока плачет. “Всё хорошо, утренняя голубка.” — Эпик прошептал, его дыхание охладило его череп. — “Всё хорошо. Ты в безопасности.” “Всё в порядке, Дрим. Я с тобой. Ничего плохого больше не случится, ты со мной.” — Кросс пообещал мягко, как будто все ужасные вещи, которые он совершил раньше, ничего не значили. — “Я держу тебя.” Это только заставляет его плакать ещё сильнее. Страх и боль, и он рыдает, выплескивая весь ужас, запертый в его израненной душе, и знает, что не заслуживает этого прощения. Он пытается, несмотря ни на что. “Мне жаль!” — Он всхлипывал, сломленный и испуганный, его слова были неуверенными и слабыми, и он чувствовал себя больным от всего этого. — “Мне так жаль.” — Он чувствует замешательство Эпика и Кросса, и до него доходит, что после всего этого они не помнят, что он сделал. “Мне жаль, что я делал тебе больно.” — Он скулит, и всё внутри болит. Он чувствует себя так, будто его протащили по углям, как будто ему дали слабину, и он больше не знает, как с этим справиться. “Оу.” — Тихо говорит Кросс, боль снова просачивается в его голос, теперь, когда адреналин спадает, и он обнимает Дрима так крепко, как только позволяет его слабеющая сила.. — “Дрим, всё…” — Он замолкает и останавливает себя, чтобы не сказать, что «всё в порядке». Всё не хорошо, и все это знали. Сказать, что всё в порядке, означало бы замести всю проблему, и они никогда не продвинутся вперед. Они навсегда застряли бы в этом колесе боли, причиняя друг другу боль снова и снова. “Я больше не злюсь из-за этого,” — вместо этого, Кросс нежно отвечает, — “ты прощён.” Вот так просто. Дрим был прощён. Как будто все ужасные вещи, которые он совершил, ничего не значили. Как будто он был достоин искупления. Он снова рыдает, его слова — прерывистая трель: “Как?” Он чувствует на затылке горячий взгляд Эпика, внимательно следящего за ним, выискивающего ложь, которой не было. Кросс по-обычному пожимает плечами. “Ты выдержал три года пыток.” — Он сказал это так, как будто это что-то объясняло. Может так и есть. “Вполне естественно, что ты боишься и набрасываешься. Нормально, что ты хочешь защитить Найтмера. Ничего из того, что ты делаешь, не является чем-то из ряда вон выходящим.” Это только заставляет Дрима плакать ещё сильнее, и он просто не понимает этого. “Ага.” — Эпик сзади тихо соглашается. — “Ты,” — он останавливается, перед тем как добавить, — “ты как будто был военнопленным, Дрим. Всё, через что тебе пришлось пройти, это то, через что прошли заключенные во время войны, и твоя реакция в точности соответствует тому, что делали они.” “Только вот,” — Кросс мягко говорит, — “у тебя не было УР, чтобы смягчить удар. Ты справился со всем этим сам, своей душой вынес весь этот ужас.” Дрим дрожит между ними, и так сильно хочет искупления. Чтобы его снова судили как хорошего и чистого, а не как это грязное, слабое существо, которым он стал. Он просто… Так устал. “Мы можем пойти в постель?” — Он тихо умолял между всхлипами. — “Я устал.” Скелеты по обе стороны от него, кажется, понимают, о чём он просит, что ему нужно, и они кивают ему в череп. Он не просто устал, Дрим был истощен, внутри и снаружи, и был ранен так, что не был готов признаться. “Да.” — Шепчет Кросс. — “Пойдём в кроватку, солнышко.” Потрясённый, уставший и более чем слегка пьяный, Дрим начинает засыпать. Он чувствует, как Кросс встаёт, и слышит шипение Эпика о том, что его спина в ужасном состоянии. Он чувствует, как Кросс пожимает плечами, и его голос становится тихим шёпотом, когда он говорит: «Дрим нуждался во мне». Он едва проснулся, когда Кросс отводит его обратно в комнату, и испуганный голос Найтмера спрашивает, что, чёрт возьми, произошло, — и Кросс спокойно объясняет, что случилось. Он едва просыпается, когда слышит, как Эпик пытается пожелать им спокойной ночи, и паникует, когда пытается уйти. Он не думает, что они понимают, что ничего хорошего не произошло, когда они расстались. Что Эпик должен был остаться. Так было безопаснее. Его снова успокаивают и убаюкивают, укладывают спать, укутывают в прохладные объятья Найтмера, окружают запахом принца и укладывают в его постель. Самое безопасное место в мире. Единственное место, где ему никто не причинит вреда. Он чувствует, как Даст и Хоррор ползут к ним в постель, сворачиваясь по другую сторону от Найтмера, он чувствует Кросса за своей спиной; его тёплое, большое тело — опора безопасности в небезопасном мире. То, что защитит его от всех ужасов. Но за его спиной, стараясь занять как можно меньше места, встав между дверью – и всеми ужасами за ней – и принцем, Эпик сворачивается, чтобы уснуть. Его большое тело холодно как лёд, но не менее приятно, что он рядом, и когда Дрим наконец позволяет себе уснуть… Потерять сознание, он делает это с осознанием того, что он в безопасности. Что все в этой комнате будут бороться за него зубами и когтями, спасут его и докажут свою преданность. Дрим наконец-то может спать, зная, что утром всё будет лучше. ~ Птицы поют сладкую песню за окном. Тёплый луч солнца падает на его лицо, обещая яркий и чудесный день. Голова Дрима раскалывается с мощью стука копыт Кровавой Луны, и он хочет свернуться в маленький клубок и игнорировать красоту дня. Всё его тело болит, пульсирует с прошлой ночи, но не так сильно, как голова. Он чувствует себя больным, мир перед глазами кружится, и он уверен, что его переехала лошадь. Он хочет заползти в самую глубокую, самую тёмную нору, какую только сможет найти, и никогда больше не смотреть на солнце. “Утра, лучик солнца.” — Голос, который слишком весел для больной головы Дрима, говорит нараспев рядом с ним, и, когда он поднимает свою усталую голову, он пристально смотрит на Эпика. Начальник шпионажа сидит рядом с ним, примостившись на краю кровати Кросса, словно он и принадлежал ей, а его улыбка широкая и насмешливая. Она не достигает его глазниц, и в его выражении лица есть напряжение, которое Дрим может видеть даже с его затуманенным разумом. Он знает, почему Эпик выглядит нервным и расстроенным, и Дрим хотел бы, чтобы у него были слова, которые заставили бы его почувствовать себя, по крайней мере, лучше. “Почему ты такой веселый.” — Вместо этого он ворчит, следуя примеру Эпика и не заставляя его говорить о том, к чему тот не был готов. Ухмылка Эпика становится немного более настоящей. “Что может не радовать? Хороший день. Завтрак уже здесь. Ты не пыль на дорожке.” Дрим стонет и бросает на него горький взгляд, пока его голова пульсирует. “Спасибо.” — Он бормочет. — “За то, что не дали мне стать пылью.” Выражение лица Эпика смягчается, и он тихо вздыхает. “Пожалуйста. Но это надо благодарить служанку, не думаю, что я когда-либо видел, чтобы она так быстро двигалась ради того, чтобы позвать нас.” Дрим издает слабый звук согласия и закрывает глазницы. Он пытается заслонить свет и надеется, что его пульсирующая головная боль пройдет, когда Эпик нежно подталкивает его: “Вот. У меня есть кое-что для тебя, оно поможет.” Он приоткрывает глазницу и видит Эпика, который бережно держит чашку, пар поднимается над краем тонкого фарфора, сладкая приманка, чтобы в него попало что-то, кроме вина. “Что это?” — Спрашивает он срывающимся от усталости голосом. “Чай.” — Говорит Эпик с ухмылкой. “Что ещё за чай?” — Уточняет он, хмуро глядя на своего начальника шпионажа и надувшись в ожидании ответа. “Такой, чтобы ты почувствовал себя лучше.” — Он говорит Дриму, и его улыбка не уменьшается, когда он добавляет, — “Дрим, я бы дал тебе что-то, от чего тебе будет плохо?” Глубоко вздохнув, Дрим качает головой. “Ты бы не стал.” — Он тихо соглашается, заставляя себя сесть. Движение всё делает в тысячу раз хуже, а от тошноты кружится голова. Он снова стонет от дискомфорта и чувствует себя ужасно. Поднеся чашку к его зубам, Эпик тихонько подбадривает Дрима пить, удерживая её ровно, когда его собственные руки дрожат от боли. Дрим удерживает чашку ровно, нежно схватив запястье Эпика и сделав пробный глоток. Горький, отвратительный на вкус чай наполняет его рот, пропитывая его язык своим ужасным вкусом, и он отшатывается от чашки. Он бросает на Эпика обвиняющий взгляд опустошенного предательства. Начальник шпионажа, этот ублюдок, только усмехнулся. “Да, я знаю. Мне жаль.” — Он не звучит, будто ему очень жаль. — “Он ужасен, но после тебе станет получше. Обещаю.” “Мне кажется ты наслаждаешься моей болью.” — Обвиняет Дрим без огня в голосе, нюхая чашку, прежде чем бросить на Эпика ещё один выразительный взгляд. Эпик просто ухмыляется ему, и это тот мягкий взгляд, которого Дрим не видел у него последние два дня. «Если честно, ты сам это сделал». Взглядом мягко сказал он, всё ещё держа чашку. Снова заскулив, Дрим бросил на него горький взгляд. “Тебе не нужно казаться таким довольным этим.” — Пробормотал он, снова нащупывая запястье Эпика и делая ещё один глоток. Горький, ужасный чай скользит ему в горло, и Дриму требуется вся его сила, чтобы проглотить его, веря, что Эпик поможет и что он не делает это с ним, чтобы усугубить его страдания. “Вот так.” — Весело говорит ему Эпик, когда он заканчивает, отставляя чашку в сторону и принимая на себя вес Дрима, когда тот наклоняется к Эпику. “Спасибо.” — Бормочет он, его голова всё ещё пульсировала, а желудок свело от вина. Он закрывает глазницы, прислоняясь к широкому телу Эпика, плотно прижимаясь к ледяному телу, и холод кажется приятным по сравнению с пульсацией в его черепе. Это также напоминание обо всем, что Эпик перенес из-за них, и чувство вины снова накатывает на него тяжелым грузом. “Спасибо.” — Внезапно тихо сказал Дрим и пожалел, что у него нет больше слов, чтобы выразить свою благодарность. — “За всё. За то… Что присматриваешь за нами.” Эпик кивает, и Дрим чувствует признание в нежных движениях тела больше, чем в словах начальника шпионажа. “Всегда пожалуйста, Дрим.” — Он говорит просто, но в его голосе нет и намёка на смех, только тихое принятие. “Эпик?” —Его голос хриплый и слабый. Он чувствует щёку Эпика на своей макушке, и Дрим собирает всю свою храбрость. — “Ты в порядке?”   Наступает долгая, мучительная пауза, а затем он тихо говорит: “Я в порядке, Дрим.” Он даже не похож на себя. Как будто он репетировал эту реплику, пока не поверил в неё, но она холодная и плоская, а монотонность его голоса заставляет чувствовать, что ему больнее, чем он хочет признать. “Знаешь, это нормально, если ты не в порядке.” — Дрим говорит тихонько. — “И это. Ты можешь… Поговорить со мной. Если хочешь. Если нужно.” — Он чувствует себя настолько неуклюжим, как будто его предложение о помощи было сделано в последнюю очередь, хотя на самом деле забота об Эпике после всего, что он для них сделал, должна была быть таким же приоритетом, как забота о Кроссе. Однако каким-то образом он выпал из поля зрения. Грубо рассмеявшись, он чувствует, как Эпик качает головой, прижавшись к его макушке, его голос напряжен, когда он говорит: “Моя работа — защищать вас. А не наоборот.” “Ну,” — Протестует Дрим, — “это всё ерунда.”  — Боль в голове начинает медленно утихать, и те травы, которые дал ему Эпик, начинают её утолять. Он всё ещё устал и у него всё болит внутри, но его разум хотя бы немного проясняется. Эпик снова смеётся, но в нём слышится боль. “Ага, почему же?” “Ну, ты же один из нас, не так ли?” — Требует он ответа хриплым голосом. — “Мы все принадлежим Кроссу, не так ли?” Остолбенев, Эпик застывает рядом с ним. “Что заставляет тебя так говорить?” — Мягко спрашивает он, его голос звучит слишком тихо, и Дрим фыркает. “Потому что никто не делает такое для просто друга.” — Указывает он. — “Потому что ты всегда рядом, когда мы в тебе нуждаемся.” — Дрим останавливается и после добавляет, — “ты всегда был рядом, когда я нуждался в тебе, так что ты, должно быть, один из нас.” Эпик болезненно тих рядом с ним, и Дрим хотел бы видеть выражение лица шпиона. Он фыркает грубым смехом, когда тихо говорит: “Моя работа по-прежнему — защищать вас. А не наоборот.” “Ну так, это ерунда полная.” — Он снова говорит, прижимаясь к телу Эпика и обнимая того, на кого он опирался. Эпик смеётся снова, на этот раз он звучит немного легче, немного реалистичнее, но далеко не так, как настоящий он. “Честно, ты и Кросс должны быть хорошими друзьями. Вы очень похожи.” Сделав паузу, Дрим хмурится и шепчет: “Он злится на меня?” “Не.” — Он отвечает также тихо. — “Обеспокоен, но не злится.” — Эпик останавливается, прежде чем шёпотом добавить. — “Как и твой бро. Они оба очень волнуются, но не знают, как с тобой разговаривать.” — Зубы Эпика почти касаются его лба, а сердце Дрим жаждет ласки. — “Тебе нужно с ними поговорить.” Страх туго сковывает сердце Дрима, когда он тихо спрашивает: “Что, если они накричат на меня?” — Он чувствует себя шатким и уставшим, и он не хочет верить, что они могут быть злыми, но что, если бы они были такими? Он сжимает руку Эпика, и шпион немного опирается на него своим более тяжелым весом. “Они не будут кричать. Я обещаю. Они волнуются.” С ясностью чая Эпика, масштаб его действий, то, что он сделал, обрушились на него, и Дрим не мог не чувствовать тревоги. “Ты останешься со мной? Пока я буду говорить?” — Потому что если и был монстр, который поддерживал Дрима снова и снова, то это был Эпик. “Агась.” — Он говорит, звуча очень устало. Вид усталости, который Дрим понимает. — “Я с тобой останусь.” Дрим кивает, но не отпускает руку Эпика. Вместо этого Дрим ещё немного тянется к начальнику шпионажа, позволяя его чаю и прохладе его костей омыть его, успокаивая тошноту от вина. Эпик не двигается, пока Дрим неохотно отпускает его, и даже тогда шпион не решается оставить его. «Он выглядит уставшим» — думает Дрим, но всё равно улыбается ему, несмотря ни на что. Это не мешает ему сдерживать неопределенный страх, когда Эпик уходит за Найтмером и Кроссом, и не мешает ему чувствовать тошноту от страха, когда он возвращается, таща их за собой. Они имели полное право ненавидеть Дрима, и он может только надеяться, что они примут его извинения. Похмелье всё ещё цепляется за него, словно коготки котёнка за рубашку, но, по крайней мере, благодаря чаю Эпика у него есть некоторая ясность относительно того, что должно произойти. По крайней мере, он поймет, почему они так на него злы. Он замирает в тот момент, когда Найтмер врывается через дверь в спальню Кросса, его глаз светится ярко и широко, его щупальца извиваются неистовой массой за спиной. Он встречается взглядом со своим братом и тут же чувствует, что его рвёт. “Мне жаль.” — Его голос скрипуч, когда Найтмер вошел в комнату. — “Мне очень жаль.” — Он снова говорит, его голос сорвался на рыдание, и он понял, что ненавидит себя. Он всегда слабый, всегда плачет, и неудивительно, что остальные ненавидят его за такую ​​слабость. Покачав головой, Найтмер пересекает комнату на бесшумных ногах так быстро, как только может, но не бегая. Он заползает на кровать к Дриму без малейшего колебания, чтобы обхватить брата и крепко сжать его. “Я люблю тебя.” — Это первое, что вырывается изо рта Найтмера, и это заставляет Дрима снова разрыдаться. Все, что держало его на месте, сломалось от слов его близнеца, и Дрим громко рыдает. Так сильно, что он давится слезами, и они скатываются по его горлу с болезненным бульканьем. “Я так тебя люблю,” — Найтмер говорит снова. — “Так сильно, и мне жаль, что я оставил тебя справляться с этим в одиночку.” Он чувствует влажность на своей шее, где спрятался Найтмер, прижимаясь лицом к изгибу шеи Дрима. Его близнец никогда не был плаксой, и всегда плакал практически без звуков, когда слёзы прорывались. Когда в Гостиной Темпо стало слишком тяжко, и Дриму нужно было, чтобы он был сильным. Кровать прогибается, когда Кросс, а затем Эпик садятся по обе стороны от них; Кросс позади его близнеца, а Эпик позади него, замыкая их. Они в безопасности, напомнил он себе, и они никогда не допустят, чтобы с ними случилось что-то плохое. “Мне жаль.” — Найтмер снова шепчет, крепко сжимая Дрима, целуя его в висок. “Я больше не хочу, чтобы ты меня ненавидел.” — Дрим всхлипнул, уткнувшись в близнеца, и он почувствовал, как Найтмер замер, всё его тело напряглось от слов Дрима. “Что?” — Он звучит растерянно. — “Дрим, я не ненавижу тебя, почему ты... Почему ты так думаешь?” Всё тело Дрима дрожит от его тихих рыданий. “П-потому что я слабый.” — Он пробормотал и опустил взгляд, чтобы не видеть разочарования брата. Разочарование от того, что он снова оказался слабым. “Потому что ты в-всегда должен был – защищать меня.” — Его голос ломается. — “Потому что я был недостаточно силен.” Когда он рискнул поднять взгляд, Найтмер выглядел так, будто его ударили в живот. Его глазница широка, он выглядит опустошенным, а его собственные слова звучат слабо. “Дрим, я не ненавижу тебя. Я бы сделал это снова, я бы никогда не заставил тебя столкнуться с тем, с чем я столкнулся.” “Н-но ты обижен на меня за это.” — Слова вылетают прежде, чем он успевает их остановить, и Найтмер выглядел бы менее потрясенным, если бы Дрим ударил его. “Я не обижен на тебя.” — Его слова коротки, и слёзы, вытекающие из его глазницы, стекают по его щекам, и вид плачущего близнеца ещё больше разрушает Дрима. “Но ты обижен!” — Он задыхается, его грудь внезапно вздымалась, он запинается, говоря, — “ты– Ты и-и Киллер, оба. Вы– Вы оба–” — У него перехватывает дыхание, и он думает, что не сможет продолжать, когда чувствует лед на спине. Эпик и Кросс молчат, позволяя им говорить, просто молча поддерживая, а ледяная рука Эпика, лежащая на его спине, помогает Дриму собраться с силами. Он икает, прежде чем выдавить из себя слова: “Вы оба бросили мне это в лицо. Что я нуждаюсь в вас.” Найтмер открыл рот, а затем медленно закрыл, брови нахмурились. Он замер, сначала смущенный, а после пристыженный. Его рот снова открылся, но поначалу он не мог произнести ни слова. “Но я не обижен,” — Найтмер пытался, но собственные эмоции душили его. Он проглатывает их с кашлем, а когда говорит, голос его слабее обычного. “Я не обижен на тебя.” “Но я. Я негодую. Я.” — Слова застревают у него в горле, и Дрим может понять боль всего этого. Из всего того, что было сделано с ним, сделано с ними, и он понимает, как это может быть тяжело. Но это слова, которые нужно сказать. Тёплая рука Кросса широко лежит на спине Найтмера, нежно поглаживая её круговыми движениями, чтобы успокоить его, и слова вырываются из горла Найтмера: “Я негодую из-за того, что они сделали с нами” — он наконец-то говорит. — “Я возмущен тем, как они причиняли боль тебе и мне. Как они причиняют боль другим. Я обижен на нашего отца за то, что он сделал с нами и нашей матерью.” Выражение его лица становится гневным и злобным. “Я возмущаюсь ублюдками, которые называли себя нашими друзьями и присосались к нашим телам. Я возмущаюсь Темпо за то, что он сделал, и клиентами, которые смеялись и издевались над нами. Я возмущён Дайном, что он стоял и позволял этому происходить. Я возмущаюсь каждым чёртовым отбросом, что имел к этому хоть какое-то отношение.” Голос Найтмера дрожит от ярости, и серебристые слёзы текут по его глазнице, но его голос становится тихим. “Я злюсь на всех, кто насиловал нас, причинял нам боль и заставлял нас смотреть на это. Я злюсь, Дрим, но я никогда не злился на тебя.” Его голос стал совсем тихим. “Я никогда не должен был винить тебя за свои действия. Я никогда не должен был заставлять тебя чувствовать, что это твоя вина, когда моей работой было защищать тебя. Я не знаю, почему я это сказал.” Оглядываясь назад, на их ссоры из-за Кросса, Найтмер сожалеет о многом из того, что он сказал. О вещах, которые никогда не следовало говорить вслух. О вещах, которые ранили его близнеца, раздавили его, когда Дрим нуждался в нем больше всего. “Я никогда тебя не ненавидел.” — Наконец, шепчет Найтмер, безуспешно пытаясь вытереть слезу, скатившуюся из глазницы. Дрим громко рыдает, снова бросаясь в объятия брата, прижимаясь к нему. Поймав его, Найтмер обнимает своего близнеца и крепко сжимает его. “Я люблю тебя.” — Он снова прошептал, прижимаясь к черепу Дрима с поцелуем, тёплым и сладким, и он отчаянно прижимал к себе своего близнеца.  У Дрима перехватывает дыхание, и он дрожит. “Я тоже тебя люблю.” Найтмер делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, пытается успокоить себя, пытается успокоить свои расшатанные нервы. “Мне жаль.” — Он снова прошептал, но этого показалось недостаточно. Как будто он должен был сделать больше, чтобы защитить Дрима, оградить его от вреда, и в глубине души он чувствует, что подвел всех, кто был ему дорог. Всхлипывая, Дрим кивает на своего близнеца, пряча лицо. Его голос приглушен, когда он говорит: “Кросс?” — Его желудок скручивает от страха и вины, но он хочет сделать всё правильно. “Да?” — Его голос тихий, но, как и Эпик, он звучит усталым, и Дрим думает, что им всем пора хорошенько выспаться. “Мне правда жаль, что я был так груб с тобой.” — Его голос тих и приглушён плечом Найтмера, за которым он прятался. — “Я просто хотел защитить своего брата.” Дрим сжимает Найтмера, ожидая, что Кросс рассердится или расстроится из-за него. Он ожидает, что его отругают. Нерешительная рука ложится ему на спину, рядом с рукой Эпика, поглаживая его нежные ребра небольшими кругами. “Ты прощён, Дрим. Я больше не злюсь.” — Он говорит, и только после этих слов Дрим выглядывает из-за плеча Найтмера, чтобы посмотреть на принца. Под глазами Кросса глубокие фиолетовые мешки, которые выглядят почти как синяки. Он выглядит изнурённым, бледным от потери крови, и ему тоже нужно снова поспать. Но его глаза добрые, когда они смотрят на него, они всегда были такими. Принц всегда был рядом с ними, всегда утешал, поддерживал, о чём он не знал, что он имел или даже хотел. Он смягчается при виде них. “Всё хорошо, Дрим.” — Он снова говорит, теперь уже мягче, когда весь их гнев выжат из них обоих. — “Я больше не сержусь.” Кивнув в плечо Найтмера, он издает печальный, слабый звук. “Я хотел, чтобы ты услышал это от меня, когда я буду трезвым.” — Дрим тихо пробормотал, смачивая рубашку Найтмера слезами, прежде чем он поднял взгляд на Кросса своими большими оленьими глазами. — “Мы можем быть друзьями?” Дрим клянется, что видел, как разбилось сердце Кросса от этого вопроса. Его изуродованное шрамами лицо смягчилось, когда он посмотрел на него сверху вниз, глаза Дрима блестели и дрожали, и он так сильно хотел, чтобы его приняли здесь. Он больше не хотел сражаться, и на каждом шагу Кросс доказывал, что он достойный защитник. Именно с таким принцем его мать хотела бы его видеть, несмотря ни на что. И что ж, если Дриму нужно было выбрать кого-то, кто мог бы видеть их в уязвимом положении, Кросс оказался лучшим вариантом. “Да, мы можем быть друзьями, Дрим.” — Говорит он, и нерешительное прикосновение скользнуло вверх по его спине, чтобы обхватить затылок Дрима. Оно тёплое и приглашающее, прикосновение впитывает защитное, ласковое намерение Кросса. Это так отличается от Эпика. Который чувствовался как будто он ледник, и его привязанность была приглушенной, как будто он пытался скрыть её от них. Эпик отстранялся от всего этого, в то время как Кросс принял всё с радостью — словно голодный до ужаса, он впитывал всё, что ему давали, и возвращал в десятикратном размере. “Хотя я думаю, нам всем стоит поспать подольше.” — Он сказал это мягко, большой палец принца потёр его висок, и он бросил на Дрима нежный взгляд. — “Если только нет чего-то ещё?” Он чувствует, как Эпик напрягается за его спиной, и Дрим не уверен, знает ли Кросс, о чём он просит, или он просто вежлив. Он не уверен, является ли это не таким уж тонким намеком на разговор с Найтмером, но, если это всё уже прокалывает его раны, эта часть будет самой болезненной. “Нет.” — Скрипит Дрим. — “Есть ещё одна вещь.” — Он тихонько шмыгает носом, пряча лицо в изгибе шеи Найтмера, чувствуя себя подавленным и раненым. — “Но ты должен пообещать не злиться. Найт.” “Обещаю,” — Найтмер отвечает ему, — “что не буду злиться, что бы ты мне не сказал.” — Его голос звучит теплом у него возле черепа, и с рукой Кросса на его голове и Эпика на спине, это кажется менее невозможным, чем он думал. “Ты можешь рассказать мне всё, что угодно, Дрим.” — Он прошептал это, словно дав клятву. Дрим снова икает, и слова вырываются как болезненный порыв, без особого дыхания между ними: “Папа ненавидел тебя– Говорил мне, что ты ненавидишь меня, когда ты отправлялся на поиски приключений– Лгал тебе в лицо, что он рад за нас, но он ненавидел тебя– И он хотел оставить меня, чтобы восстановить своё королевство, но не мог– И хотел, чтобы мы были в разлуке, но не хотел, чтобы мама знала, и говорил мне, что он единственный, кто любит меня, но я знаю, что он лгал– И он ненавидел тебя, и мне жаль.” Найтмер замирает, втягивая резко воздух, который щекочет шею Дрима. Его дыхание прохладно возле него, и он может видеть через тонкую щель в его глазницах, как Кросс вздрагивает. “Что?” — Найтмер спрашивает, медленно оттягивая Дрима назад, чтобы тот пристально посмотрел на него. Его взгляд был яростным и злым, а тон совершенно монотонным, когда он брал Дрима за плечи. Это напомнило Дриму, каким он был раньше. “Что ты сказал.” — Он снова спросил медленно, словно не совсем уловил, что именно сказал Дрим. Дрим увядает. “Мне жаль.” — Он пробормотал, опустив взгляд вниз. — “Я знаю, что отец был придурком, и я не хотел, чтобы ты знал, что он тебя ненавидел.” Глазница Найтмера закрылась, и он прикусывает язык. Сделав глубокий, медленный вдох, он пытается казаться спокойным. “Дрим.” — Начинает он медленно. — “Почему, ты думаешь, я злюсь?” Остановившись, он пожимает плечами. “Потому что папа тебя ненавидел. Я имею ввиду, это ведь полный пиздец. Он не должен был, он должен был любить тебя тоже.” Если было бы возможно, выражение лица Найтмера омрачилось бы ещё больше. Он стискивает челюсти. “Дрим,” — сказал он терпеливо, но он видит гнев под спокойствием своего брата. — “Я не злюсь, потому что гребаный Корнелиус меня ненавидел. Он был дерьмовым отцом и предателем.” — Он шипит, прежде чем сделать долгий, медленный вдох. — “Я зол, потому что–” — Он останавливается и смотрит на своего близнеца так, словно видит его впервые. — “Потому что он тебя выхаживал.” Гнев возвращается, и Дрим вздрагивает от него. “Я. Ну. Нет.” — Он пытается, но Найтмер неистово трясет головой. — “В смысле. Он. Не. Не совсем.” — Дрим пытается защищаться, и он не уверен, что сможет вынести ещё одно предательство. У него болит голова и сердце, и он просто хочет покоя. Он не хочет продолжать осознавать, насколько ужасной была его жизнь, и как сильно ему лгали. Он не хочет заглянуть под лоск своей старой жизни и понять, насколько она была гнилая внутри. “Он говорил тебе, что я тебя не люблю, и только он даёт тебе любовь?” — Найтмер надавил, его глазница расширилась, и Дрим почувствовал исходящий от него гнев. Он опускает взгляд и не встречается глазами с Найтмером. “Ну. Да. Но это не так уж и плохо. Он обращался с тобой гораздо хуже.” Найтмер продолжительно моргает, прежде чем сделать глубокий, медленный вдох. “Кросс. Не могли бы вы с Эпиком дать Дриму и мне несколько минут? Мне нужно обсудить некоторые вещи с братом.” — Он говорил протяжно, его голос был слишком спокойным, и от этого Дрим чувствовал себя маленьким. Он видит, как Кросс сомневается, переводя взгляд с одного на другого, а затем мягко говорит: “Конечно.” — Его голос едва слышен, он снова по очереди смотрит на них. Поднявшись на ноги, принц колеблется, прежде чем оставить легкий поцелуй на лбу Найтмера. Он пристойный и невинный, и обещание привязанности заставляет выражение лица Найтмера смягчиться. Это всё, чего Дрим когда-либо хотел от партнера, и он ненавидит, как сжимается его сердце, когда он думает, что никогда этого не получит. Остановившись в моменте, Кросс бросает на Дрима смущенный взгляд, глядит на Найтмера, и снова смотрит на Дрима. “ Ты тоже хочешь поцелуй, Дрим?” Посетители гостиной высмеяли бы его за то, что он хотел чего-то мягкого и ласкового. Они бы превратили эту мягкость во что-то острое и ужасное, что резало бы его, привлекая ещё больше хищников к крови в воде. Возможно, его отец сделал первый надрез после стольких лет. Но это не звучит насмешкой из уст Кросса. Это звучит искренне и по-настоящему, как будто он действительно имел это в виду, когда спросил, и, несмотря на весь свой предыдущий опыт и всё, чему его научили последние три года, он делает прыжок веры. “Ну.” — Он бормочет. — “Я тоже часть твоего гарема.” Его голос тихий, и он слегка надулся, но в глазах его близнеца мелькает проблеск интереса, о котором Дрим не знал. Заинтересовать, может быть. Желание. Кросс кладёт руку на макушку черепа Дрима, невероятно большую для его тела, и когда он поднимает голову Дрима, нежно касаясь зубами его лба, он чувствует, как его душа сильно пульсирует. Он не понимает, откуда взялось это чувство, но понимает, что оно заставило что-то сжаться в его груди, а его душа растаяла от этой привязанности. Поцелуй был больше похож на нежное прикосновение зубов Кросса к его лбу, нежное подтверждение привязанности, которое быстро закончилось. Даже слишком быстро. “Постарайся немного отдохнуть.” — Кросс тихо сказал ему, задержав большую руку, прежде чем наконец отпустить. Кивая, голос Дрима похож на нежное дыхание: “Я постараюсь.” Принц встает, чтобы плавно уйти, и Дрим морщится при виде его спины; она, может быть, и исцелилась, но болезненные красные рубцы, склонные к растрескиванию, пересекали его спину. Намерение Азгора всё ещё оставалось, как яд, запертый под его кожей, и Дрим понятия не имел, как даже начать высасывать его из тела принца. Эпик встаёт, чтобы последовать за ним, его тон холоден, и он выглядит таким же измученным. “Вы оба выглядите так, будто вам нужен отдых.” — Говорит он им. “Ты смотрел в зеркало?” — Дрим невозмутимо смотрит на него, прежде чем успевает остановиться, и он с грохотом щелкает зубами, выглядя подавленным своими словами. Они выскользнули быстрее, чем он предполагал, но Эпик просто рассмеялся. “А вот и ты вернулся к нам.” — Это сказано с любовью, и Дрим впервые услышал, как он звучит так. Несмотря ни на что, Дрим отвечает ему слабой улыбкой, напоминая, что здесь его дерзость почитают. “И где же наш поцелуй, шпион?” — Зовёт его Найтмер, цепляясь за самые нежные чувства в комнате, перед тем, что, как был уверен Дрим, должно было стать болезненным разговором. Остановившись, Эпик оценивающе осматривает близнецов, а затем его улыбка расплывается на лице. “Мои извинения.” — Он протянул, следуя примеру близнеца, а затем осторожно взял руку Найтмера и провёл зубами по костяшкам его пальцев. Он делает то же самое с Дримом; хватка Эпика на его руке болезненно нежна, но его прикосновение подобно льду. Потирая зубы о костяшки пальцев Дрима, он бормочет: “Я принесу тебе больше чая.” “Нет, спасибо.” — Дрим отвечает ему, — “я лучше буду страдать.” Эпик хрипло смеётся, осторожно вкладывает его руку обратно в руку Найтмера, прежде чем очень тихо проследовать за Кроссом из комнаты. “Мы будем снаружи, если понадобимся.” — Добавляет Кросс, наклонив к ним голову, прежде чем тихо выскользнуть из своей комнаты, закрыв за собой дверь, чтобы предоставить им как можно больше уединения. “Сколько времени потребуется, чтобы спина Кросса полностью зажила?” — Дрим тихонько задумался, всё ещё глядя на дверь. “Потребуется время, чтобы магия Азгора вышла из его тела.” — Мычит Найтмер. — “Несколько недель, если повезет.” “Оу.” — Взгляд Дрима снова опускается, и нежность от их принца и начальника шпионажа исчезла, оставив Дрима в страхе от того, что им нужно делать дальше. — “Найт, слушай. Я–“ Найтмер с силой бросается в объятия Дрима, и его щупальца обвивают его, когда он внезапно цепляется за него. Для Дрима неожиданностью становится то, как яростно Найтмер держит его, прижимая тело к своему, и кажется, что он никогда не отпустит. “Я должен был тебя защитить.” — Он шепчет рядом с шеей Дрима. — “Я должен был взять тебя с собой, чёрт возьми, что этот ублюдок думал. Я должен был взять тебя, я мог бы уберечь тебя. Я должен был.” “Это…” — Эмоции душили его. — “Это не твоя вина, Найт.” — Слёзы легко возвращаются, и он зарывается в шею Найтмера. — “Мне жаль, что папа ненавидел тебя.” “К чёрту Лиуса.” — Найтмер зашипел, а Дрим не смог сдержать слезливого смеха, услышав, как исказилось имя их отца, и знал, что Корнелиус ненавидит его — он считал, что Лиус звучит как имя крестьянина. — “Мне все равно, что он меня ненавидел. Меня волнует лишь то, что он причинил тебе боль.” Наступила секундная тишина и затем Найтмер снова прошептал: “Я не обижаюсь на тебя, Дрим, и не жалею, что защищал тебя. Не тогда, когда я был тебе нужен, и я мог бы тебя защитить. Я-Я не должен был этого говорить. Мне жаль.” Прижимая к себе своего близнеца, Дрим кивает ему, и наступает ещё один неловкий момент молчания, прежде чем Найтмер спрашивает то, о чем не хотел спрашивать в присутствии Кросса и Эпика. “Лиус трогал тебя?” — Вопрос Найтмера — это нечто, произнесенное шёпотом между ними, страшный вопрос, который он не решался озвучить. “Нет.” — Мычит Дрим. — “Иногда. Перед смертью мамы.” — Дрим никогда не мог сказать, что её убил отец. Иногда было слишком больно говорить вслух, что его мать умерла ужасным образом. — “Иногда я думал, что он хотел. Но это был просто поцелуй.” Единственный, ужасный поцелуй в худшую ночь в его жизни. Найтмер позволяет себе выдохнуть, и он немного обвисает от облегчения, зная, что, несмотря на весь ужас, Дрим был избавлен хотя бы от этого. Он сильнее сжимает Дрима, нежно тыкаясь носом в его голову, желая, чтобы он мог изменить так много в их жизни. Жаль, что он не мог сделать больше, быть добрее, и Дрим позволяет себя обнять. Они плачут. Едва различимые рыдания, просто бездыханный шум боли и печали, и близнецы плакали вместе обо всем, что они вынесли. О том, что с ними сделали. О том, что они потеряли. О будущем, которое у них украли, и о страхе того, что будет дальше. “Найт?” — Бормочет Дрим, его дыхание горячее и влажное на горле его близнеца. — “Если бы я попросил тебя что-то сделать, и ты бы этого хотел, ты бы это сделал?” Кивая, Найтмер бормочет: “Всё что захочешь, Дрим, или всё, что тебе будет нужно.” — Это обещание, клятва, и Дрим чувствует себя немного глупо, нуждаясь в чём-то, когда Найтмер уже пожертвовал столь многим. Но Дриму нужно было почувствовать связь со своим близнецом. Им нужно было снова соединиться после всего, напомнить друг другу, что они значат. Он может только надеяться, что Найтмер чувствует то же самое. “Ты заставишь меня забыть?” — Он просит в мягкой просьбе. — “Ты заставишь меня вспомнить, насколько оно может быть приятным?” Откинувшись назад, чтобы прижаться лбом к лбу Дрима, близнецы обменялись вздохами, и впервые за долгое время, сколько он себя помнил, он увидел в глазнице Найтмера слёзы бирюзового цвета. Они отражают его собственные, золотые, и Найтмер говорит с каким-то грустным благоговением: “Я тоже скучал по тебе,” — прежде чем он мягко прижал свои зубы к зубам Дрима. Он тает под прикосновением близнеца с мягким, довольным вздохом, и его пальцы впиваются в рубашку Найтмера. Прошло так много времени, слишком много времени, как они делили свои тела друг с другом, и в его душе всё это время хранилась одинокая боль. Он не сопротивляется своему брату, когда тот облизывает его рот, раздвигая зубы, чтобы позволить Найтмеру облизать его, пробуя его на вкус впервые за долгое, мучительное время. Столько всего произошло, и они оба были так неоправданно жестоки, и Дрим так сильно хотел оставить всё это позади. Ему нужно было знать, что Найтмер всё ещё любит его. Их языки соприкасаются, Дрим углубляет поцелуй, чтобы вырвать сладкий звук из тела брата, а пальцы Найтмера сжимают его плечи. Они нежно целуются, следуя за приливами и отливами друг друга, пока Дрим не может думать только о своем близнеце. Он может только пробовать Найтмера, ощущать его прохладный рот на своем, его язык на своём тёплом. Разорвав поцелуй, Найтмер прижимается к горлу Дрима, его влажное дыхание согревает кости Дрима, когда он тяжело дышит. Дрим не лучше, наклонив голову набок, даёт брату больше места, чтобы уткнуться носом. Найтмер не упускает свой шанс, вдавливая маленькие поцелуи привязанности в кости его шеи. Дрожа, когда язык Найтмера касается чувствительного хрящика между позвонками, руки Дрима сжимают рубашку его близнеца, прежде чем он тянет её сильнее. Задыхаясь, когда зубы Найтмера царапают нежные кости, бедра Дрима подпрыгивают, прежде чем он сладко тает в руках Найтмера. Это всё, чего он хочет и в чём нуждается, и ему нужно больше от своего брата. “Найт– Ах!” — Голос Дрима прерывается грубым стоном, когда его толкают на кровать, Найтмер наваливается сверху, чтобы прижать Дрима к поверхности, и снова захватывает его губы в слишком коротком поцелуе. Он горячий и влажный, отчего язык Дрима становится тяжёлым во рту, требуя большего, когда Найтмер слишком быстро его прерывает. Преследуя вкус своего близнеца, Дрим пытается схватить его, пытается подтолкнуть его вернуться к ещё одному поцелую, даже когда нить магии между ними рвётся, когда Найтмер отстраняется. Его рука приземляется на грудину Дрима, толкая его обратно вниз, он хрипло шепчет: “Призови что-нибудь.” Остановившись, тяжело дыша в общем пространстве между ними, Дрим замирает от собственнического приказа, и его позвоночник становится тяжёлым от желания. “Что ты хочешь, чтобы я призвал?” — Мягко спрашивает он, уже хватаясь за рубашку своего близнеца, чтобы стянуть её. Покачав головой, Найтмер широко улыбнулся, несмотря на то, насколько туманна его глазница. “Что ты захочешь.” Глядя на своего близнеца, сильного и уверенного в себе, Дрим точно знает, чего он хочет, и он хочет этого вместе с Найтмером. Его экто наполняется под одеждой, от ключиц до колен, его груди набухают и натягивают шёлк его рубашки. Его член сильно прижимался к внутренней стороне бедра Найтмера, и даже после этого его влагалище уже стало влажным от желания. Его экто чувствует жар под нежным весом Найтмера, он одновременно тяжёлый и пустой, и он так отчаянно нуждается в прикосновении своего близнеца. Он хочет снова почувствовать себя целостным. Тихо вздохнув, Найтмер склоняет голову к ключице Дрима, прохладные пальцы тянутся к поясу, удерживающему рубашку Дрима, и очень осторожно ослабляют ленты. Она соскальзывает с его экто, обнажая его золотую фальшивую плоть, и он дрожит, когда дыхание Найтмера касается его чувствительного соска. “Ты меня балуешь.” — Он шепчет, нежно целуя тёмную плоть его дерзкого соска, прежде чем его зубы смыкаются над ним. Его язык прокатывается по твердому бутону, посылая ударную волну удовольствия через Дрима, заставляя его дрожать и выгибаться в рот его близнеца. Его рука вцепляется в рубашку Найтмера, отчаянно выкручиваясь, чтобы удержать, его пальцы болят от того, как сильно он вцепился в своего близнеца. Найтмер нежно пососал его сосок, вырвав у Дрима невыразительный стон, и скользко прижался к его пустой киске. Его член пульсирует от желания, болезненно напрягаясь в его шёлковых брюках, отскакивая от бедра Найтмера. Рука Найтмера ласкает его другую грудь, его прикосновение грубое и прекрасное, и совсем не похожее на людей в Гостиной Темпо, которые обращались с ним как со стеклом. Он щиплет сосок Дрима, вырывая из него ещё один крик, пока он катает нежный бутон между пальцами, пока его рот всё ещё прикован к другому. Он чувствует улыбку Найтмера, работающую с чувствительным бугорком во рту, посылающую волны удовольствия через него. Дрим скулит, он в отчаянии, и ему просто нужно почувствовать своего брата. Звук отчаяния, который он издает, когда Найтмер отстраняется от его груди, глубок и жалок, и он бросает на Найтмера самый преданный взгляд. Это заставляет его близнеца глубоко хихикать, проводя пальцами по талии и животу Дрима, пока Найтмер слегка качает головой. “Жадина” — Он фыркает, и слёзы на его глазах наконец высыхают, сменяясь красивым бирюзовым румянцем. “Не жадина,” — Дрим издает скулеж, жаждущий прикосновений своего близнеца. — “Я просто скучал.” Найтмер замолкает, наклоняясь, чтобы тепло поцеловать его мечевидный отросток, костлявая часть которого деликатно лежала под его призванным экто, и Найтмер приподнял бровь. “Две вещи могут быть правдой одновременно”. — Он поддразнил, прежде чем его зубы впились в грудь Дрима, прокладывая поцелуями путь к его животу. Вздохнув, Дрим позволяет своим глазницам закрыться, наслаждаясь ощущением рта Найтмера на своём теле, ощущением того, как он покрывает поцелуями его дорожку к бёдрам, как его пальцы тянут за края его шелковых брюк. Дразняще поцеловав низ живота, Найтмер стягивает штаны с тела; вниз по его широким, но всё ещё тонким бедрам, спуская их к лодыжкам. Щупальце цепляется за середину его штанов, стягивая их, оставляя его голым для прохладной комнаты и его брата. Его член уже намокает, капля предэякулята вытекает на кончике, ещё не совсем падая за край и умоляя, чтобы её слизали; его киска кажется пустой и влажной, и он так отчаянно нуждается в прикосновении своего близнеца, что даже небольшой поцелуй и прикосновение к его груди сделали его готовым. Его разум затуманен удовольствием и ясностью чая Эпика, его тело согревается под осторожными прикосновениями его брата. “Посмотри на себя,” — мурлычет Найтмер, скользя вниз между его ног, когда щупальца на его спине развернулись вокруг них. Они извиваются вокруг них, оживленные эмоциями Найтмера, всей болью, которую он скрывал внутри, всей любовью и привязанностью, которые он испытывал к ним, всё это видно по тому, как двигается его тело. По тому, как внешние щупальца остры и готовы к защите, а все, что находятся рядом с Дримом, мягки и притуплены. “Моя милая маленькая солнечная вспышка.” — Он напевает, а мягкие щупальца тянутся по его телу и обвиваются вокруг запястий и лодыжек Дрима. Дрим не сопротивляется ему, погружаясь в постель принца, простыни под его теплым телом мягкие и прохладные. “Уже весь мокрый для меня.” — Прошептал Найтмер, его пальцы скользнули по головке члена, его дыхание прохладно обдавало его разгоряченное тело, а бедра Дрима подпрыгивали от предвкушения. Взяв своего близнеца, Найтмер крепко обхватывает его бедра, достаточно крепко, чтобы оставить синяки на нежном экто, прижимая его к кровати принца. “А-а-а.” — Найтмер дразнит, удерживая Дрима неподвижным. — “Я главный, помнишь?” “Когда мы это реш~ Ооох.” — Дрим тихо вздыхает, обмякает и тает на кровати принца, пока Найтмер берет его в рот. Не было никакой медленного вступления, никакого разогрева или поддразнивания, только Найтмер берёт его в рот и глотает целиком, до самого корня. Он глотает Дрима, его толстый член глубоко в горле Найтмера, и удовольствие сводит его пальцы ног. Он пытается привстать, чтобы глубже вдавить себя в горло своего близнеца, но Найтмер прижимает его к постели и улыбается. Он отстраняется мучительно медленно, выдразнивая всё удовольствие Дрима, раздвигая ноги ещё шире, чтобы устроиться между его дрожащими бёдрами. Он крепко держит Дрима, обвивая его щупальцами, чтобы удержать его на месте, а сам полностью вытаскивает его член из своего рта, прежде чем снова заглотнуть. Его нос вдавливается в нижнюю часть живота Дрима, заглатывая его, пока более толстые, скользкие щупальца обвиваются вокруг него. Одно скользит вверх, прокладывая себе путь между бёдрами Дрима к его болезненно пустой киске. Щупальце почти игриво в своих дразнящих прикосновениях, нежно исследуя опухшие губы Дрима, посылая ему ещё одну волну удовольствия. “Ох, оох. Ах! Найт!” — Дрим пытается ловить воздух, когда тонкое и тупое щупальце просовывается между губами его влагалища, нежно касаясь и дразня. Голова Найтмера покачивается в медленном, нежном ритме, его рот скользит по пульсирующей длине Дрима, в то время как щупальце дразнит его. “Найт!” — Он скулит, его голос высок и пронзителен, а руки беспомощно сжаты в кулаки над головой. Найтмер ухмыляется, легко заглатывая Дрима, и когда он поднимается, почти отрываясь от его горячей длины, щупальце наконец проталкивается внутрь с нежным шлепком. Задыхаясь, Дрим пытается подняться, но руки Найтмера крепко держат его за бёдра, так что только его грудь вздымается, поскольку удовольствие сжимает его живот. Это слишком: удовольствие, жар и чудесное ощущение того, как рот брата обхватывает его пульсирующий член, а его прохладное щупальце погружается в его влагалище. Щупальце медленно становится шире, увеличивая свой диаметр, проникая в скользкий проход Дрима, согревая его изнутри, ублажая его нутро, пока Дрим не начинает издавать сладкие бессмысленные звуки. Найтмер не отступает. Его рот теплый и манящий, его язык божественно ласкает его пульсирующую длину, легко заглатывая его, в то время как щупальце внутри него толкается с растущей, неистовой потребностью. Это хорошо, это так хорошо. Прошло так много времени с тех пор, как кто-то прикасался к нему вот так, будто его хотели больше, чем кого-либо ещё, и когда он кончает, процесс происходит ярко. Густая, тягучая магия вырвалась из его члена, окрашивая внутреннюю часть горла Найтмера, когда Дрим кончает, задыхаясь. Найтмер легко его проглотил, не пролив ни капли магии и облизав зубы. Он самодовольный и довольный, пока Дрим лежал, тяжело дыша, под ним, уставившись на своего близнеца туманными, несфокусированными огоньками глаз. Найтмер не говорит, ему это и не нужно, он просовывает руки под колени Дрима, щупальце, которое держало его ноги врозь, ослабляет хватку, и Найтмер может согнуть его пополам. Дрим вздыхает, как только Найтмер толкает его колени к своим плечам, и на один момент, головка его член дразнит его влажные складки киски. Найтмер останавливается, как это ни досадно, и шепчет: “Я люблю тебя.” У Дрима перехватывает дыхание от слов, сказанных так искренне и с такой честностью, что Дрим почти шокирован, услышав их от своего близнеца. Его руки, всё ещё беспомощно поднятые над головой, сжимаются и разжимаются, и он шепчет в ответ: “Я тоже люблю тебя.” Наклонившись, чтобы прижаться зубами к зубам Дрима, Найтмер нежно поцеловал его, просунув язык внутрь, облизывая влажный, тяжелый язык Дрима, чтобы тот мог попробовать его на вкус. Это немного похоже на возвращение домой, как будто часть его самого вернулась на место, когда он не осознавал, что потерял её, и медленно Дрим тает в постели принца. Проталкиваясь внутрь, Найтмер тихо вдыхает в их поцелуй и нежно ублажает Дрима.  ~ Выйдя из комнаты, Кросс тяжело вздыхает, прислоняясь спиной к двери и потирая лицо. Он был измотан. Он устал, а его спина всё ещё болела от намерений Азгора и горит даже сейчас, пронизывая все кости. Ему просто нужно отдохнуть, а поскольку в его кровати разговаривают близнецы, не так много мест, где можно прилечь, учитывая его размеры. К тому же, как бы сильно он ни хотел спать, как бы сильно он в этом ни нуждался, оставалась ещё одна вещь, о которой нужно было позаботиться. Одна очень важная вещь. Эпик не успел далеко уйти, он просто сел за стол в кабинете и уставился в стену. Он тихий и спокойный, и сколько бы он ни говорил, что с ним всё в порядке, это не так. Что-то в Кроссе сжимается. Что-то ранит его, когда он видит соулмейта лучшего друга таким: тихим, тенью самого себя, не отпустившим ни единой шутки с тех пор, как он проснулся. По-видимому, Эпик ушёл в себя. Ослабился, даже. Грустно. Следовало ожидать, думал Кросс, особенно после всего этого. После того, что Эпик сделал и чем пожертвовал ради него. В Айронфоллзе отказываться от ребёнка считалось столь же нежелательно, сколь и усыновлять его считалось благословением; дети и семья значили для королевства всё, и отказ от своего ребёнка никогда не был поступком, который давался легко. Однако, Эпик без раздумий отказался от всего без задней мысли, и всё ради него. За два жалких дня отдыха, потому что это всё, что он мог себе позволить. Потому что именно это Гастер считал его ценностью. Кросс снова вздыхает. Он очень, очень устал. Он знает, в глубине души, что жертвоприношение собственного ребёнка должно было стоить больше, чем два дня. Он знает, что родословная начальника шпионажа стоила больше, чем это, и в конце концов, это всё ещё была какая-то извращенная игра, в которую его отец играл с мертвецом. Гастер ненавидел, презирал отца Эпика, и он вымещал этот чистый, неподдельный гнев на Эпике при каждом удобном случае. Это была просто ещё одна игра, ещё один поворот ножа в того, кто уже был побеждён и никогда не вернётся, и Эпик пошёл на это, как он всегда делал, ради Кросса. Он просто. Устал. Но он пока не может отдыхать. Оттолкнувшись от двери, Кросс медленно сокращает расстояние между ними, его рука находит локоть Эпика, поражая его тем, насколько близко он подобрался. Он холоден на ощупь, словно едва согретая смерть, и когда он наконец смотрит на Кросса, его глаза тускнеют. Даже Существо молчит, печально сверкая в глубине его черепа. “Давай же.” — Прошептал Кросс, всё ещё обеспокоенный тем, что их могут застать даже в его собственных комнатах. — “Пора отдыхать.” Эпик, несмотря на то, как спокоен и нежен он был с Дримом, а Кросс никогда не сможет объяснить, как он благодарен за это, позволил маске упасть с его лица, обнажив всю боль, таившуюся под ней. Эпик глотает с трудом. “Мне нужно идти.” — Он пытается, но Кросс не отпускает его руку. “Тебе нужно отдохнуть.” — Он снова говорит, наблюдая за конфликтом на лице Эпика. Его потребность спрятаться, его потребность повиноваться своему принцу, и весь ужас между этим. Неудивительно, что он был холоден как лёд, прячась под своим УР, чтобы пережить день. “Кросс,” — он пытается, но Кроссу это не по душе. Не в этот раз, не после такой сокрушительной потери. Как часто они шутили, что первый ребёнок Эпика будет ребёнком Кросса? Это всегда должно было быть детскими историями, но под этим, скрытая под годами войны и апатии, была искра истины. Немного надежды. Что-то теперь сломалось. Как цветок в руке ребёнка. “Эпик, иди сядь.” — Это звучит как приказ, который его начальник шпионажа не станет отрицать, и со вздохом, который Кросс почувствовал в своих костях, Эпик поворачивается к одному из диванов в гостиной. Он тяжело падает на одну из мягких подушек, несчастный и злой, и явно не желая там находиться, но Кросс привык к его настроению, когда его УР брал над ним верх. Опустившись рядом с ним, Кросс плотно прижимается к его боку, так что они образуют одну линию: плечи к бедрам, стена гнева, боли и мускулов. Сложив руки на груди, Эпик не смотрит на него, предпочитая вместо этого пристально смотреть в пол между своих ног, его рот скорбно скривился, что красноречиво говорит о том, что он чувствует. Тот факт, что он выглядел несчастным, говорит Кроссу всё, что ему нужно было знать: эти эмоции были слишком сильны, чтобы скрыть их за шуткой и усмешкой. Его не удивляет, что Эпик не хочет говорить об этом первым. Между ними повисает тишина, напряженная и холодная, и Эпик даже не смотрит на него, и Кросс понимает, что ему нужно надавить на него, если он хочет когда-нибудь добиться от него чего-то. Он выбирает наиболее очевидные варианты и начинает с того, о чём расскажет Эпик.  “Ты в порядке?” — Он пытается, но Эпик лишь пожимает плечами. “Всё нормально.” — Он бормочет, по-прежнему не глядя на Кросса, и даже без Сущности, сверкающей в его черепе, Кросс знает, что это ложь. “Эпик.” — Кросс пытается снова, но Эпик уже качает головой в знак отказа. “Не хочу об этом говорить.” — Он говорит это твёрдо, сжимая руки на груди, отсекая любые разговоры и надежды на то, что он впустит Кросса. Всё же, он пытается. “Тебе больно?” Ещё одна долгая пауза тишины, и Кросс видит, как Эпик обдумывает вопрос. Его челюсть сжата так сильно, что магия в суставе ярко пульсирует от давления. “Это не имеет значения, в любом случае.” — Он говорит тихо, слишком тихо, и Кросс знает, что это ложь. Самая крупная из всех, и Эпик пострадал всё равно и это то, что имело значение. “Эпик.” — Он пытается смягчить свой подход, но они оба слишком давно, слишком глубоко укоренились в своём УР, и из его горла вырывается низкий рык. Это больше, чем что-либо другое, подрывает решимость Эпика. Он фыркает, сжимает руки, прежде чем пробормотать: “Все прошло отлично. Королева Бисария была доброй и нежной, она будет хорошей матерью.” — Затем тише добавил. — “Она не поняла, что происходит, и подумала, что я вызвался сам. У неё сложилось ошибочное впечатление, что я был рад ей помочь, и я бы предпочёл не исправлять это предположение.” Он по-прежнему не смотрит на Кросса, но его челюсти снова сжимаются, и Кросс знает, что чувствует на себе его взгляд. “Она добрая и не заслуживает того, чтобы жить с осознанием того, что произошло на самом деле. Это было достаточно приятно.” Для всего, что произошло, есть слово, и не одно, чтобы быть принужденным к такому поступку, но Кросс не думает, что Эпик готов это услышать. Он не уверен, что Эпик когда-нибудь будет готов это услышать. “Тебе нужно поспать,” — Кросс говорит ему мягко, зная, что если он продолжит давить сейчас, то Эпик только сильнее закроется. Он собирался оттолкнуть Кросса, когда больше всего в нём нуждался. “Ага.” — Вяло сказал он, по-прежнему не глядя на него и не делая попытки уйти. Не нужно многого, чтобы подтолкнуть его к этому; Эпик наклоняется вбок, так что он прислоняется к боку Кросса и добровольно падает на него. Ему это нужно так же, как и Кроссу, и он не сопротивляется, когда руки Кросса обнимают его. Эпик тихо вздыхает. Никто из них больше не может плакать, они давно утратили эту способность, но дрожь пробегает по телу Эпика, прежде чем он успокаивается, и Кросс не верит, что для него всё кончено. Он такой холодный на ощупь, но, по крайней мере, он позволяет дотронуться до себя, и это уже что-то. Это начало. Первый шаг, и Кросс не упустит этот шанс. Натянув на них одеяло, он крепко обнимает Эпика, позволяя ему погрузиться в сон. Он не сильно отстает от него, его глазницы тяжелые. Он в безопасности в своей комнате, Кросс не беспокоится о том, что их поймают. Не сейчас, не здесь. Когда все остальные в безопасности, он наконец засыпает и отдыхает. ~ Весь день было тихо. Слишком тихо. И несмотря на все это, Киллер вышел посмотреть, что произошло за последние два дня. Он жалеет, что сделал это. Ему пришлось приложить все усилия, чтобы встать на ноги, черная жижа стекала по его подбородку, а его душа превратилась в крысиное гнездо из нитей на груди. Он мало спал последние два дня, плохо ел, не мылся. Он выглядел и чувствовал себя ужасно. Как в те ранние дни в Гостиной Темпо, когда они отделили его от остальных, чтобы сломать. Они изнасиловали его, разорвали и уничтожили его душу в какой-то жалкой попытке сломать его. Он перенёс весь этот ужас. Всю эту боль и страдания. Только чтобы поддаться всему этому здесь. В комнате принца было тихо, поэтому он пришёл проверить. Он жалеет, что сделал это. Он нашёл принца и начальника шпионажа; они крепко спали на диване, Кросс развалился на одном конце, а Эпик соскользнул к нему на колени, отключился и тоже спал. Его лицо было бледным и напряженным от стресса даже во сне. Брови Кросса нахмурились от боли. На одном из стульев свернулся калачиком Хоррор и уснул, а Даст лежал в этом кругу. Должно быть, они пришли из сада и, вместо того чтобы вернуться в свои комнаты, просто уснули рядом с принцем и его начальником шпионажа, доверяя им достаточно, чтобы расслабиться. В комнате принца, в его кровати, близнецы лежали, свернувшись калачиком, в чём мать родила. Их запахи были тяжёлыми в воздухе. Запах секса впитался в простыни, и впервые за долгое время Киллер вспомнил, что их лица выглядели такими молодыми. Такими расслабленными. Он этого не сделал. Он приносил только боль и страдания, о чём свидетельствуют несчастные лица Кросса и Эпика, даже когда они спали. Вот что он сделал. Он оттолкнул всех, пока не осталось никого, и он глупо задавался вопросом, почему они все его бросили. Для него больше не было места в их жизни. Чёрная смола капает с его подбородка, пачкая ковёр принца, но он не хочет грустить по этому поводу. Он думает, что снова плачет, или, может быть, всё ещё плачет, но он не может смириться с тем, как сильно жидкая ненависть жжёт его глазницы. Как она густа и жалка, и как она начала капать из уголка его рта. Он устал. Он не должен быть здесь. Никто не хочет его здесь видеть. Даже собственные родители не желали видеть его, почему они должны? Он устал. Медленно он выходит из комнаты и уходит в свою, чтобы продолжить просто существовать ещё немного. ~Плавник