War on Love (Royaul AU)

Последние несколько дней были сложными, но не самыми тяжёлыми. Близнецы разговаривали, исцелялись, и чаще всего Кросс находил их свернувшимися калачиком в их гостиной. Невредимыми, смеющимися и целующимися. Медленно приходящими в себя после трёх лет пыток и травм, делающих маленькие шажочки к тому, чтобы восстановиться. Кросс не обманывал себя, думая, что теперь с ними всё в порядке. Это не так, но они начали исцеляться. Кросс немного таял каждый раз, когда видел их улыбающимися, каждый раз, когда они предпринимали шаги к своему выздоровлению. Хоррор принёс им цветы из своего сада, его улыбка была весёлой и нежной, что-то, что могло украсить его пустые комнаты; Даст был рядом с ним, выглядя нежным, и предложил принести цветы и для комнаты Киллера. Но он не открывал свою дверь ни для кого из них, Киллер в принципе не часто открывал её в эти дни, и плечи Кросса поникли. Он беспокоится о Киллере. Он откатывался назад, когда все остальные предпринимали шаги, большие и малые, к своему выздоровлению, но он не спешил за ними. Если уж на то пошло, Киллер регрессировал гораздо быстрее, чем прогрессировали остальные, и он не просто отставал, он боролся. Он был зол и обижен, набрасывался и отключался, и никто из них не знал, что делать и как с ним связаться. Он не знает, как помочь. После встречи со своим отцом Кросс понимает, что от этого будет только хуже. Вздохнув, Кросс провел рукой по макушке и понял, что это будет тяжелый день — не только для Киллера, но и для Эпика. У некоторых из них дела шли лучше, но Киллер медленно тонул в своих эмоциях, а Эпик становился всё холоднее. Последние несколько дней Эпик проводил большую часть своего свободного времени с ними, уютно устроившись с одним из них, но холод не отпускал. Его улыбка не доходила до глазниц, и шутки не срывались с языка так легко, как раньше, и он просто казался... каким-то поникшим. Грустно и болезненно, и Кросс не мог ничего сделать. Эпик позволил ему сделать не так уж много. Эпик и Киллер страдали, они оба боролись и не позволяли никому другому помочь им. Киллер никого не подпускал к себе. Кросс беспокоился о том, сколько он на самом деле ест. Они все оставляли ему еду у двери, Даст даже пронёс что-то в его комнату, но большая часть всего этого досталась собакам. Он не разговаривал даже с Найтмером, Эпик не разговаривал с ним, и Кросс не знал, как помочь хотя-бы одному из них, но он знал, что сегодняшняя ночь сделает всё намного хуже. Он вздыхает и знает, что максимум, что он может сделать, по крайней мере, сегодня вечером, это быть рядом с ними, если он им понадобится. Он должен был быть в отпуске, что бы это ни значило, но отец позвал его на обед с братьями, чтобы сообщить, что король хочет видеть своего старшего сына на поздравительном балу в честь королевы Бисарии. Кросс зажёгся как спичка от просьбы, зная, что его отец также потребует присутствия Эпика, и, независимо от того, что Кросс думал обо всей ситуации, он не заставил бы шпиона столкнуться с этим в одиночку. Нет, Кросс был бы на его стороне, плечом к плечу с ним, и не отпустил бы его одного. Кросс стиснул зубы, когда король потребовал, чтобы Кросс привёл с собой определенных членов гарема. Найтмер и Дрим были ожидаемы; они были представлены ко двору и, так сказать, были вне обсуждения. Тем не менее, когда король потребовал, чтобы Киллер присоединился к ним, чтобы доказать, что Кросс мог контролировать его и подчинил его себе, он попытался запротестовать. Он пытался доказать, что Киллер не был готов к такому масштабному событию, что ему нужно больше времени, но Гастер использовал его прошлое против него. Киллер когда-то был капитаном королевской гвардии; он принадлежал верхушке Рощи Морской Пены и знал, как вести себя в обществе. Что ж, у Кросса не было законных аргументов против этого, и он подавил свой гнев из-за просьбы. Это было несправедливо. Киллер не был готов, и быть втянутым в этот большой бал было чересчур жестоко, и именно поэтому его отец так поступил. Эпика не должно быть здесь сегодня вечером, не тогда, когда они праздновали его смерть… Кросс даже не хочет вспоминать это слово. То, что организовал его отец. То, что он заставил бы Эпика праздновать. Стиснув зубы, он сжимает и разжимает руки от ярости и знает, что здесь он совершенно беспомощен. Точно так же, как он был беспомощен в наказании из-за Дрима и Киллера. Точно так же, как он был беспомощен, когда пытался обезопасить Эпика. Точно так же он был беспомощен, когда его младшие братья отдали свою вечеринку по случаю совершеннолетия их отцу, чтобы он отдохнул. Кросс, похоже, не смог уберечь никого из них, и на этот раз его отец загнал их всех в угол. Он выиграл эту дурацкую игру, основательно их растоптал и теперь хотел похвастаться своей победой, как гарцующий кот, поймавший мышь. Кросс печально вздыхает, у него болит спина, болят рога, и он чувствует, как нарастает давящая боль в глазницах. Ему просто нужно продержать их одну ночь. Он уверен, что сможет продержать их одну ночь с издевательствами и грубыми шутками своего отца. Ему просто нужно держать Киллера поблизости, а Эпика стабильным. Это не должно быть слишком сложно. Для его собственных ушей это звучит как ложь. Это будет долгая, ужасная ночь, которая должна была сделать Киллера и Эпика невыразимо несчастными. Всё было прекрасно. Это была всего одна ночь; он мог справиться с ней. Его комната появилась перед глазами слишком быстро, на его собственный вкус. За дверью, в комнате, что стала их убежищем, отдыхает его гарем. Они были в безопасности и счастливы, они смотрели на него с чем-то похожим на умиротворение, от того становилось ещё противнее, что ему придётся разрушить их ночь. Всё должно было быть хорошо. Вздохнув, он распахнул дверь в свою комнату и с уверенностью, которой не чувствовал раньше, переступил порог. Найтмер сидит на одном из диванов, обеспокоенно глядя на дверь, отделяющую их комнаты от его, его красивое лицо озабоченно сморщено, а брови нахмурены. Небольшая складка на его лбу говорила обо всех тревогах, которые он взвалил на свои плечи, как будто он не знал, что с собой делать. Его губы слегка нахмурились, подбородок подперт рукой, пальцы барабанят по челюсти. Его щупальца свободно лежат вокруг него, обвившись вокруг дивана, на котором он сидел слишком напряженно, кончики дополнительных конечностей двигаются взад-вперед, как хвост раздраженной кошки. Он прекрасен. Вся хищная грация, с которой он лениво развалился, сосредоточенный на двери, за которой заперся Киллер. Рядом с ним на диване лежит Дрим, такой же красивый, такой же совершенный, его золотые глаза горят ярко, и, когда Кросс присматривается, он видит, как в них отражаются звёзды. Он лучезарно улыбается чему-то, что показывает ему Даст, его лицо кажется моложе, без груза страха; даже нежным, и Кросс находит, что его душа согревается, просто видя его счастье. Ловкие пальцы Даста тасуют колоду карт, аккуратно раскладывая каждую среди её собратьев, и он не менее красив. Он кажется таким маленьким для монстра с такой могущественной магией, даже рядом с Дримом, но сейчас он кажется расслабленным и счастливым. Хотя выражение его лица, возможно, и близко не такое выразительное, как у близнецов, в изгибе его рта есть мягкость, в глазах — нежность, которой раньше там не было. Кросс может только надеяться, что он водрузил в них этот мир, и это то, что он отчаянно пытается защитить. Несмотря на их расслабленную позу и то, как они развалились на диване, и Даст, и Дрим тоже поглядывают на дверь, как будто они оба надеются, что Киллер ворвётся через неё и потребует их внимания. Дверь остается плотно закрытой, а Киллер остается вне зоны их видимости. Хоррор сидит на полу перед ними, хлопоча над растением, которое Кросс пытался сохранить для него. Он аккуратно убирает смятые и раздавленные листья, бережно ухаживая за ним, чтобы оно выздоровело. Выражение его лица отражает выражение лица Даста, и он спокоен в комнате Кросса. В безопасности не чувствует такой угрозы, где он может просто быть самим собой. Прежде чем он бросает взгляд на Найтмер, его единственный глаз также смотрит на дверь, а затем обратно возвращается к растению. Он такой же красивый, как и другие, такой же добрый и непорочный, и Кросс больше ничего не хочет, кроме как нежно взять лицо Хоррора в свои руки и целовать его, пока он не перестанет так много думать. Все они такие хорошие и чистые, и душа Кросса трепещет от желания. Он хочет защитить их. Он хочет удовлетворить их и обеспечить их безопасность, любить их, дать им всё, чего они пожелают. Взглянув на дверь, Кросс хмурится ещё сильнее, и беспокойство сжимает его душу. Несмотря на то, насколько мирной была их жизнь, насколько лучше она стала, Киллер всё ещё был отделён. Изолированный, лишний монстр, который набрасывался на них и делал всё возможное, чтобы избежать их – избежать его. Кросс виноват в том, что они сейчас оказались на разных берегах, и ему нужно придумать способ это исправить. Ему просто нужно провести их через эту маленькую вечеринку. “Как прошел обед?” — Спрашивает Найтмер, не поднимая взгляда, его голос звучит как тихое бормотание, когда он с тупым вниманием смотрит на дверь, разделяющую их комнаты. Он тоже ждёт Киллера, и Кросс задается вопросом, может быть, кому-то просто нужно пойти за ним. Его череп пульсирует, и он клянется, что шрам под глазницей болит впервые за несколько недель, как бы напоминая ему о том, что сделал Киллер, и на что он был способен, когда решал, что хочет этого. И всё же, может быть, если бы кто-нибудь попробовал бы ещё раз… Он вздыхает. “Сегодня вечером мой отец устраивает гала-концерт в честь королевы Бисарии”, — глухо сказал он и увидел, как у каждого из них испортилось выражение лица. “Конечно, он устроит”. — В голосе Найтмера звучит горечь по этому поводу, его глаз сжимается от раздражения. — “Эпик знает?” Кросс прикусывает язык. “Я бы предположил, что к этому моменту он уже знает”, — с горечью признает он. — “Я не видел его весь день, но мой отец очень настаивает на его присутствии”. Выражение лица Найтмера напрягается до настоящего гнева, который появляется и исчезает в мгновение ока, но его щупальца ненадолго заостряются, прежде чем затупиться. “Оу”, — это всё, что он говорит, спокойно, несмотря на гнев, написанный каждой черточкой его тела. — “Полагаю, мне пора собираться”, — вздохнул он, поднимаясь на ноги. Кросс, собравшись с духом, знает, что им не понравится следующая часть его послания. “Я тоже должен пойти”, — быстро сказал Дрим, вставая, чтобы последовать за своим близнецом, оставляя быстрый, сладкий поцелуй на черепе Даста, а затем Хоррора. “Найт прикроет твою спину; я могу позаботиться об Эпике”. Кросс хочет поправить его, что Дриму не нужно было никого защищать. Что это была их работа — обеспечивать их безопасность, и, если что, Эпик защитит Дрима. Тем не менее, Найтмер кивает, тянется к своему близнецу, чтобы взять Дрима под руку, как будто это уже решенная сделка. В некотором смысле они действительно защищали его и Эпика. Просто во всех отношениях это было самое важное. “Эррор прислал мне действительно красивое платье для такого случая!” — Радостно сообщает ему Дрим, настолько довольный, что Кросс не видит опасности. — “Я очень ждал дня, когда смогу надеть его”. Найтмер уже кивает, похлопывая Дрима по руке, как милое юное создание, но на губах Найтмера появляется понимающая улыбка. “Нам тоже обязательно идти?” — Спрашивает Даст тихим голосом, глядя потупленными огоньками в глазах. В нём чувствуется нервозность, когда он теребит свои карты, и Кросс видит, что он отчаянно не хочет уходить. Он может предложить им так много и дать им то, чего они хотели. “Нет”, — тихо сказал он. — “Вы с Хоррором можете остаться, если хотите, и расслабиться”. — Даст заметно расслабляется, выдыхая с облегчением. Ему не нужно было являться ко двору, ему не нужно было выставляться напоказ, и он мог ещё немного побыть в безопасности в комнате принца. Даст и Хоррор могли остаться, но Киллер не мог позволить себе такой роскоши. Он делает глубокий вдох и готовится к их гневу. “Однако”, — спокойно сказал он, — “ должен пойти Киллер”. — Из всей комнаты как будто выкачали воздух, заставив каждого из них в шоке уставиться на него. “Мой отец специально вызвал Найтмера, Дрима и Киллера”, — медленно сказал им Кросс, удерживая их взгляды, зная, что это его вина и он не уклонится от своего долга. — “Он хочет видеть, что Киллер наказан и больше не будет создавать...” — Он делает паузу и отказывается говорить «проблемы». Возможно, это было слово, которое использовал его отец, но Киллер не был проблемой. Он был напуган, и ему было больно, он был травмирован сверх всякой меры, но он не был проблемой, как думал его отец. “Беспорядки”, — мягко говорит им Кросс, и кажется, что все они проделывают в нём дырки. Он терпит. “Он не готов”, — тут же отвечает Найтмер. — “Кросс, он не может. Он не готов к этому”. — В голосе Найтмера слышится паника, и Дрим начинает выглядеть так же. Его взгляд метался от Кросса к Найтмеру и обратно, выражение лица стало напряженным от страха. “Я знаю”, — пытается успокоить их Кросс, — “я знаю, что он не готов. Но у нас нет выбора. Это часть игры, в которую играет мой отец”. Он бросает на них полный сожаления взгляд. — “У нас нет времени. Киллер был вызван”. Найтмер выглядит так, будто его стоило связать. Как будто он был готов отгрызть руку, если бы это означало, что Киллер мог бы спрятаться в своей комнате ещё ненадолго, но не в этот раз. Слёзы застилают глаза Дрима, он бросает обеспокоенный взгляд на каждого из них, прежде чем остановить взгляд на Кроссе. “Кросс, пожалуйста”, — умолял он. — “Он не может, Киллер не готов. Они разорвут его на части”. “Я не позволю этому случиться”, — быстро вставляет Кросс, несмотря на то, что у него было такое же чёртово беспокойство. Киллер был хрупким прямо сейчас. Хрупкий, и любое давление заставило бы его расколоться. Сделало бы его острым и порезало бы их, но Кросс должен терпеть. “Я не позволю. Он будет держаться поближе ко мне”, — твёрдо говорит им Кросс, отказываясь допустить, чтобы ему причинили ещё больше боли. — “Я не позволю, чтобы с ним что-нибудь случилось”. Близнецы не выглядят убежденными, а Даст и Хоррор выглядят контуженными. Все они знают, что это плохая идея — Кросс знает, что это плохая идея, но у них нет времени. “Вам двоим нужно подготовиться”, — говорит им Кросс мягко и с таким сожалением, что они вздрагивают. — “Позвольте мне поговорить с ним. Я подготовлю его”, — мягко добавил он. Никто не выглядит счастливым, и меньше всего Кросс, но у них нет выбора. Больше нет. “Всё будет хорошо”, — пытается он заверить их, но никто из них, похоже, ему не верит. Кросс не уверен, верит ли он сам себе. Даже прогулка до комнаты Киллера кажется долгой. Он занял комнату, ближайшую к комнате Кросса, одержимый желанием защитить остальных, подвергая себя наибольшей опасности. Встав между своими товарищами и Кроссом, готовый пожертвовать собой, если Кросс попросит его об этом. Но Кросс никогда не делал этого, и беспокойство Киллера усилилось. Ему нужно больше времени, больше отдыха, но у них больше нет времени, и он может только надеяться, что Киллер сможет продержаться ещё немного. Всего одна ночь. Им нужно пережить одну ночь. Близнецы исчезают в своих комнатах, бросая обеспокоенные взгляды в его сторону, когда он приближается к двери Киллера, и Кросс скорее прополз бы по битому стеклу, чем попросил бы об этом Киллера. Аура, исходящая из его комнаты, такая густая, такая болезненная, что неудивительно, что Дрим стал чаще спать в его комнате. Аура была тяжелой и злой, полной порочных, мстительных намерений Киллера, и всё в ней кричало уходи. Отвали. Я укушу тебя. Кросс не сомневается, что он бы это сделал, но есть оттенок чего-то другого. Негодование, но также и глубокий колодец печали. Боль, которая была всепоглощающей и удушающей. Это был крик о помощи, но Киллер чувствовал себя загнанным в угол. Как собака в силке, из которой нет выхода; он нуждался в помощи, но кусал каждую руку, которая пыталась дотянуться до него. Не помогло и то, что некоторые из этих рук вызвали у него беспокойство, и Кросс вздохнул. Дрим чувствовал себя достаточно виноватым из-за всего этого, не было необходимости тешить себя подобными мыслями. Сначала ему нужно было доставить Киллера в бальный зал. Затем им нужно было пережить ночь. Тогда, наконец, Кросс что-нибудь придумает. Он стучит в дверь и готовится к огню и ярости, которые просто не приходят. Ничуть не смутившись, он попробовал снова. “Киллер?” — Он позвал. — “Это Кросс”. — Он чувствует себя глупо, заявляя о себе, потому что, честно говоря, кто ещё это мог быть? — “Киллер, мне нужно с тобой поговорить”. По-прежнему за дверью ни звука. Ничего, только холодная, гневная тишина. Кросс пытается снова. “Киллер?” — Он кричит, постукивая костяшками пальцев по дереву. — “Мне нужно с тобой поговорить”. — Он делает паузу и ненавидит следующие слова, которые срываются с его губ. — “Нам нужно идти на работу”. Он говорит кодом, триггерными словами, которые он разработал и внедрил в Сущность для тех времен, когда она сокрушала и поглощала Эпика. Когда Кроссу нужно было контролировать ситуацию и помогать Сущности, и Эпику, сосредоточиться. Похоже, это работает и на Киллере, и тихое шарканье с другой стороны двери постепенно приближается, а звук поворачиваемого замка такой же громкий, как звук бластера. Кросс не был уверен, что он увидит по ту сторону двери, когда Киллер откроет её, но он не ожидал встретить унылое, измученное лицо. Он думал, что увидит огонь и сарказм. Он думал, что из темноты вылетят язвительные слова, может быть, даже нож. Он ожидал гнева. Увидеть Киллера избитым, унылым и подавленным, с бледным и пепельно-бледным лицом, смотрящим на него через щель в двери, было не тем, чего он ожидал. Это было так, как будто кто-то, наконец, выбил из него всю силу, погасил этот прекрасный огонь и оставил после себя только пепел. Оболочка его прежнего «я», опустошенная без возможности восстановления и, наконец, основательно сломанная. Кросс смотрел на лицо Киллера сквозь щель в двери, его тело было скрыто тяжёлым деревом, и желудок сжимался от чувства вины. Ему удалось за несколько месяцев сделать то, чего Темпо не смог сделать за три долгих года. Ему удалось сломать его, и Кросс понятия не имеет, как он это сделал и даже как это исправить. Кросс сделал это, и это заставило его душу почувствовать тяжесть вины. “Киллер?” — Его голос звучит тише, чем должен быть, пропитан беспокойством, и в нём больше нет авторитета военачальника. Он не уверен, что Киллер сможет справиться с его гневом. Он опускает взгляд, совершенно побежденный, его слова звучат грубым шепотом: “Да, мой принц?” — И такие простые слова разбивают сердце Кросса. Как он пал так низко? Как Кросс мог не видеть? Потому что Киллер позволяет вам видеть только то, что он хочет, чтобы вы видели, и он не хочет, чтобы вы видели его. Потому что гнев и ярость могут завести вас далеко, а постоянно злиться утомляет, прежде чем вы перегорите. Потому что у Киллер ничего не осталось. “Я...” — Он делает паузу, и чем дольше Кросс смотрит на него, тем всё хуже и хуже кажется идея пригласить Киллера на вечеринку. Отнести Киллера обратно в постель и подоткнуть ему одеяло кажется гораздо лучшим способом потратить время, и дать ему поспать было бы гораздо полезнее. “Ты в порядке?” — наконец спрашивает он, пристально глядя в унылое, измученное лицо Киллера. “Я в порядке” — автоматический ответ. Мягкий и идеально монотонный, и всё в Кроссе кричит о том, что он очень сильно не в порядке. “Ты...” — Он снова делает паузу и действительно смотрит. — “Ты не выглядишь в порядке”, — признает он. — “Ты выглядишь. Усталым”. Киллер не вздрагивает, не поднимает глаз, просто спокойно смотрит в пол. “Чем я могу вам помочь?” — Он что-то бормочет, весь огонь из него вышел, и все тревожные звоночки нескончаемо трезвонят. “Киллер, я–” — Кросс пытается. Этого слишком мало, слишком поздно. “Чем я могу тебе помочь, мой принц?” — Он спрашивает снова, мягко и безжизненно, как проигрыватель на повторе, и Киллер даже не смотрит на него. Кросс пристально смотрит на него и качает головой. “Нет”, — твердо сказал он. — “Неважно. Тебе нужно отдохнуть; возвращайся в постель. Я поговорю с тобой утром”. Он собирается уйти, когда голос мягко произносит снова: “Чем я могу тебе помочь, мой принц?” Его сердце сжимается, и он скучает по этому нахальству, по всему огню, и ужас наполняет его до кончиков пальцев ног. Это неправильно. Всё во всём этом неправильно, и всё, что Кросс может делать, это тупо пялиться на него. “Киллер?” — Он пытается снова, но Киллер не смотрит на него. Просто мягко спросил: “Чем я могу тебе помочь, мой принц?” Монотонный. Роботизированный. Как будто Киллера там больше не было. Что-то в Кроссе ломается, и он тянется к нему. Чтобы удержать его, обнять, что-то, но он останавливается, когда Киллер отшатывается от него. Он на мгновение съеживается, морщится, когда делает полшага назад, прежде чем выражение его лица снова разглаживается. Как будто ничего не произошло. Тихо: “Чем я могу тебе помочь, мой принц?” — Сердце Кросса сжимается. Он бы предпочел получить ядовитый огонь и гнев в лицо. Он предпочел бы снова встретиться с холодной сталью, чем увидеть Киллера таким. “Сегодня вечером состоится гала-концерт”, — медленно произнес он, глядя на Киллера сверху вниз, беспокойство начало нарастать. — “В честь королевы Бисарии”, — тихо добавил он, наблюдая за выражением лица Киллера. — “Мой отец попросил тебя присутствовать”. Кросс наблюдает, как пять стадий скорби мелькают на лице Киллера менее чем за минуту. В конце концов он останавливается на выворачивающем наизнанку, отупляющем страхе, прежде чем и он смывается под слоем апатии. Тем не менее, Кросс это видел. Он увидел ужас, который жил в нём, и то, что Киллер отчаянно пытался скрыть. “Как пожелаешь”, — пробормотал он, крепче сжимая дверь. — “Что бы ты хотел, чтобы я надел?” Это неправильно. Это всё неправильно. Киллер должен кусаться, драться и язвить. Он должен говорить Кроссу, что он собирается надеть, а не спрашивать разрешения. Он ненавидит это. Кросс ненавидит всё это, и он ничего не может с этим поделать. “Всё, что пожелаешь”, — быстро сказал он. — “Всё, что тебе будет удобнее всего на этот вечер”. Киллер кивает, уставившись в пол. “Как пожелаете. Во сколько мы выдвигаемся?” В этом взаимодействии нет ничего хорошего, и Кросс ненавидит в нём всё. “В четыре?” — медленно произнес он, сам звуча неуверенно, всё ещё обеспокоенно глядя на Киллера. “Как пожелаешь”, — пробормотал Киллер. “Хорошо”. — Кросс кивнул, чувствуя, как неловкое напряжение сжимает его душу, и ему захотелось что-нибудь сделать. Что-нибудь, что сделало бы это лучше или хотя бы нормальным. Он хочет сделать что-нибудь, чтобы сделать Киллера счастливым. Он понятия не имеет, что именно. “Хорошо”, — пробормотал он в ответ. — “Увидимся... Через некоторое время”. С остальными было так легко. Они изголодались по привязанности, и немного доброты оказало им большое влияние. Они взяли с Кросса обещание защищать их, принять их за чистую монету, за его, и они с такой готовностью ухватились за него. Но Киллер… Он просто не знал. Он был уставшим и злым, и, честно говоря, Кросс понял это. Он отреагировал бы так же, если бы оказался на враждебной территории, и от него ожидали, что он будет вести себя прилично. “Спасибо тебе, мой принц”, — пробормотал Киллер, дверь между ними захлопнулась, и всё встало на свои места. Он медленно отступает, наблюдая за дверью Киллера, как будто он может понадобиться ему, но ничего не происходит. Его маленький вспыльчивый любовник не выбегает, чтобы накричать на него или высказать своё мнение. Там просто… Ничего нет. На его красивом лице не отразилось ни малейших эмоций, только оцепенелое опустошение, которое разбило Кроссу сердце. Пятясь от двери, он поворачивается, чтобы уйти в свою комнату, чтобы подготовиться, но гложущее, опускающееся чувство в животе затрудняет уход. Киллеру нужен был кто-то, и поскольку остальной его гарем всё ещё шатается и не знает, что делать, дело переходит к Кроссу. Он должен стать тем, кто сделает шаг навстречу Киллеру. Он должен быть тем, кто поможет ему найти здесь опору и вернуть какую-то часть себя. Кросс должен быть тем, кто защитит его. Он разворачивается, прежде чем добраться до его двери, и чуть не сбивает Киллера с ног тем, как быстро тот двигался. Он такой тихий и так старается избегать Кросса, что тот не понял, как Киллер попытался улизнуть, ступая бесшумно, как кошка, пытаясь проскользнуть в ванную незамеченным. Он почти сбивает Киллера с ног, и только его быстрые руки спасают Киллера от падения. Съежившись от прикосновения Кросса, Киллер отступает назад; в руках у него сверток с одеждой, мягкий белый материал, серебристые цепочки, и он прижимает их к груди. Он такой холодный под рукой Кросса, когда тот удерживает Киллера; как лёд, и его кости кажутся хрупкими. “Киллер!” — выдыхает он, удерживая его в вертикальном положении. — “Мне так жаль! Я не знал! Я не ожидал, что ты будешь там”. Наступает момент, когда страх возвращается. Где Киллер выглядит убитым горем и напуганным, но в то же время подавленным, и он тупо смотрит на ноги Кросса, ничего не говоря. Сжимая плечо Киллера, а он такой, такой холодный, Кросс тихо спрашивает: “С тобой всё в порядке?” Толстая капля смолы скатилась по его щеке и скатилась с подбородка. Она с мокрым шлепком приземляется у них между ног, и Кросс хмурится. Его кислотные слёзы всегда были такими густыми? Такими постоянными? “Я в порядке”, — бормочет он, но его голос звучит хрипло и влажно, слабый от неиспользования. Кросс ему не верит. Ни в малейшей степени. “Киллер?” “Можно мне теперь пойти искупаться?” — Пробормотал он, и его просьба прозвучала как мягкая мольба. Он просит так мало, а Кросс так отчаянно хочет дать ему всё, о чем он попросит. “Да”, — пробормотал он. — “Да, ты можешь”. Он медленно отходит в сторону и пропускает Киллера. Он смотрит, как тот убегает, лишённый всей своей обычной уверенности и грации. Как будто кто-то наконец-то растоптал всё, что делало Киллера Киллером. Беспокойство стеснило его грудь, и он понятия не имеет, как это исправить. Что-то злое и защитное поднимается внутри. Что-то собственническое, требующее, чтобы Кросс был рядом, оберегал его, и это гремит прутьями клетки, когда он смотрит, как Киллер уходит. Киллер, который был таким уязвимым и обиженным, которому просто нужен был кто-то рядом с ним. Кто-то в своем углу, и набросился на всех остальных, когда на самом деле они нуждались друг в друге. Что-то требовало, чтобы он обеспечивал безопасность Киллера, был той опорой силы, в которой он нуждается, но, возможно, не хочет. Кто-то должен был быть рядом с Киллером, и это должен был быть Кросс. Ему просто нужно помочь Киллеру пережить эту ночь. Повернувшись к двери, он спешит собраться, не желая надолго оставлять их одних. Он понадобится Киллеру, и на этот раз он будет рядом. Сегодня вечером Киллер будет не один. ~ Он чувствует себя так, словно его лягнула в грудь лошадь. Может быть, даже Кровавая Луна, если верить Найтмеру, но Найтмер больше с ним не разговаривал. Всё ещё. Он чувствует себя так, словно его ударили или, может быть, переехали, он весь в синяках, и Киллер хочет вернуться в постель и выспаться. Он почти не спал. Он предпочел бы, чтобы его здесь не было. Кретин. Бесполезная шлюха. Он сильно смыкает веки, чувствуя, как черная смола выступает у него из-под глазниц и стекает по щекам. Лишний. Водосточная крыса. Какой смысл в чем-либо ещё, когда у него не было их? Он оттолкнул их всех, поэтому, конечно, они больше не хотели его. Он был просто вещью, которую можно использовать и выбросить, когда они закончат. Точно так же, как и все остальные. Конечно, твои родители бросили тебя. Посмотри на себя. Он, конечно, был гиперактивным ребенком, но действительно ли он этого заслуживал? Быть брошенным, одиноким и уязвимым, в оживленном портовом городке? ДА. Ох. Что ж. Возможно, он это сделал. Его душа восстает, вырываясь из своего плотно замкнутого круга, почти вырываясь из груди. Он так усердно работал, чтобы вернуть ей форму, сминая её в плотно утрамбованный круг, как снежный ком, пока она не стала достаточно круглой. Она имела форму диска, и в этот раз они должны увидеть её такой. Всё равно никто не собирался присматриваться к нему, так какое это имело значение? Он тихо сидел в их гостиной, ожидая прихода принцев, чувствуя себя не в своей тарелке и уродом, несмотря на то, насколько красивым был его наряд. Как говорится, свинью можно накрасить помадой… Киллер вздыхает и пытается игнорировать голоса в своей голове. Он чувствует, что ускользает от реальности, теряя представление о том, что было реальным, а что нет, и знает, что его уровень, вероятно, тоже тянет его вниз. Он просто так устал. На нём одно из мягких белых боди, которые Эррор создал для него, это симпатичная вещь с длинной накидкой, вделанной в плечи и соблазнительно обернутой вокруг него. Более тяжелый материал, имитирующий вечернее небо серой ночью, облегал его локти, придавая объем его худому телу при движении. Это отвлекало от того, насколько хрупкими стали его кости. Он вызывал своё экто, от рёбер до колен, чтобы скрыть, насколько болезненно он выглядел, но его экто был худым и выглядел слабым. Он надел красивые чулки до бедер, пытаясь скрыть, насколько худым всё ещё было его тело, но он не уверен, насколько хорошо ему это удавалось. Он был встревожен, но разве у него был другой выбор, кроме как выставляться на всеобщее обозрение? Голос в его голове смеётся. Ты никогда не стоил своего положения. Киллер снова вздыхает и теребит свою любимую деталь наряда; вокруг него обвиваются изящные серебряные цепочки. Они цепляются сзади за его воротник, обвиваются вокруг рук, стекают по спине и цепляются за толстые браслеты на запястьях. Шлюха. Он вздыхает, отводит взгляд от цепей, с несчастным видом смотрит на стол и ждёт принцев. “Киллер?” — Он вздрагивает при звуке своего имени, вскидывает голову, когда слышит, как Найтмер зовёт его по имени, и чувствует себя так, словно кто-то ударил его кулаком в грудь. Чёрт возьми, он скучал по нему. Найтмер такой же прекрасный, каким он его помнит, и как никогда очевидно, что он никогда не заслуживал Найтмера. Ни разу за всю свою жалкую жизнь. Он прекрасен в своем платье темных оттенков темно-синего и с соблазнительным разрезом, который поднимался по его ноге, обнажая стройные икры и бёдра. Он потрясающий и здоровый, и Киллер не приложил ни к чему из этого руки. Киллер смог защитить его не лучше, чем самого себя, и Найтмер пострадал из-за него. Все пострадали. Найт, Дрим, Даст, Хоррор. Принц. Бесполезный. Всё из-за него. Чёрт возьми, даже начальник шпионажа, к которому Киллер не имел никакого отношения, пострадал из-за него. Это было всё, на что был способен Киллер: приносить страдания окружающим. Принц был тем, кто защитил их, тем, кто вмешался, когда Киллер натворил делов. Он подвёл их. Он отводит взгляд, не в силах смотреть на Найтмера, зная, что недостоин его милости. “Привет”, — пробормотал он, опустив глаза в землю, где ему самое место. Найтмер извивается, не привыкший к этому странному расстоянию между ними, и делает медленный шаг к Киллеру. Его лучший друг, его партнер, его возлюбленный. Или он был таким, но теперь ни один из них не знает, кто они такие. “Ты”, — начинает Найтмер, но он не знает, что сказать, и Киллеру не нравится, что он скрылся в своей скорлупе. — “Ты хорошо выглядишь”, — пытается он, но Киллер не может выдавить эмоции, даже чтобы почувствовать себя счастливее от этой печальной попытки проявить привязанность. “Спасибо”, — бесстрастно отвечает он, и Найтмер хмурит брови. Киллеру нужен был кто-то, только на этот раз. Никто не знает, как его спасти. “Киллер?” — Найтмер пытается снова, отваживаясь на ещё один шаг. — “Ты в порядке?” Ему не нравится, что все вдруг спрашивают его об этом, хотя раньше им было всё равно. “Я в порядке”. — Он упорно смотрел в пол, его голос был мягким, монотонным и болезненно ровным. Это только усиливает беспокойство Найтмера. Глядя на него, Найтмер понятия не имеет, как это исправить или даже как связаться с Киллером. “Эм– Я. Киллер. Я–” — Но от Найтмера больше ничего не исходит, и его худые плечи опускаются, и он понятия не имеет, что сказать. Никто не придёт тебя спасать. И это было прекрасно. Он не заслуживал спасения. Не с его неудачами. Становится ещё хуже, когда Дрим выходит из своей комнаты, сияющий и совершенный, во всех отношениях равный своему близнецу. Он расцвёл под нежной заботой принца, практически светился, и даже в свои лучшие времена Киллер никогда не мог сделать этого для него. Бесполезный. Дрим впервые за долгое время выглядел счастливым, а Киллер нет. Нет, вместо этого ему удалось травмировать его ещё больше, втянув в глупую игру, в результате которой принца пытали перед королевским двором. Неудивительно, что они его больше не любили. “Киллер!” — Его голос звучит бодро, выражение его лица проясняется. — “Ты хорошо выглядишь!” Мило, это была шутка. Он искупался и мучительно вернул свою душу в форму голыми гребаными руками. Он вряд ли выглядел хорошо, и по его лицу стекало столько смолы, что только по счастливой случайности он не испачкал свой белый костюм. … Но это всё равно свинья. Да, именно таким он и был. Корнелиус всегда был прав насчет него; он был недостаточно хорош для принцев. “Спасибо”, — сухо ответил он, и это было первое слово, которое он сказал кому-либо из них с тех пор, как принц получил за него шестьдесят один удар плетью, и он не смотрит на близнецов. Они обмениваются обеспокоенными взглядами, и Дрим испытывает свою удачу. “Киллер, ты в порядке?” — Он мягко спрашивает, делая нерешительный шаг к нему, но Киллер просто не реагирует. “Ага”. Он всё ещё не хочет на них смотреть. Он этого не заслуживал. Близнецы выглядят так, словно хотят сказать больше, чтобы действительно убедиться, что с ним всё в порядке, когда дверь в их комнаты открывается, и Кросс осмеливается войти. Его голос низкий и осторожный, как будто он боялся напугать их: “Вы трое готовы идти?” Нет. Киллер хотел заползти обратно в постель и просто лежать в темноте. Киллер стал неуловимой вещью, подобно кролику, который отказывается быть пойманным, и чаще всего он проводил ночи, тупо уставившись в тёмную комнату. Его душа представляла собой пульсирующий беспорядок, такой тусклый, что от него почти не исходил свет. Он так устал, и всё вокруг болело. Принц оглядывает его с головы до ног, но он не косится, как посетители салона, но его губы хмурятся, когда принц действительно смотрит на него. Его душа дрожала, но ему удавалось сохранять спокойствие, насколько это было возможно. Огоньки в глазах принца задерживаются в его душе, как будто он ищет ошибку в своей защите или изъян во взгляде Киллера. Он готовится к тому, что его отвергнут, что над ним будут насмехаться, что его поставят на место, как и должно было быть. Вместо этого Кросс поднимает свои глазницы и нежно смотрит на него. “Ты сегодня прекрасно выглядишь, Киллер”. Он не может поверить принцу, и толстый комок смолы стекает по его подбородку и расплескивается между ног. “Спасибо”, — нараспев произнес он, и он ему не поверил. У него были тёмные мешки под глазницами, а кости были пепельного цвета. По его лицу стекало столько жидкой решимости, что ему приходилось постоянно глотать отвратительную на вкус жидкость, и он чуть не давился каждым глотком. Он ужасно выглядел и чувствовал себя так же, и ему хотелось вернуться в свою тёмную комнату и просто прилечь ненадолго. Кросс задерживает взгляд ещё на мгновение, просто наблюдая за Киллером. Он не двигается, не чувствует себя странно из-за этого, а просто спокойно стоит, принимая пристальный взгляд. Он многого заслуживает. Он заслуживает гораздо худшего. Он чувствует на своей спине взгляды близнецов, горячие и тяжелые, как будто к и без того тяжелому грузу добавляется ещё один. Он просто. Действительно грустный. У него в груди как будто какая-то тяжесть, медленно давящая на грудную клетку. Он уверен, что его кости вот-вот сломаются и превратятся в пыль, и он не уверен, сможет ли он выдержать дополнительный вес их взглядов. Он тяжело сглатывает, чувствует, как пот стекает по затылку, и чувствует, что может сломаться под их пристальным взглядом. Принц первым отводит взгляд, глядя на своих близнецов, они больше не принадлежат Киллеру, и он испытывает облегчение, когда принц отводит от него взгляд. “Хорошо, вы двое знаете, что делать?” — Кросс мягко спрашивает, и Киллер чувствует, как сжимается его душа. У них уже был план? Близнецы кивают, и Киллер знает, что они это сделали. Он ненавидит это. Он ненавидит всё и знает, что он бесполезный защитник. “Я буду держаться поближе к Эпику, когда мы его найдем”, — щебечет Дрим, и выражение его лица проясняется от того, что ему дали такое важное задание. “Я буду вмешиваться в работу Киллера”, — говорит им Найтмер, бросая на Киллера ещё один обеспокоенный взгляд, но он больше не спрашивает, всё ли с ним в порядке. Ещё одна капля смолы стекает по его лицу и капает на их ковер, портя его. Они больше не доверяют ему свою защиту, и, если он не может этого сделать, какой от него прок? Нет, он бесполезен и является обузой, и остальным было бы лучше без него. Кросс кивает и расслабляется. “Хорошо,” — медленно произносит он, и Киллеру кажется, что в его голосе звучит беспокойство. Его плечи слишком напряжены, а лицо нахмурено, но Киллер не может изобразить достаточно эмоций, чтобы по-настоящему беспокоиться. На самом деле его сейчас мало что волнует. “Киллер?” — Его имя произносится так нежно, что он почти пугается, услышав, как его имя произносят с такой осторожностью. — “Пожалуйста, будь рядом со мной или Найтмером этой ночью. Я не доверяю Оксфорду; он слишком похож на моего отца”. Киллер не понимает, что это значит, и его голова раскалывается от истощения и голода, и ему трудно сосредоточиться. “Я думал, они твои союзники?” — Он слышит, как Дрим спрашивает, но его голос звучит откуда-то издалека, как будто Киллер находится под водой. “Так и есть”, — говорит Кросс напряженным голосом, — “но они не были лучшими сторонниками во время войны, и отец Оксфорда оставил свой пост. Из-за его действий чуть не погибла Ториэль, и нашим войскам пришлось отступить обратно в восточный лагерь. Мы потеряли полтора года работы из-за его трусости и отложили возвращение озера Головы Дракона и Туманного Леса на два года”. — Выражение его лица помрачнело. — “Я не его сторонник”. Отлично. Итак, Киллер не только заставил лучшего друга принца пожертвовать собственным телом, подвергнуться обращению как со шлюхой и отказаться от своего первенца, но и сделал это ради улучшения положения того, кого принц ненавидел. Кто-то, чей отец был трусом и оставил часть армии Айронфоллов умирать, получил первенца Эпика. Киллер хочет свернуться в клубок и позволить полу поглотить его целиком. Всю эту боль и ужас он причинил, и ради чего? Минутка веселья? Короткий смешок? Ему не следовало выходить из своей комнаты в тот день, и никто другой не пострадал бы. Во всем виноват он, и он клянется, что чувствует, как его душа разрывается. Он сдерживается одной лишь силой воли и проглатывает черную смолу, наполняющую его рот. “Да, мой принц”, — слабо выдавил он, чувство вины за то, что он натворил тяжелым клубком обволакивает его душу, и это только усугубляет его неудачу. От него разит этим, он пропитан этим, и отец близнецов всё громче звучит у него в голове. Бесполезный. Бесполезный. БЕСПОЛЕЗНЫЙ. … Вот почему тебя никто не любит. Ещё одна капля смолы падает с его подбородка и тяжело шлепается на пол. Его душа взывает о помощи, но никто не пришел. ~ Вечеринка — отстой. Киллер бывал на плохих вечеринках, даже скучных. Ужасных, наполненных кровью и болью. Но эта вечеринка? Она была отстойной. Всё в ней было отстойным, и никто из них не хотел там присутствовать. Весь бальный зал был обставлен с небывалой роскошью, которой Киллер не видел даже в бытность капитаном королевской гвардии в Морской Пене. Это была шикарная вечеринка, призванная продемонстрировать богатство и мощь Айронфоллза, скрытые под тонкой маской прославления Королевы Северных Равнин. Это был приятный жест — устроить ей вечеринку, но Киллер знал, что это чересчур, и где-то Чара скрипел зубами и проглатывал любой едкий комментарий, который он мог бы сделать. Любые насмешки над его отцом были бы утоплены в бокале вина, тем самым подтвердив его часть их сделки. Опять же, в чем-то ещё виноват Киллер — ещё одна жертва, которая была принесена ради спасения принца из-за него. Ещё один долг, который Киллер никогда не сможет вернуть. Он печально вздыхает и изо всех сил старается, чтобы всё это его не беспокоило. Дрим отпустил руку принца в тот момент, когда заметил Эпика. Кросс только что привёл их в главный бальный зал, по близнецу под руку с Киллером, который тихо следовал за ними, отчаянно пытаясь оставаться скрытым за большой фигурой Кросса. Волшебные фонари в бальном зале казались более эффектными, чем обычно, они сверкали в ночи, как звёзды, придавая балу романтическую атмосферу, от которой у придворных захватывало дух. Киллера от этого тошнит. Всего несколько дней назад они приветствовали и смеялись над пытками принца, глумились над слезами Дрима, а теперь смотрели на богатство короля со звёздами в глазах. Они все ублюдки. От этого у Киллера бегут мурашки по коже, гнев сковывает душу. Его ярость недолговечна, и апатичная депрессия снова проникает в его кости. Его душа пытается потерять форму; ей это немного удается, но быстрое движение его руки возвращает её на место. Всё было прекрасно. С ним всё было хорошо. Ему кажется, что он умирает. Он смотрит, как Дрим, одетый в самое красивое грёбаное платье, в котором Киллер его когда-либо видел, плывет к Эпику, как теплый луч солнца. Его улыбка такая яркая, такая широкая, он выглядит таким невероятно счастливым, и Киллеру просто не хватает духу винить Дрима за это. Не в этот раз, больше нет. Он просто не думал, что это будет похоже на… То, что он потеряет его вот так. Шпион, обычно запертый в каком-нибудь тёмном углу или на балке высоко вверху, был вынужден находиться в центре внимания, и даже смотря на его непроницаемое лицо, Киллер знал правду. Он знал, почему Гастер, такой больной ублюдок, настоял на том, чтобы Эпик был сегодня на вечеринке. Было отвратительной игрой втирать им в лицо, что вся власть принадлежит королю, и все они, от принца до его начальника шпионажа и гаремов, должны подчиняться. У их действий были последствия, и сейчас настал их черёд выйти в свет. Последствия, которые привёл в действие сам Киллер. Он чувствует себя дерьмово из-за этого. У Эпика было невыразительное, нейтральное выражение лица, но Киллер мог видеть напряжение в его тусклых огоньках в глазницах. Даже бокал шампанского, который он держал в руке, заиндевел от льда. Всё говорит о том, что Эпик был нездоров и эмоционально расстроен. Признаки того, что, если Киллер мог уловить эти нотки означали, что и Гастер тоже их видит, и король получил бы те страдания, к которым стремился. Во всём виноват Киллер. Бесполезный мальчишка. Водосточная крыса. Жалкая шлюха. Голос Корнелиуса становится громче, и заглушить его становится всё труднее. Толстая капля чёрной смолы стекает по его подбородку, пачкая древесину. Направляясь к начальнику шпионажа, Дрим тихо стучит ботинками по полу, но Эпик не замечает его, пока Дрим не берёт его под руку и крепко не прижимается к нему. Начальник шпионажа не пугается, но бросает на Дрима суровый взгляд, который Дрим встречает самой яркой, лучезарной улыбкой, которую Киллер не видел от него долгое время. Они обмениваются шёпотом какими-то словами, и Эпик бросает тревожные взгляды на Кросса, но Киллера уже запихивают прохладным щупальцем на опустевшее место Дрима рядом с принцем подталкивая у него за спиной. Он немного спотыкается в своих красивых белых туфлях на слишком высоких каблуках, чтобы в них можно было ходить, но Кросс подхватывает его, и он легко прижимается к принцу. Кросс рядом с ним сильный и непоколебимый, его тело горячее и настоящее, и это первый контакт, который у него был за всё время, сколько он себя помнит. Он не понимает, почему его глазницы покалывает от горячих, смущающих слёз, и ему приходится глотать ещё больше густой решимости, которая вытекает из его черепа. Никто этого не замечает — они никогда не замечают — по крайней мере, когда все смотрят на Дрима и Эпика. Они всё ещё говорят приглушенными голосами, и Дрим с самодовольством, рождённым королевской семьей, имеет наглость украсть бокал вина Эпика. Он делает большой глоток из бокала, широко улыбаясь суровому, раздраженному шпиону. Дрима, похоже, это не особо волнует, и он игриво делает ещё один глоток, прежде чем вернуть хрустальный бокал начальнику шпионажа. Они составляют красивую пару, с болью осознает Киллер. Они хорошо смотрятся вместе, так же, как Найтмер с Кроссом, и это только усугубляет тот факт, что Киллеру здесь не место. Он всегда был и всегда будет лишним. Жалкий сирота. Это было одним из любимых оскорблений Корнелиуса в его адрес, но Киллер не был уверен, что он был сиротой. Только то, что его родители бросили его. Он вздрагивает, когда они начинают двигаться. У него нет сил даже злиться на себя из-за этого, зная, что он сбивается с пути и не полностью осознает своё окружение, и его скорее подтягивают, чем поощряют, к Эпику и Дриму, чтобы он присоединился к ним. Он даже не понял, что Кросс отпустил Найтмера и двинулся вперёд, чтобы выпить свой бокал шампанского, и Найтмер, всегда преданный, всегда исполнительный, последовал за ним, не нуждаясь в том, чтобы его держали за руку. Это только показывает, насколько жалким стал Киллер, что его приходилось вести, как слабоумного ребёнка, который мог затеряться в толпе. Кросс держит его крепко, почти неподатливо, а мягкий облегающий костюм никак не защищает его от синяков, которые могли бы расцвести при подобном обращении. Киллер не винит Кросса за то, что тот так держал его. У Киллера был острый язык, он рисковал сбежать и не сделал ничего, чтобы доказать, что он был кем угодно, только не обузой, с тех пор как попал сюда. Он не возражал, когда с ним грубо обращались и пихали повсюду, как считали нужным другие. Это было то, чего он заслуживал. Они почти добрались до Эпика и Дрима, Киллер позволяет Кроссу провести его через бальный зал, когда Гастер внезапно оказывается рядом со шпионом, и Киллер чувствует, как у него холодеет внутри. Страх душит его, дыхание сбивается, и он чувствует холод до кончиков пальцев. Это такая смена настроения, что Найтмер бросает на него острый взгляд, прежде чем Киллер успевает его сдержать, и всё в Киллере кричит, чтобы он бежал. Он распознает жестокость, когда видит её, и нет никого более жестокого, чем Король Айронфоллов. Его улыбка яркая и проницательная, а огоньки в глазах сверкают, как у охотящегося хищника. Он чувствовал запах крови в воде, и Киллер знал, что Гастеру это нравится. Как кошка, играющая со своей добычей перед тем, как нанести смертельный удар. Хватка Кросса становится крепче, и он подтягивает Киллера вплотную к себе. “Эпик”, — Гастер воркует его имя, и начальник шпионажа застывает рядом с ним. — “Так мило с твоей стороны присоединиться к нам сегодня вечером. Я знаю, что подобные вечеринки тебе не по душе, но эта...” — Он смотрит на королеву Бисарию и короля Оксфорда, стоящих рядом с ним, и усмехается. — “Важно для наших почетных гостей”. Король и Королева именно такие, какими их представлял Киллер; высокие, громоздкие, коровоподобные монстры с толстыми тяжелыми шкурами, которые были чуть выше даже Кросса. Когда-то их называли минотаврами, но с тех пор в течение последних нескольких лет этот термин начал вызывать отвращение. Королева была лишь немного ниже своего мужа, с более широкими мускулистыми бёдрами и тяжёлой грудью, в то время как её муж был немного круглее в талии. Немного мягче и значительно старше её. Его морда уже поседела. Он одарил Эпика самым непристойным взглядом, который Киллер когда-либо видел, чтобы кто-то осмеливался нацеливать на начальника шпионажа. Эпик отказался признавать его и вместо этого уставился на Гастера, его лицо было бледным и напряженным. “Я рад посетить любое мероприятие по вашей просьбе, мой король”, — говорит ему Эпик роботизированным тоном, который звучит странно даже для ушей Киллера. Улыбка Гастера становится шире, он практически обнажает зубы перед начальником шпионажа, его голос переходит в мягкое воркование, когда он говорит: “Да, конечно, и я уверен, что ты помнишь королеву Бисарию. Она всегда была так благодарна тебе за помощь в решении её проблемы.” Эпик так сильно сжимает челюсти, что Киллер может видеть, как на его челюсти пульсирует магия, но даже тогда его голос остается ровным и вялым. “Да”. — Его голос едва громче шепота. — “Я помню”. Киллер понятия не имеет, как он может стоять на ногах, когда находится не более чем в футе от монстра, который явно причинил ему такую глубокую боль. Тем не менее, королева Бисария, похоже, этого не заметила, и Киллер не уверен, то ли ей было всё равно, то ли она просто никогда не видела улыбки Эпика. Киллер может только надеяться, что её сияющая улыбка была порождена её невежеством и что она не знала, что Эпик выглядел так, словно его окунули ногами в кислоту. В конце концов, если бы она только когда-нибудь видела его мрачным и холодным, она бы никогда не узнала, как выглядел Эпик, когда он искренне улыбался. Киллер перестал видеть эту улыбку в тот момент, когда Эпик предложил ей себя, чтобы спасти Кросса на два дня. Киллер хочет сжаться в маленький комочек и позволить земле поглотить его, но он совершенно беспомощен, кроме как наблюдать за происходящим крушением. “О да!” — Радостно говорит она. — “Эпик был таким добрым, настоящим джентльменом во всём, и я никогда не смогу поблагодарить его за его вклад в работу”. Она смотрит на Эпика так, словно он повесил для неё звёзды и луну, и с таким благоговением, как будто она никогда не встречала кого-то настолько самоотверженного, чтобы просто помочь ей. Она смотрела на него с уважением, всё это время лицо Эпика бледнело от огорчения, а странный фиолетовый глаз, которым он сверкнул, приобрел уродливый цвет. Это видели все, кроме бизона, и Гастер не мог выглядеть более довольным — и Киллер знает, знает, что она понятия не имеет. Она понятия не имеет, что она с ним сделала, или как она причинила ему боль, или даже о том, что она вообще причинила вред Эпику. Она понятия не имеет, что это было принуждение и что она изнасиловала его. Киллер проглатывает очередной комок ядовитой желчи и крепче сжимает Кросса. “Мне было приятно обслужить вас”, — тихо сказал Эпик, его монотонный голос едва слышался. Король Оксфорд бросает на него кислый взгляд, но королева Бисария светлеет, болезненно нежно глядя на Эпика. Скрежет стекла перед тем, как оно взорвалось, пугает Киллера, он испугался уже во второй раз, так как это происходит прямо рядом с ним. Кросс отряхивает промокшую руку, разбитый хрусталь валяется у его ног, и он одарил бизона самым холодным и злобным взглядом, на который только был способен. Его глаза горят ярко и сердито, а рот Кросса искривлен в оскале. Его глаза сосредоточены на Оксфорде с таким сильным презрением, что Киллер мог ощутить его на вкус. Это горькая обида, которая заставила Оксфорда нервно переступить с ноги на ногу и постучать копытом по земле, и теперь перед ними военачальник, принц демонов, у которого Киллер внезапно обвился вокруг талии. Выражение лица Бисарии начинает падать, когда Найтмер делает низкий вежливый реверанс, его голос звучит низко и мягко, и Киллеру не нравится, что он научился этому в гостиной Темпо. Чтобы казаться маленьким и мягким, когда он был рожден для лидерства. Он был создан выделяться, а не вписываться. “Приносим свои извинения”, — вежливо сказал Найтмер Бисарии. — “Хрусталь часто не в состоянии выдержать силу нашего принца. Извините нас, всего на минутку”. Всё происходит так быстро. В один момент Кросс крепко держит его, сердито глядя на гостей короля, в следующий Найтмер берет Кросса за руку и уводит привести себя в порядок. Принц отпускает Киллера, и Найтмер оставляет его позади. Он всегда был тем, кто оставался позади. Его бросали так много раз. Брошенный, оставленный позади, всегда тот, чья душа была раздавлена отвержением и одиночеством. Они оставляют его позади, ни разу не оглянувшись, оставляя его на произвол судьбы королю, который наводил на него ужас и который продал бы его, если бы это означало улучшение всего остального. Киллер совершает удачный побег. Он отвешивает быстрый поклон, отказываясь встречаться взглядом с Гастером, его пробормотанные извинения, вероятно, остались неуслышанными, и позже он, скорее всего, получит взбучку за свою грубость. Или, по крайней мере, так было бы у Темпо. Никто его не останавливает, никто с ним не разговаривает, и только глаза и самодовольное выражение лица Гастера преследуют его, когда он убегает. У него начинает болеть грудь, он чувствует стеснение в груди, и у него начинает кружиться голова. Киллер убегает, найдя единственное тихое место в бальном зале. Воздух на балконе прохладнее, чем внутри, но даже тогда Киллер не может отдышаться. Ему трудно дышать, всё его тело словно охвачено огнём, а душа начинает распадаться. Его рука дрожит, ладонь вспотела, когда он тянется к пульсирующей душе, которая не перестает звать на помощь, которая никогда не приходит, и крепко обхватывает её рукой. Он сжимается изо всех сил, заставляя свою душу вернуться в форму, и раскаленная добела боль потрясает его хрупкий разум. Это похоже на удар лошади в живот, и шок настолько сильный, что он заставляет его сделать грубый, неровный вдох. Всё причиняет боль, всё горит, и эмоции душат его. Слёзы наворачиваются на глаза, он расстроен, одинок и причиняет непостижимую боль. Почему он всегда оставался один? Почему никто не мог просто... Полюбить его? Что он сделал, чтобы все бросили его? Он снова сжимает свою душу, сильно сминая её в руке, как будто пытается выжать из неё всё до последней капли эмоций, и он не прекращает сжимать, пока не перестает чувствовать всё так сильно. На этот раз он не смог уговорить или выдавить все свои эмоции, его глупая душа отказывалась перестать чувствовать, но боли было достаточно, чтобы заглушить эмоциональную обиду до терпимого уровня. Тяжело дыша ночным воздухом, Киллер прячется в тени, обнимая свою душу, пытаясь дышать. Всё ещё болит, и он проглатывает ещё один ядовитый комок смолы, от которого у него сводит желудок. Он был жалок, и неудивительно, что все его бросили. Опускаясь на каменный пол, он сворачивается в маленький комочек, прячась в тени, насколько это возможно, скрытый даже длинными пальцами луны, убедившись, что найти его снова будет невозможно. Ему всегда нравилась луна; она так долго была его единственным другом, но теперь Киллер прячется даже от неё, тихо сворачиваясь в тугой клубок, чтобы обезопасить себя. Киллер прячется от неё тоже. Он пытается дышать и пытается вспомнить дыхательные упражнения, которым Кросс научил Даста, но каждый вдох получается болезненно прерывистым, поскольку он давится слезами и чёрной смолой, которая не перестает капать. У него кружится голова, болит всё тело, и он просто хочет домой. Звук приближающихся шагов не внушает ему особой надежды; в конце концов, никто не стал бы его искать. Никто бы за ним не пришёл. Неудивительно, когда мимо него проносится крупное тело, почти добегающее до выступа балкона, и это крупное тело сгибается в талии, чтобы его вырвало через парапет. Киллер прикрывает рот рукой, чтобы заглушить издаваемые им звуки, маскируя свои страдания, делая себя как можно меньше. Сокрушая свою душу, чтобы подавить всё, чтобы даже Найтмер не смог его найти. Фигуру снова вырвало, рвота была такой сильной, что он поднялся на кончики коричневых ботинок, а его руки вцепились в каменную стену с такой силой, что на землю посыпались щепки. “Эпик?” — Неуверенный голос Дрима зовёт от двери на балкон, его худое тело окружено ореолом света, он похож на какого-то бога, который предлагает убежище этим бедным несчастным душам. Но Дрим смотрел только на Эпика. Киллер становится невероятно маленьким, когда Дрим бесшумно пересекает пространство между ними, даже его каблуки не стучат по камню. “Эпик?” — Дрим зовёт снова, его голос взволнованный и тихий. — “Ты в порядке?” Эпик сплёвывает, пытаясь очистить своё нёбо от мерзкого привкуса испорченной магии, и его голос хрипит, когда он говорит: “Я не могу этого сделать”. Вероятно, было не так уж много такого, чего Эпик не смог бы сделать. Он побывал на войне; он был так молод, когда ушёл на неё. На самом деле настолько молод, что, когда Киллеру было столько же лет, он был занят погоней за Найтмером. Он превысил свои полномочия, флиртуя с принцем, когда Кросс и Эпик были в отъезде, ведя войну. Эпик руководил бы защитой королевской семьи, казнил бы предателей, руководил и осуществлял покушения, и всё это он делал бы с улыбкой на лице и шуткой на языке. И всё же, теперь он был вынужден сделать то, что он не мог сделать, из-за Киллера. “Всё в порядке”, — мягко говорит Дрим, подходя и становясь рядом с Эпиком. Дрим осторожно тянется к нему, кладёт руку на спину начальника шпионажа, чтобы втирать медленные, тугие круги в его позвоночник. — “Всё будет хорошо, Эпик”. “Я не могу”, — хрипит он, и именно благодаря Киллер они нашли его точку перелома, и от чувства вины у него раскалывается голова. “Я не могу танцевать с ней. Я не могу. Я не хочу, чтобы она прикасалась ко мне. Я не могу”, — слабо бормочет он, прислоняясь головой к холодной каменной стене. Его руки крепко сжимают камень, по телу Эпика пробегает мелкая дрожь. Киллер понимает, что он чувствует, и испытывает отвращение к самому себе из-за того, что стал причиной этого. Он стал причиной того, что это произошло, и теперь Эпик пострадал из-за него. Он страдал из-за того, что не сказал Бисарии, что то, что они сделали, не было согласованным. Что её обманули, заставив думать, что это было так, и она никогда не узнает, какого ужаса стоило родить ей ребёнка, которого она носила. Она никогда не узнает, ради чего Эпик это сделал, и она всегда будет считать его своим героем. Она всегда будет высоко отзываться о нём и почитать его превыше всех остальных. Она пела ему дифирамбы, в то время как Эпик, как ожидалось, должен был страдать молча. Чувство вины за то, что это дело рук Киллера, почти заставляет его душу сдвинуться, и только его железная хватка удерживает её на месте. Дрим тяжело сглатывает, и его пальцы впиваются в мягкую рубашку Эпика. “Что ж”, — медленно произносит Дрим, — “Ты прав, ты не можешь танцевать с ней. Ты обещал потанцевать со мной, помнишь?” Большой череп Эпика приподнимается, и он смотрит на Дрима с нескрываемым шоком, как будто никогда не ожидал, что кто-то из них вступится за него.  “Что?” “Ты обещал потанцевать со мной”, — говорит снова Дрим, как ни в чем небывало, теперь уверенный в своих словах. — “Помнишь?” Эпик бледен и холоден, и этот странный фиолетовый огонёк в его глазах на мгновение ярко вспыхивает, прежде чем снова раствориться в темноте его черепа. “Помнишь?” — Снова говорит Дрим, медленно кивая головой и бросая на Эпика многозначительный взгляд. “Верно”, — медленно произносит Эпик, его слова звучат потрясенно и неуверенно, прежде чем он берет себя в руки. — “Ты прав, я действительно обещал тебе”. “А ты человек слова, Эпик”, — говорит ему Дрим с таким болезненно нежным и добрым выражением лица, и Киллер вспоминает, когда Дрим смотрел на него так. — “Итак, ты пойдешь потанцевать со мной?” С трудом сглатывая, Эпик кивает. Он выпрямляется, вытирая вспотевший лоб рукавом рубашки, и кивает Дриму. “Да. Я так и сделаю. В конце концов, я обещал.” Кивая, Дрим мягко улыбается и медленно обнимает Эпика за плечи. По его мягкому настоянию Дрим затаскивает Эпика пройти обратно внутрь — было забавно видеть, как Дрим, такой крошечный и гибкий рядом с массивным телом Эпика, загоняет Эпика туда, куда ему нужно. Тем не менее, Киллер ни в чем не видит юмора, и больно смотреть, как Дрим уводит его прочь, обратно в тепло и безопасность бального зала. Он оставляет Киллера одного снаружи, его сердце разбито и причиняет боль. Прохладный воздух целует его в щёку, и пение сверчков не приносит ему утешения, и Киллер остается на коленях в темноте дольше, чем ему кажется. Больше никто не выходит на балкон, и никто не ищет его. Каким-то образом он поднимается на ноги, шатаясь, как новорожденный оленёнок, и так же нетвердо. Ему приходится опереться на стену, чтобы удержаться на ногах, и он идёт по прохладной каменной стене обратно к дверям. Он не знает, зачем ему нужно заглядывать внутрь. Как будто ему нужно подтвердить то, что он всегда считал правдой. Что его больше не любили. Он больше не нужен. Что его заменили, и никому не нужно было видеть его снова. Или, может быть, ему просто нужно было немного помучить себя — покаяться за то, что он сделал. Он медленно возвращается в бальный зал, заглядывает внутрь и тут же жалеет, что сделал это. Он чувствует, как его сердце в последний раз разбивается, в последний раз, когда оно может это вынести, и его рот снова начинает дрожать от удушающих эмоций. Дрим на танцполе с Эпиком, счастливые улыбаются. Даже шпион выглядит счастливее, по крайней мере, спокойнее, когда кружит Дрима. Визгливый смех Дрима разносится над залом, и это похоже на последний гвоздь в крышку гроба его души, и душа начинает таять у него между пальцами. Найтмер находится в другом конце комнаты, всё ещё помогая Кроссу вытирать шампанское и убирать осколки стекла с его руки и наруча, но выражение лица Найтмера заводит его. Он улыбается. Яркая, теплая и такая невероятно счастливая улыбка. Киллер не уверен, что Найтмер когда-либо смотрел на него так. Он не уверен, что кто-либо когда-либо смотрел на Киллера с таким удовольствием. Одиночество мучает его в последний раз, и у него перехватывает горло от осознания того, что он был таким нежеланным. Что он подвел всех и вся, что когда-либо любил, и они по праву оставили его позади. Он даже успокоил принца, смягчил свирепый нрав Кросса, и принц даже смотрел на Найтмера с той же нежной привязанностью и улыбкой. Они созданы друг для друга, понимает Киллер. Два принца, счастливые в объятиях друг друга, и они были созданы друг для друга. Не с Киллером, никогда не с Киллером. “Они выглядят счастливыми вместе, не так ли?” — Киллер больше не способен пугаться, и когда он слышит голос Гастера, страх заставляет его дрожать, и он втягивает плечи. “Да”, — прошептал он, боясь привлечь к себе внимание, боясь проявить неуважение и снова навлечь гнев короля. — “Они созданы”. Гастер удовлетворенно напевает: “Скажи мне, Киллер, кто-нибудь когда-нибудь смотрел на тебя так нежно, так счастливо?” Киллер не думал, что сможет почувствовать ещё больше боли, но признать это вслух было всё равно, что, если бы кто-то выпотрошил его. Его душа вращается струнами в его руках, и он едва может выдавить прерывистый шепот: “Нет”. Гастер снова напевает, а затем тихо говорит: “Тогда знай своё место. Если ты когда-нибудь снова заставишь Лаванду плакать, я позабочусь о том, чтобы кнут силовика почувствовал Найтмер. Он мне нравится, но, чтобы ты понял, я позабочусь о его страданиях. Ты уяснил?” Киллер дрожит, чувствуя тошноту в животе и основательный страх, и кивает. “Да, Ваше Величество”. “Хорошо”, — усмехается Гастер, его голос переходит в резкое рычание, прежде чем смягчается, когда он переводит взгляд на своего сына с Найтмера и Дрима с Эпиком. — “Они нашли способ быть счастливыми здесь, с тобой или без тебя. Они нашли способ быть счастливыми вопреки тебе”. — Он пронзает Киллера суровым взглядом. — “Я бы посоветовал и тебе найти способ выжить”. Ещё одна крупная капля решимости скатилась по его щеке и упала на пол. “Да, Ваше Величество”, — прошептал он. Тем не менее, Гастер уже ушёл развлекать гостей своей вечеринки и оставил Киллера тонуть в одиночестве. Яркий свет в зале был слишком резким, толпа слишком плотной, и все стояли слишком близко. Всего этого слишком много, и Киллер, пошатываясь, возвращается в свой тёмный угол, снова позволяя ногам подкашиваться. В прохладном летнем воздухе, один на балконе, Киллер распадается на части. Он прерывисто рыдает, закрыв лицо руками, никогда не чувствовал себя более одиноким, чем сейчас, и знает, что никто за ним не придёт. Тихо, он чувствует, как его сердце разбивается в последний раз, и когда его душа тает между пальцами, он не уверен, сможет ли вернуть ей форму снова. Киллер с разбитым сердцем рыдает и знает, что никогда не сможет сделать их такими счастливыми, как Кросс. Обиженный, охваченный отчаянием, Киллер наконец сдаётся. Он делает то, чего никогда не думал, что сделает, и сдается. ~ Остальная часть вечеринки прошла как в тумане, и Киллер мало что запомнил. В какой-то момент Кросс нашёл его, но как долго спустя, Киллер не знал, и он провёл остаток ночи, прижимаясь к боку принца, возвращая душу в форму в тот момент, когда она пошатывалась, и не обращая внимания ни на что вокруг. Он оставался таким до конца, не зная и не заботясь о том, видели ли его другие, пока Кросс тихо не уговорил их вернуться в их комнату. Всё это было красочным размытым движением, похожим на калейдоскоп, от которого у Киллера заболел живот. Он очень мало помнит об остальной части вечеринки или о том, как они возвращались в свои комнаты. Он помнит, как Дрим весело болтал, может быть, немного пьяно, помнит, как Эпик был таким хорошим танцором, и что их начальник шпионажа был таким милым. Он помнит, как Найтмер пригласил его сегодня переночевать с ними в постели Кросса, и он сказал Найтмеру отвалить. Он помнит, как оттолкнулся от Кросса, прошипев, чтобы тот больше не прикасался к нему, его УР пузырился и разжигал остатки его гнева, и он ворвался в свою часть комнаты. Он помнит последовавшую за этим тягостную тишину, то, что никто не пришёл за ним, а остальные остались по ту сторону стены, где находился Кросс. Он помнит звук поворачиваемого замка, громкий и почему-то такой окончательный, когда он отделился от остальных. Он помнит, как взял мягкую подушку, набитую пухом, и ему было всё равно, когда он уткнулся грязным лицом в дорогую ткань и закричал. Он помнит ощущение, когда его когти погружались в ткань, разрывая её на части. Из подушки вылетели перья, некоторые прилипли к жидкой ненависти на его лице, но лучше ему от этого не стало. Он тяжело дышал, один в красивом наряде, который ему не следовало носить, в комнате, в которой ему не следовало находиться. Ему не следовало уходить от Темпо. Его руки дрожат, дыхание вырывается неровными, наполненными яростью вздохами, и ещё больше решимости вытекает из его глазниц. Жидкость вытекла из уголка его рта, выплескиваясь на пол. Он чувствует, как что-то внутри него обрывается, но на этот раз ему всё равно. Он не пытается удержать свою душу в целости, не утруждает себя тем, чтобы вернуть ей форму, просто слушает громкий хлопок, хлопок, хлопок, и позволяет остаткам своей ярости наполнить его. Вызывая нож, он отрывистым, ломаным движением поворачивает голову к дивану и принимается за его демонтаж. Разрушение не делает ничего, чтобы заполнить болезненную пустоту, которую оставили после себя его любовники, тем не менее, с воплем Киллер начинает крушить их комнату. ~ Вздохнув, Кросс быстрым шагом проходит по залам замка. Скоро должен быть подан завтрак, и он хочет вернуться, чтобы поесть с гаремом. Он хочет поговорить с остальными о Киллере, чтобы придумать для него какой-то план. Они должны были сделать что-то для него, прежде чем он сделает что-то, что они не смогут скрыть или забрать обратно. Вечеринка накануне вечером прошла так хорошо, как Кросс и мог надеяться. Киллер сделал всё возможное, чтобы сохранить всё вместе, но пропал, когда Кросс разбил хрусталь, когда его разозлили слова отца об Эпике. Они с Найтмером отчаянно искали его, и Кросс нашёл его прячущимся в тёмном углу на одном из балконов. Кросс чуть не промахнулся мимо него, свернувшегося в маленький комочек, поскольку тот прятался в тени. Он выглядел хуже, чем когда Кросс впервые увидел его в этот день, и он провёл остаток ночи, прижимая Киллера к себе, и тот отказывался отпускать, что бы ни случилось. Эпик танцевал с Найтмером, когда у Дрима начали болеть ноги, так что Кросс мог держать Киллера рядом с собой, и остаток ночи тот совершенно не реагировал. Он несколько раз ловил на себе самодовольные взгляды своего отца, и Кросс держал Киллера так близко, как только мог. Он крепко держал руки над своей душой остаток ночи, и никакие уговоры не заставили Киллера отпустить её. Он оставался в защитной позе до конца ночи, пока Кросс не отвёл их всех обратно в их комнаты. Это был первый раз, когда Киллер заговорил с ними ближе к вечеру, сказав Найтмеру отвалить, а Кроссу не прикасаться к нему, прежде чем он заперся по ту сторону двери от гарема. Всё трое ошеломленно смотрели вслед Киллеру, молча приходя в себя, прежде чем Дрим просто разрыдался. Найтмер выглядел ненамного лучше, но он был бы менее шокирован, если бы Киллер дал ему пощечину. Звук закрывающегося замка был громким, как выстрел из бластера, финальные слова «оставьте меня к чёрту в покое» от Киллера за этот день. Кроссу потребовалось так много времени, чтобы успокоить Дрима и Найтмера настолько, чтобы они уснули и дали Киллеру немного времени, чтобы успокоиться. Он не зря потратил время на то, чтобы остальные могли спать спокойно, свернувшись калачиком в объятиях Кросса и в его постели с Дастом и Хоррором, где все они были в безопасности. Они могли бы быть спокойны здесь, и это помогло бы им подготовиться к тому, что будет дальше. Им нужно поговорить с Киллером. Это должен был быть болезненный, сердитый разговор, но это должно было произойти, и это должно было произойти сегодня. Киллер колебался, и Кросс дал ему как можно больше пространства, чтобы успокоиться, но это явно не сработало. Он набросился на других и причинил им боль, и не справлялся со своей новой участью в жизни так же хорошо, как другие. Они должны были что-то сделать. Они должны были сделать это что-то до того, как Киллер навредит себе или кому-то ещё, или, что ещё хуже, по-настоящему навлечет на себя гнев короля. Он не мог, не хотел видеть, как Киллера тащат в подземелье, где ему причиняют вред ради нездорового развлечения его отца. Они должны были остановить это, прежде чем Киллер сделает что-то, что окончательно подтолкнет Гастера к более серьёзному подходу к борьбе с ним. Кросс не знал, что делать, но просто знал, что нужно что-то предпринять, прежде чем Киллер окажется в руках палача. Им нужен был план. Что-нибудь, что поможет Киллеру успокоиться, поговорить с другими и преодолеть эту странную пропасть, разделившую их. Они могли бы помочь Киллеру, если бы он просто позволил им. Кросс решительно набирает темп. Он тщательно и долго принимал душ, переоделся в один из своих более удобных нарядов, чтобы не болела спина, но обнаружил, что один из его более тяжёлых плащей всё ещё можно закрепить на плечах таким образом, чтобы он не мешал ему. Дополнительный вес и объемность обеспечили уровень комфорта, о котором он не подозревал, пока не получил его обратно, и, если уж на то пошло, он мог использовать плащ, чтобы завернуть Киллера, если понадобится. Всё, что ему было нужно, чтобы следующий разговор прошёл как можно более гладко. Всё, что было нужно, чтобы Киллер почувствовал себя комфортно. Даже если это означало, что Кроссу пришлось бы покинуть свою комнату на день, чего бы это ни стоило. Всё, что нужно Киллеру. Как только Киллер вернулся к остальным, Кросс обратился бы к Эпику и относился к его ране как к любой другой своей. Спешащий в свою комнату, готовый позавтракать с остальными и придумать план, Кросс останавливается, когда проходит через прихожую, и сразу же хмурится. Члены гарема столпились у двери, каждый выглядит растерянным и расстроенным, их завтрак остывает на столе. Найтмер прижимается лбом к двери, его щупальца извиваются позади него, и он громко умоляет Киллера открыть дверь. Хоррор превосходит Найтмер, его тяжелый кулак колотит в дверь, крича, чтобы Киллер открыл им дверь. Они оба стоят в толстой луже смолы, которая вытекает из-под щели, пачкая ковёр. Жидкость настолько густая, что, даже впитываясь в шерсть, она всё ещё остаётся жидкой, и Кросс чувствует, как сжимается его сердце. “Киллер, пожалуйста”. — Голос Найтмера срывается, когда он умоляет. — “Пожалуйста, открой дверь”. От страха у Кросса сжимается живот, и он чувствует, как по затылку стекает холодный пот. Даст и Дрим стоят позади, крепко держась друг за друга, а Дрим крепко зажимает рот рукой, всхлипывая. Они оба дрожат, уставившись на дверь и лужу, в которой стоят Найтмер и Хоррор, со страхом, которого Кросс давно от них не видел. У Кросса сводит живот. “Что происходит?” — Спрашивает он твёрдым и громким голосом, и четыре расстроенных лица поворачиваются, чтобы посмотреть на него. Все четверо растворяются в облегченном страхе, и рыдания вырываются из Дрима. Оттолкнувшись от двери, Найтмер вытирает глазницу, не утруждая себя тем, чтобы скрыть, что он плакал, и бросается к Кроссу. “Слава ангелу, что ты здесь”. — Его голос твёрд, несмотря на страдание, написанное на его лице. — “Киллер заперся в наших комнатах и,” — он опускает взгляд на жидкую ненависть, растекшуюся по полу, — “и что-то не так. Он запер и забаррикадировал и эту дверь, и дверь из коридора. Хоррор не может прорваться”. Голос Найтмера прерывается, в то время как лицо Хоррора омрачается от стыда, а глаза наполняются слезами. “Даст взобрался на стену между нашими балконами”, — продолжает Найтмер, таща Кросса за собой, чтобы встать напротив двери, которая отделяла их от Киллера. “Даст сделал что?” — Кросс встревоженно огрызается, но никто из них не выглядит обеспокоенным, и Найтмер обхватывает его, толкая на позицию. “Но Киллер ещё и балконные двери забаррикадировал. Мы не можем войти!” — Похоже, что он начинает паниковать и борется со всем, что у него есть, чтобы сохранить спокойствие. — “Мы не можем войти, и Киллер нуждается в нас, прямо сейчас”. Он смотрит на лужу у края двери, и его лицо бледнеет. “Но ты можешь. Ты можешь взломать дверь и впустить нас.” — Глядя на Кросса, свет в глазах Найтмера блестящий и грязный, и Кросс никогда не помнит, чтобы видел его таким расстроенным. Даже когда его охватила ярость на рынке. “Пожалуйста, Кросс”, — взмолился он, и Кросс нежно обхватил ладонями его лицо. Смахивая слезу, Кросс пытается утешить его. “Хорошо. Всё в порядке, я зайду внутрь и найду его”, — обещает он, и Найтмер обвисает под его рукой. “Спасибо”, — он практически рыдает, его руки дрожат, когда он хватает Кросса, чтобы удержаться на ногах. — “Спасибо”, — снова бормочет он, позволяя притянуть себя в крепкие объятия, удерживая, когда у него дрожат колени. Кросс держит его, пока Хоррор нежно не заключает Найтмера в свои объятия, и все они отступают. Их взгляды прикованы к двери, и они ожидают, что их могущественный, свирепый принц нападёт на неё, сломает. Впустит их. Но. Кросс не хочет, чтобы они видели Киллера, если он… Только не так, по крайней мере без предупреждения. Сначала ему нужно было проверить, чтобы убедиться, что они не будут травмированы, увидев… Если он… Чувство вины тяжело давит Кроссу на сердце, и он ненавидит предавать их подобным образом, но сначала ему нужно действовать одному. “Мне жаль”, — шепчет он, виновато глядя на каждого из них. Когда они в замешательстве оглядываются на него, Даст говорит тихо, его голос полон боли. “За что простить?” Но Кросс уже использовал короткий путь. Его магия проникает сквозь время и пространство, перемещаясь из одного места в другое, соскальзывая в пустоту и появляясь снова по ту сторону двери. Он поклялся, что никогда не телепортируется в их пространство, но Киллер нуждался в нём больше, и его потребности прямо сейчас превосходили подобное обещание. Он рад, что оставил остальных позади, и его желудок сжимается, когда он осматривает помещения гарема. Они были полностью систематически уничтожены. Ни одна поверхность не осталась нетронутой; диваны и подушки были разорваны, у мраморных колонн не хватало массивных кусков, а из них торчали ярко-красные, кости, отражающие ярость их владельца. Флаги были сорваны со стены, драпировка разорвана в клочья, а занавески сожжены. Ковёр был разорван в некоторых местах, камин разбит, как будто кто-то поднёс к нему что-то большое и тяжёлое. Ни один предмет мебели не остался целым, а стекло покрывало ковёр тонким слоем блёсток. Свежие цветы, которые так любил Дрим, были сорваны со стен и их вазы разбиты вдребезги, а все двери были забаррикадированы тяжелой мебелью. На многих поверхностях были чёрные пятна, и повсюду были темнеющие отпечатки рук. Даже на письменном столе, который был передвинут, чтобы заблокировать дверь в его комнату, под ним была лужа жидкой ненависти, и чёткий отпечаток руки там, где Киллер приподнялся после того, как его вырвало. Ни одна поверхность не осталась нетронутой, и даже его красивые белые туфли каким-то образом были воткнуты в стены. С трудом сглотнув, Кросс делает вдох и сдерживает своё беспокойство. Прямо сейчас ему нужно найти Киллера и сосредоточиться только на этом. Он не мертв. Нет, Кросс отказывается в это верить, это не так. С другой стороны, снова раздается стук в дверь, и Кросс слышит, как в ответ раздаются пронзительные крики Найтмера, требующего, чтобы Кросс впустил их. Но он этого не сделает, пока не найдет Киллера и не вернёт его к остальным живым. Это то, с чем Кросс пока смирится. Просто. Живым. Кросс игнорирует жалобные крики Найтмера и сосредотачивается на поиске того, кто нуждается в нём больше всего. “Киллер?” — Он зовет, но в комнате остается устрашающе тихо, и стекло хрустит под его ногами при каждом шаге. — “Киллер, где ты?” Он осторожно переступает через обломки, в том числе что-то, что выглядит так, будто его вытащили и выбросили из одной из спален. На одеяле остались следы когтей, и ничто не уцелело от уничтожения Киллера. Тяжело сглотнув, Кросс медленно углубляется в комнаты. “Киллер?” — Он зовет, но ответа нет, и он осторожно приближается к комнате Киллера. Дверь была почти сорвана с петель, и когда Кросс, наконец, взломал её, он был встревожен, увидев, что комната Киллера подверглась тому же обращению, что и их общие помещения. Кровать и комод были сломаны и не подлежали ремонту. Набор для вырезания, который достался от Кросса, был разбросан по полу, но маленькие ножи были воткнуты в столбики его кровати. Ему даже удалось сорвать дверцы шкафа с петель, но одежда внутри осталась нетронутой. Больше разрушений, но нет Киллера. Он прошёл через холл в комнату Даста и обнаружил почти то же самое. Только разрушения и чёрную рвотную смолу, но никакого Киллера. То же самое было в комнатах Дрима и Хоррора, и по-прежнему ничего. Страх начинает скручиваться в животе Кросса, заставляя его чувствовать тяжесть, когда он врывается в комнату Найтмера, только чтобы обнаружить, что она тоже пуста. Киллера нет, только ещё больше разрушений. Его нигде не было видно. Ни одежды, ни пыли, ни тела; Кросс знает, что он всё ещё должен быть где-то здесь. “Киллер!” — Он выкрикивает имя своего своенравного друга по гарему, беспокойство начинает перерастать в панику и гнев, и слова выходят злее, чем он хотел. “Киллер!” — Снова зовёт он, стараясь на этот раз говорить мягче. — “Всё в порядке, выходи сейчас же”. Если ему придётся обыскать эту комнату сверху донизу, чтобы найти его, он это сделает. Он рискнёт получить ножевое ранение, если это означает найти Киллера, чего бы это ни стоило, чтобы вернуть его к Найтмеру и остальным. “Киллер, ты...” — он делает паузу, собираясь покинуть комнату Найтмера. Что-то яркое мелькает на краю глаза, когда он собирается уходить. Это возвращает его внимание к кровати Найтмера, но золотая вещь была там и исчезла, когда он действительно заглянул в комнату, а Кросс уставился на кровать Найтмера. Его душа колотится, он чувствует холод и тошноту, но что-то тянет его душу заглянуть сюда. Он смотрит на кровать, по-настоящему смотрит, и знает, что эта комната чем-то отличается от остальных. Сначала он этого не заметил, пока не собрался уходить, и его внимание привлекла кровать. Она такая же сломанная, так же разбитая, но она единственная, у которой нет одеяла. Кросс смотрит на неё ещё мгновение, прежде чем ужасный вздох вырывается из его груди, и он с грохотом несется обратно по коридору в общую комнату. Он не замедляет и не смягчает своё приближение, скользя на коленях, когда возвращается к брошенному одеялу и осторожно отгибает уголок. У него перехватывает дыхание, и он молится всем, кто слушает, чтобы с Киллером всё было в порядке, его сердце проваливается в низ живота, когда он откидывает одеяло. Киллер находится под ним, лежит в луже чёрной смолы у себя под черепом, и немного смолы капает из уголка его рта. Он лежит на спине, его руки безвольно раскинуты по бокам, ноги всё ещё скрыты одеялом, в которое он небрежно завернулся. Ему удалось частично втиснуться под обломки стола и дивана, чтобы удачно скрыться от глаз. Кросс берёт его за талию, чтобы вытащить. Киллер не двигается, совершенно не реагирует, когда Кросс тащит его по ковру, и в его душе беспорядок. Это крысиное гнездо из веревочек, едва держащихся вместе на его груди, и только самой сердцевине его души в форме мишени удалось удержаться вместе. Тем не менее, это хрупкая вещь, и Кросс может видеть начало трещины, прорезающей её середину. Это темная и неумолимая отметина, похожая на шрам, который молнией прорезал саму суть существа Киллера. Должно быть, ему было больно дойти до этого, и Кросс проклинает себя за то, что не понял этого раньше. За то, что не начал действовать раньше и позволил всему дойти до такой степени. Он обхватывает лицо Киллера, и тот становится как лёд от прикосновения Кросса и совершенно не реагирует. “Киллер?” — Кросс зовёт его по имени, осторожно наклоняя лицо Киллера к себе, и чувство тошноты становится только хуже. Киллер не отвечает. Не вздрагивает. Он не двигается. Он совершенно, ужасающе обмяк в руках Кросса, уставившись в никуда над собой, его челюсть отвисла, и только Кросс держит её закрытой. “Нет, подожди. Киллер, пожалуйста”, — умолял его Кросс, несмотря на то, что Киллер не слышал его, ушёл так глубоко в себя, что не слышал никого из них. “Вернись”, — умоляет он, его голос срывается, когда понимание укореняется в его душе. Кросс больше не может плакать, но ему хотелось бы, чтобы он мог в такие моменты. Он жалел, что УР так сильно его иссушил, просто чтобы он мог показать Киллеру, все свои намерения. Он знает, что происходит. Он видел это на войне, и это было единственное, чего целители боялись больше, чем любой другой травмы. Они могли легко вылечить практически любую травму. Всё, кроме этого. Падение. Когда монстры были в таком отчаянье, что бросали всё и уходили далеко в себя, запирались в своих душах и позволяли себе превратиться в пыль. Было трудно вылечиться и ещё труднее поддерживать достаточно надежды, чтобы они продолжали пытаться, и Кросс ненавидел то, что он довел Киллера до этого. Это была его вина. Он должен был быть лучшим защитником, лучшим другом. Просто Киллеру нужно было, чтобы он был кем-то, чем угодно. Он– “Прекрати”, — внезапно прорычал он про себя, уткнувшись в грудь, чтобы остановить эту жалкую спираль беспомощности и сосредоточиться на том, что ему нужно было сделать. Он не был просто Кроссом, принцем Айронфоллов. Он Кросс-военачальник, демон Айронфоллов, и тот, кто не подчинился окружающему миру. Он заставил его подчиниться своей воле, и именно он завоевал украденную землю. Именно он забрал то, что принадлежало им по праву, и вернул Айронфоллзу его славу. Не его отец. Не его братья. А он. И он, конечно же, не собирался позволить чему-то вроде гребаной безнадежности отнять то, что принадлежало ему по праву. Он сражался и проливал кровь за Киллера, и Кросс не позволил бы чему-то вроде падения лишить его Киллера. Чёрт. Это. К чёрту всю эту ситуацию. Он был демоном, несравненным монстром, и гораздо спокойнее, чем должен был быть, и с выражением холодной ярости на лице он просунул руку под плечи Киллера, чтобы поднять его. Прижимая ледяное тело Киллера к своей груди, Кросс знает, что он должен сделать. Он перекладывает ноги Киллера себе на колени, чтобы ему было удобнее устроиться, принимая его небольшой вес, а он такой, такой легкий. Тело Киллера безвольно обвисает в его руках, и он так осторожно, как только может, прижимает Киллера к своему телу. Прижимая лицо Киллера к своей шее, Кросс обвивает рукой торс Киллера. Он складывает руки вместе и, прижав к себе Киллера, тихо призывает свою душу. Она отражает ярко-красный от решимости и души Киллера свет и пульсирует от энергии. Её окружает твёрдая оболочка УР, практически непроницаемая, поскольку внутри его души клубится мягкость, которую Эпик умудрился защищать вплоть до этих пор. Внешняя оболочка горячая на ощупь и тяжелая; она не плавает изящно по его груди, как это делают души, не подверженные УР, она утяжелена. Обычно требуется время, часы, чтобы спрятать истинные чувства обратно под внешнюю оболочку. Пришло время аккуратно снять внешние слои, масла помогут проникнуть к нежной сути души и сделать её студенистой, чтобы её можно было отчистить. Пришло время безболезненно вытащить свою мягкую сердцевину из скорлупы, но у Киллера нет такого времени. Не сейчас. Сделав глубокий, медленный вдох, Кросс обхватывает ладонями свою душу и изо всех сил нажимает большими пальцами на центр перевернутого сердца. Раскаленный добела огонь распространяется по нему, вырывая хриплый вздох из глубины груди, но Кросс не сдаётся. Не тогда, когда жизнь Киллера была на кону и Кросс нужен был ему, чтобы довести дело до конца. Он сильнее вдавливает большие пальцы в скорлупу, пока не чувствует, как она трескается, как тонкий лёд при таянии. Она разлетается под его руками с ужасным треском, магия исчезает, превращаясь в сверкающую звездную пыль, покрывающую хрупкие на ощупь кости Киллера. Он не вздрагивает от отблесков магии Кросса над ним, и Кросс бережно, нежно укачивает его. “Ты со мной”, — клянется Кросс, и он клянется, что как только он вернет Киллера, он больше никогда его не отпустит. Ему это не нравится, и он сделает всё возможное, чтобы обеспечить ему счастье. Даже если это означало оставить его в покое. На данный момент это было обязанностью Кросса. Оболочка вокруг души опадает, оставляя мягкое внутреннее святилище его самого; всё, что сделало Кросса Кроссом, хранилось здесь. Вся любовь, которую он питал к самым важным для него существам, хранилась здесь, в водовороте красного и серебряного, в самой сути того, кем был Кросс. Его душа сочится без суровой внешней защиты, гладкая и полная чувств, и Кросс скрипит зубами под её натиском. Со всей интенсивностью всего этого он осторожно, нежно прижал свою душу к душе Киллера. Его захлестывает волна ненависти к себе, которая заставляет его с трудом сглатывать, чтобы подавить нарастающие эмоции, и Киллер может возненавидеть его за это. Шансы на это были велики, но, по крайней мере, он был здесь, чтобы ненавидеть его. И это было то, о чем Кросс заботился больше всего. Он прижал свою душу к сердцевине Киллера, к этому маленькому кусочку стабильности, к той маленькой частичке, которая скрепляла Киллера вместе, и он пытался не вздрагивать от этого холода. Сначала он ничего не чувствует со стороны Киллера. В нём нет эмоций, нет темперамента, ничего. Просто чистый лист небытия. Это как шагнуть в пустоту, и вокруг него ничего не будет. От Киллера ничего не последовало, ни единого всплеска эмоций, и Кросс чувствует, как его разочарование растёт. Он проверяет свой УР, опускает его и знает, что Киллер уязвим и напуган, и любая агрессия только ещё больше подтолкнёт его вниз. Ему нужно выманить Киллера или осторожно вскрыть его, чтобы Кросс мог пойти за ним. “Давай, Киллер”, — отчаянно прошептал он ему в шею, прижимая обмякшее тело Киллера к своей груди. — “Давай, я знаю, что ты там”. Он ещё сильнее прижимает свою душу к струнам Киллера, но не пробивается силой внутрь. Он не хочет наседать, и он хочет, нуждается в том, чтобы Киллер открылся ему сам. “Пожалуйста”, — прошептал он. — “Ну же, Киллер”. Он мог бы пробиться внутрь. Проникнуть в душу Киллера и расколоть его. Но какой ценой? Потерять какое-либо доверие? Потерять какое-либо подобие отношений? Кросс не хочет этого делать, но он не может, не позволит Киллеру умереть здесь. Кросс никогда не уклонялся от своего долга, особенно в этот раз. Гарем всегда будет его главным приоритетом. Они всегда будут его обязанностью. Его долг заботиться о них и посвятить себя им. Он не хочет причинять вред Киллеру, но если это спасёт ему жизнь, он сделает то, что необходимо. “Пожалуйста, Киллер”, — прошептал он ему в шею. — “Пожалуйста, вернись”. Тем не менее, ничего не отзывается эхом в ответ на его зов. Только властное море небытия. Холодной тьмы, подобной пустоте, отвечает ему тем же. “Пожалуйста”, — умоляет Кросс, его охватывает чувство вины за то, что он допустил, чтобы всё стало так плохо, и он крепко обнимает Киллера. — “Пожалуйста, не уходи”, — шепчет он и ничего не чувствует от Киллера. Люби его. Голос шепчет ему на ухо, как будто кто-то может рассказать секрет другому, и это пугает Кросса. Он поворачивается, крепче прижимая Киллера к груди, чтобы вглядеться в пустую, разрушенную комнату и жуткую тишину, которая их окружала. Кросс сжимает губы слыша, как он клялся, слова, но, честно говоря, не был уверен; люби его. В комнате с ними никого нет, только Киллер неестественно неподвижен в его объятиях, и разрушение, которое он распространил в пространстве в порыве гнева. Чёрная жидкость стекает у него изо рта, половина лица залита ею, и Кросс пытается вытереть её. Она прилипает к его руке, вызывая мурашки по всем пальцам, и он смотрит вниз на его красивое, но ужасающе вялое лицо. Но… Киллера любили. Его так любили. Его любил гарем, его любил Кросс, и он помнит огонь, который видел в гостиной Темпо. Его лелеяли, о нём заботились, и… И знал ли он что-нибудь из этого? Знал ли он, как сильно они все его любили? Кросс не думает, не уверен, действительно ли он слышал этот голос, но, тем не менее, прижимает Киллера к груди и выплескивает всю заботу, которую он к нему питал. Волна за волной накатывает забота, привязанность, любовь. Кросс любил свой гарем, даже Киллера с его колючим, злобным характером, который не уступал Кроссу ни на дюйм. Он прошёл через все испытания, противостоял ему, шёл с ним один на один и ни разу не дал ему слабины. Кросс полюбил его в тот момент, когда увидел его и весь этот огонь в его глазах. Чёрт возьми, даже будучи самым слабым, Киллер нанёс ему удар и вложил в нападение достаточно решимости, чтобы это оставило на нём шрамы. После первоначального шока Кросс был впечатлен. Это не сделало происшествие приемлемым, но, тем не менее, впечатлило. Он был маленьким свирепым воином Кросса, похожим на рысь, маленьким, но не менее смертоносным, и Кросс не хотел, чтобы он менялся. Он пытается снова, используя всю любовь и заботу, которые он испытывал к Киллеру. Восхищение его силой и изобретательностью; не каждый мог выжить в гостиной Темпо, многие этого не сделали, но он сохранил жизнь себе и остальным. Сам по себе, без посторонней помощи и без ресурсов. Киллер сделал это, и ему просто нужно было снова увидеть свою ценность. Что он был таким же незаменимым, как и другие. Таким же важным, как Найтмер, и Даст, и Дрим, и Хоррор, и Эпик. Что Кросс любил и мог любить их всех. Он тоже любил Киллера, не меньше остальных. Он вкладывает всё это в Киллера, но это всё равно что лить воду на камень. Привязанность исходила из его сердцевины и стекала по краям души. Она беспомощно капает, подобно звёздной пыли и блёсткам, на ослабевшие струны его души, которые в ответ безучастно гудят. Кросс продолжает попытки. Всё больше и больше прижимаясь к каменной душе, позволяя всей своей привязанности к нему скатиться с души Киллера, чтобы пропитать её струны серебристыми каплями, пока жидкость его собственной души не начнёт скатываться с неё. Кросс упорствует, полный решимости вернуть Киллера. Он продолжает в том же духе, пока не покрывается потом и не перестает слышать, как Найтмер выкрикивает непристойности через дверь. Он продолжает, пока рыхлое крысиное гнездо души Киллера не пропитается, пропитается, магией его души, пока он не затопит Киллера такой большой любовью и привязанностью, и всеми вещами, которые Кросс хотел ему дать, но знал, что они будут отвергнуты. Он не сдается, он остается решительным, пока, наконец, наконец, не слышит отклик. Это самый маленький и слабый крик о помощи, который Кросс когда-либо мог ощутить. Трещина в его душе болезненно пульсирует, и Кросс чувствует, как он пытается отступить, спрятаться от боли, но Кросс и это заливает любовью. “Ты со мной”, — обещает Кросс. — “Ты со мной, теперь всё в порядке. Ты со мной, ты в безопасности”. Тихий крик о помощи замолкает, и Кросс чувствует что-то вроде неожиданного ответа в ответ. Удивлен, что кто-то откликнулся на его зов. Удивлен, что кто-то пришёл. Кросс протягивает руку вперёд, как человек, протягивающий руку, чтобы предложить помощь, и он может только надеяться и молиться, чтобы Киллер не убрал свою руку обратно. Однажды Кросс находит его, пойманного в ловушку, каким он был внутри себя, и больше никогда не отпускает. Этот тихий крик о помощи раздается снова, теперь более настойчиво, и Кросс тянется к нему. Что-то возвращается. Его хватка холодна и пропитана ужасом. Тот, кто держал его, Киллера, был так ужасно напуган, что Кросс чувствовал это всеми фибрами своей души. «Всё в порядке,» — прошептал он в ответ. — «Теперь я здесь.» Последовало колебание, глубокий, нескончаемый колодец страха, прежде чем Кросса внезапно потянуло вперёд и вниз. Его потянули вниз… Вниз… Вниз… ВНИЗ… В Н И З… … Пока он не моргает и не оказывается на краю обрыва в каком-то портовом городе, любуясь закатом. Он чувствует запах океана и слышит, как волны разбиваются о скалы внизу, а вдалеке гордо возвышается яркий и вселяющий надежду замок, который Кросс смутно помнит. Он чувствует океанский туман на своем лице и привкус соли на языке. Он в душе Киллера, приглашён в его святую святых, и он видит воспоминания Киллера. И всё же воздух вокруг него кажется странным. Как будто все вокруг знали, что он лишний, но что-то настойчиво теребило его собственную душу. Что-то, что продолжает побуждать его идти глубже, продолжать попытки и не отвлекаться на красоту перед ним. Это что-то было испуганно, в отчаянье, и дёрганье с нежной настойчивостью выбивало Кросса из колеи. Зов о помощи. Это было не то место, где он должен был быть, но это было первое место, где можно было начать поиски Киллера. Тихий, едва слышный зов о помощи эхом отдаётся вокруг него, но звучит он слабо и устало, и Кросс знает, что ему нужно идти. У него не так много времени, и ему нужно найти Киллера и вернуть его домой. Ему нужно вытащить его из разума и вернуть во внешний мир. Переведя дыхание, Кросс оборачивается и пытается быть готовым к тому, что он увидит дальше. Он должен был ожидать гостиную Темпо, но почему-то это не она. Снаружи выглядит темнее и грубее, и именно таким Киллер видит это место. Ему следовало ожидать этого, но при виде этого у Кросса всё ещё сжимается сердце. Гостиная расположена на краю Пути Ада, недалеко от Оазиса на краю пустыни. На юге у них горы, за спиной океан, а во всех остальных направлениях простираются мили пустыни. Гостиная в реальности ярко освещена, красива и сделана из мрамора. Это кричащее о богатстве и скромности место, заманивающее самых богатых потратить свои богатства на сладкую плоть и нектар, которые им не принадлежат. Это был фальшивый глянцевый дворец, отполированный до роскошного блеска, чтобы скрыть тот факт, что по своей сути гостиная была не более чем логовом работорговца. Это была роскошь и великолепие, призванные скрыть ужас, глянцевый блеск, скрывающий монстров, которые таились под поверхностью. По мнению Киллера, гостиная по праву считается тёмным местом. Это место погружено в тени, мрачное и зловещее. Место, где происходят плохие вещи, и всё побуждает Кросса бежать. Повернуть назад. Чтобы спасти себя. Это похоже на то, как в детстве они с Эпиком читали друг другу страшилки при свете костра в походе в лесу. Мир вокруг них был ещё более жутким, с длинными тенями, которые, казалось, тянулись вечно, и монстрами, прятавшимися в темноте. Они смеялись и хихикали, заставляя даже Эррора расслабиться, когда они обменивались пугающими историями, пытаясь устрашить друг друга, пытаясь разглядеть существ в темноте. Только теперь Кросс знал правду. Возраст пришёл со знаниями, и он знает, что монстры не прячутся ни в темноте, ни в лесах. Они сидят в таких салонах, как этот, одетые в шелка и золото. Они потягивают прекрасное вино, которого не заслуживают, и прикасаются к тому, что им не принадлежит. Они купались в свете и роскоши, нисколько не заботясь о хрупкой жизни вокруг них. Вот где водятся настоящие монстры. Монстры, подобные тем, с которыми имел дело добрый Киллер. От которых он так отчаянно пытался защитить своих возлюбленных. Монстры, которые теперь держали его в ловушке в собственном разуме. Именно такой Киллер увидел гостиную. Окутанную длинными, неумолимыми тенями, как лес у костра. Именно здесь жили монстры Киллера. Место страха, боли и невыразимых пыток. Место, куда никто не осмеливался войти, и немногие оставались в живых. Место, где надежда умерла, а монстры проявились в страданиях. Они сделали это без страха, зная, что никто никогда не тронет их. Зная, что никто никогда не привлечет их к ответственности, никто бы не посмел. Но. Кросс не боится монстров. Он столкнулся с большим, чем на его долю выпало, и он убил каждого, кто осмелился выступить против него. Он был принцем-демоном Айронфоллов, и он не боялся монстров. Кросс смело делает первый шаг в гостиную с целеустремленной решимостью; только с одной, непоколебимой мыслью. Найти. Киллера. Он отвечает на призыв о помощи единым мощным импульсом магии, от души к душе, который пронизывает воспоминания вокруг него, и жалкий, печальный призыв о помощи замолкает. Как будто он удивлён, что кто-то потрудился прийти, но Кросс действительно здесь. Он всегда приходил за ними. Туман и тени отступают, и Кросс входит внутрь. Поначалу нет ничего, кроме темноты. Она тянется, кажется, на километры, и единственный способ узнать, что он продвигается глубже, — это удаляющийся свет у него за спиной. Он становится всё меньше и меньше, пока не становится всего лишь проблеском в темноте. Как трудноразличимая звезда в облачную ночь, и не было серебристого лунного света, который указывал бы ему путь. Тем не менее, Кросс неумолим, продолжает сражаться, не останавливаясь, стремясь вперед, как будто он снова прошёл через адское пламя войны. «Война была проще, чем это», — думает он. Тогда он был уверен в своей победе, и он может только надеяться, что это не горькое на вкус поражение, но отбрасывает эту мысль в сторону. Ему нужно найти Киллера, и это простая уверенность в том, что это произойдет. Он собирается найти Киллера, и на этом всё закончилось. Решимость сгорает в магических лей-линиях, составляющих его тело, его энергия кипит в душе, и он так сильно сжимает челюсти, что чувствует вкус собственной пыли. В чернильной темноте раздается крик, от которого его марширующие ноги замирают, а сердце внезапно подскакивает к горлу. “Киллер!!!” Невидимые руки внезапно тащат Дрима по невидимому коридору, и Кросс чувствует, как его сердце останавливается. Он лежит на животе, отчаянно пытаясь зацепиться за скользкий пол, окровавив кончики пальцев — у него нет когтей, чтобы защититься, не за что ухватиться, и грубый камень оставляет на пальцах шрамы. Кросс посмотрит на его руки позже, как только с этим будет покончено, и помассирует эти нежные, покрытые шрамами пальцы. Дрим хватается за край невидимой стены, его тело скрывается за пеленой тьмы, прежде чем он закричит:  “Киллер! Киллер, помоги! Не дай им забрать меня, пожалуйста! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Помоги! Киллер!” Крупные слёзы текут по его лицу, выражение безумия и ужаса, и он тянется к Кроссу, ища кого-нибудь, кто спас бы его. “КИЛЛЕР!” Он исчезает в темноте, издавая долгий и громкий вопль, и приходится приложить все усилия, чтобы не броситься за ним в погоню. Его тело даже сделало прерванное движение, чтобы побежать, прежде чем он остановил себя, и, несмотря на всё это, Кросс уже тяжело дышал. Это не что иное, как воспоминание. Воспоминание о давно прошедшем моменте, и Кросс ничего не мог сделать, чтобы спасти Дрима от той жестокой участи, которую эти ужасные руки сотворили с ним. Однажды. Однажды Кросс узнает, кто это сделал, и когда он выяснит, то искупается в крови их врагов. Он затопит в ней улицу и заставит всех тех, кто причинил вред тому, что стало для него таким ценным, страдать за свои проступки. Он так сильно клялся. Он смотрит вперед и продолжает идти. Он натыкается на другое воспоминание. Найтмер. Кросс чувствует, как у него сводит живот. Его прекрасная, драгоценная жемчужина, его прекрасная пара, его друг лежит на спине с ножом в животе, в то время как мужчина силой проникает в него. Ублюдок издает отвратительные хрюкающие звуки при каждом глубоком толчке, тихо шепча о том, что Найтмер всё ещё засасывает его, как сильно ему, должно быть, это нравится, учитывая, какой он влажный. Найтмер смотрел на Кросса блестящим, пустым взглядом, лишенным чувств или эмоций, его изуродованное тело сотрясалось от толчков мерзкого человека. Изо рта у него капает кровь, и она забрызгала всё его лицо; рана в животе обостряется с каждым болезненным толчком, из-за которого ещё один поток крови стекает по уголку рта. Одинокая дорожка от слёз прочищает небольшую дорожку на его лице, но она давно высохла, и Найтмер смотрит в никуда. Кросс и раньше испытывал ярость. Он был в ярости и совершал невыразимые вещи в своей ярости, но гнев, который он испытывает при этом воспоминании, невообразим. Всё меркнет по сравнению с этим моментом сейчас, и рога Кросса вспыхивают пламенем. Здесь нет врага, которого нужно победить, нет угрозы, которую нужно подавить. Просто воспоминание, которое проходит мимо, а один Киллер остается жив. Он с трудом может представить, каково это — стоять так близко к их драгоценному принцу и просто наблюдать за происходящей пародией. Кросс убил бы этого человека. Он умрёт медленно, и он умрет мучительно. Лицо мужчины предстает кристально чистым; раздавленный нос, как будто кто-то ударил по нему кулаком, со шрамом, который начинается у виска и касается рта. Две веснушки, похожие на лягушачьи, там, где должны быть ямочки на щеках. То, что Киллер был таким наблюдательным, было одновременно и благословением, и проклятием. Он носил это воспоминание, страдал от него каждый день, и теперь Кросс мог помочь нести этот груз. Это также значительно упростило бы их поиск. Каждый ублюдок, который прикасался к ним, ещё не знал, как давно они умерли. Кросс надеется, что они почувствуют, как он ходит по их могилам, потому что, как только он найдет их, никакая сила на земле не помешает ему вырвать им позвоночники через животы. Скоро. Очень скоро. Он уходит, прилагая больше усилий, чем предполагал, чтобы оставить Найтмера позади, и продолжает идти вперед. Ему нужно найти Киллера в этом лабиринте темных воспоминаний, и он продолжает двигаться вперед. Следующим он находит смех. Раскатистый, легкомысленный смех, и почему-то от этого всё становится намного хуже. Есть что-то чрезвычайно зловещее в том, чтобы слышать смех, связанный с подобными воспоминаниями. Когда каждое из них немного хуже предыдущего, и ты знаешь, что это те ужасы, которые пережил его гарем. Он был рад, что отец отправил его на войну, а не предал их худшим образом. Сдерживаемое хихиканье исходит от пары птиц–монстров — высоких и грациозных в своей красоте. Их перья блестящие и яркие, их дорогая одежда идеально облегает их стройные тела. Тем не менее, их злобные выражения уродливы. На их лицах самодовольные, жестокие ухмылки, они сердито смотрят на громоздкое тело между ними; тот, что повыше, держит поводок, настойчиво дергая за что-то, и в поле зрения появляется Хоррор. Он грязный и тяжело дышит, единственный глаз ярко пылает. Он выглядит ошеломленным и сбитым с толку, а ужасная рана на его голове всё ещё медленно кровоточит. Птицы смеются. “Съешь это”, — говорит одна из них, подталкивая крылом миску с помоями в сторону Хоррора. Хоррор, несмотря ни на что, отворачивается и пытается отойти от трапезы. Птица цокает, притягивая его ближе. “Посмотри на это”, — чопорно говорит она, щелкая клювом. — “И это после того, как ты потратил столько времени на его подготовку. Посмотри на все эти овощи там.” Как по сигналу, помои пузырятся и хлопают, и Хоррор отступает. Мужчина пытается подавить Хоррора, пытается ткнуться лицом в чашу ногой, но у него не хватает на это сил. Руки Хоррора не сгибаются, и, несмотря на всё ещё кровоточащую рану на голове и тот факт, что он, вероятно, был контужен, Хоррор рычит. Душа Кросса переполняется гордостью за демонстрацию неповиновения, и он всегда надеялся, что Хоррор пытался дать отпор, прежде чем они забили его до полного подчинения. Птицы щёлкают клювами. “Не понимаю, почему ты ведешь себя так неразумно”, — огрызается на него женщина, её острые когти впиваются в землю. “Вы нассали... В... Это”, — заикаясь, произнес Хоррор, покачиваясь мгновение, прежде чем снова поднять взгляд и вызывающе уставиться на них. Лица птиц темнеют от гнева, а пощечина Хоррору оказывается громкой и острой. “Ты не должен тратить пищу впустую. Такие звери, как ты, должны есть то, что им дают”, — шипит мужчина, раздраженно щёлкая когтями по земле. “Чёрт. Ты”, — прошипел Хоррор, но костный мозг стекал по его виску, и Кросс видел, что его силы на исходе. Самец птицы поднимает когти, чтобы нанести новый удар, когда его партнёрша внезапно останавливает его крылом. Она смотрит на Хоррора сверху вниз с отвращением и ненавистью и, стоя на одной ноге, указывает на Кросса-Киллера. “Ешь”, — прошипела она. — “Или я порежу его на ленточки”. Хоррор делает паузу, не обращая внимания на угрозу, и бросает взгляд на Кросса. Он чувствует, как его душа падает, и он знает, знает, что именно так они манипулировали им, чтобы заставить подчиниться. Они причиняли боль другим, чтобы получить контроль, и, без сомнения, именно так они контролировали Киллера долгое, очень долгое время. Хоррор колеблется ещё мгновение, выражение его лица меняется по мере того, как медленно приходит осознание, и птицы распушают перья, наблюдая, как он распадается на части. Это возбуждает их, им это нравится, и Кросс чувствует, как у него сводит живот. Его тошнит, когда Хоррор морщится и медленно опускает голову. Кросс заставляет себя наблюдать за происходящим. Как Хоррор проглотил несвежую магию и блевотину, когда ел дурно пахнущую кашу с мочой, а Кросс пристально вглядывался в лица птиц. Они светятся радостью и болезненным восторгом, получая удовольствие от чужих страданий, и, о, когда Кросс доберется до них, он покажет им, что такое страдание. Когда он найдет их, он сделает то, чего не делал со времен войны. Ярость преследует его по пятам, он отворачивается и знает, что ему нужно продолжать идти. Он должен продолжать идти вслепую в темноте, и ему нужно найти Киллера. Он придерживается выбранного курса, с яростью в душе и целеустремленностью продолжает идти вперед. Прямо сейчас Киллер был единственным, что было важно, всё остальное подождет. Он собирался утопить нацию в огне и крови, он позаботился бы о том, чтобы Существо было сыто, и он положил бы прах врагов своего гарема к их нежным маленьким ножкам. Ему бы понравилось это делать. Он не удивлен, когда находит Даста. Киллер любит их всех одинаково, поэтому он никогда не оставил бы ни одного из них без внимания. Даст лежит обнаженный в луже крови, магии и только ангел знает, чего ещё. Его левая глазница ушиблена, так распухла, что почти закрылась. Всё его тело истекает кровью, сперма вытекает из влагалища и задницы, а на груди виден болезненный след от укуса. Он поднимает взгляд на Кросса-Киллера, его голос звучит слабым, страдальческим шепотом: “Мне холодно”. Всё, что Кросс может делать, это просто смотреть. Так много страданий, так много боли, и те, кто стал ему так дорог, так ужасно пострадали от рук худших людей. Пострадали от рук тех, кого они считали своими друзьями и семьей. Неудивительно, что Киллер ему не доверял, и это чудо, что остальные вообще ему доверились. Было чудом, что кто-то из них продержался так долго, несмотря на страдания и пытки, которые они перенесли. То, что они были такими приспособленными ко всему, что с ними произошло, было ничем иным, как вмешательством высшей силы, и Кросс знает, что это из-за их связи. Он знает, что многое из этого произошло потому, что Киллер безрассудно встал между ними и любой угрозой, и имело смысл, что сейчас он медленно тонул. Кросс продолжает идти. Он должен, неподвижность — это смерть, и ему нужно найти Киллера. Его шаги отдаются эхом вокруг него, громкие и неумолимые, и темнота колышется вокруг него с каждым громким шагом. Выход вдали был лишь точкой, крошечным пятнышком света, таким далёким, что оно почти исчезло из виду. Кросс может только надеяться, что он пойдет прямо сейчас, что это направление поиска Киллера, и он знает, что здесь есть ещё много, много воспоминаний о страданиях гарема. Это были лишь некоторые из тех, что были на поверхностном уровне его души. Они были просто самыми лёгкими, которые могли пролить свет на ужасы, с которыми они столкнулись, когда наивность Кросса заставила его поверить, что, возможно, события вроде его вечеринки были худшим, что они пережили. Он хотел бы, чтобы это было так. Он продолжал идти, слепо шагая в темноте, тени эхом отдавались вокруг него, и как будто что-то втягивало его, затягивало всё глубже. И со слепой верой он продолжает идти. Он продолжает идти, пока его нога не ступает сквозь туманный участок теней, как ступаешь по мху, когда осмеливаешься перебраться через болото, и он проваливается сквозь пол. Он проходит сквозь тени, и здесь так холодно, что у него перехватывает дыхание. Это всё равно что нырять в ледяные воды к северу от Айронфоллов, недалеко от Ледяной тропы. Такой леденящий душу холод, что у тебя перехватило дыхание, ты был дезориентирован и шокирован. Холод режет его кости и экто, как ледяные ножи, опустошая душу Кросса, когда он падает, пытаясь лишить его чувств и ярости, пытаясь высосать тепло из его тела. Только благодаря своему УР он остается в сознании, когда спотыкается в темноте, как в детстве, когда учился путешествовать в пустоте. Кружится голова, дезориентирован и болен, но его нервная система отдается в костях и удерживает его в сознании. Он не думает, что когда-либо был так благодарен за смерть, которую он перенес, и за УР, которую он нёс, как в тот самый момент. Он кувыркался в темноте, из конца в конец, пока не перестал существовать. Это не было ни резкой остановкой, ни щадящей, он просто внезапно оказался там. Лежал на боку у подножия лестницы, в красивой комнате, полной мраморной роскоши. Это было похоже на правила сна, человек просто внезапно появлялся там, куда ему было нужно, и сразу же онемение в пальцах отступало, а тепло возвращалось в тело. Желудок успокоился, и Кросс со стоном медленно сел. Он хрустнул спиной, затем шеей, медленно поднялся на ноги и глубоко вздохнул, оглядев комнату. Его сердце сжимается, а УР бушует, и он знает, что если наверху были воспоминания Киллера о других, то здесь, внизу, это были воспоминания о нём самом. Его худшие воспоминания. Каждое воспоминание было заморожено во времени, как восковая витрина в большой комнате. Каждое — момент времени, моментальный снимок ужасов, пережитых Киллером, и их так много, упакованных в крошечное пространство. Воспоминания застыли вокруг него, но в каждом из них Киллер находится в центре событий, его красивое лицо искажено болью и ужасом, и более чем в нескольких глазницах застыли горькие слёзы. Кросс тяжело сглатывает и отказывается что-либо чувствовать прямо сейчас. Ни ужас и ярость, которые скручивают тошнотворный коктейль в его груди, ни невыносимая боль, которую Киллер перенес подобным образом. Это было не про него, и ему нужно было подавить свои чувства и сосредоточиться. Делая медленные, размеренные шаги, он старается не потревожить воспоминания. Он не знает, причинит ли это Киллеру какую-либо отменяющую боль, поэтому пытается обойти их. Тем не менее, в тот момент, когда он приблизился к первой, само его присутствие оживило её, как ненормальный ролик фильма. Пошёл ты! Пошёл ты! Пошёл ты! Киллер кричит, и Кросс узнает Сэмюэля, прижимающегося к нему между ног. Он лежит в луже собственной магии, крови и спермы, его руки связаны над головой, так что он не может сопротивляться. Выражение его лица искажено яростью, и он скалит зубы на Сэмюэля. Ухмылка Сэмюэля широкая и довольная, и Кросс знает, что ублюдку это нравится. Он был больным ублюдком-насильником; Темпо просто позволил ему быть таким больным ублюдком, каким он хотел быть. Кросс должен был причинить ему больше боли. Он должен был отнять у него больше, чем просто руку, и, ох, Кросс превратил бы жизнь этого человека в сущий ад за то, что он натворил. Он движется дальше, осторожно обходя воспоминания, медленно обходя тела, не касаясь их. Он приближается к другому воспоминанию, на этот раз с мольбой Киллера, умоляющего людей и монстров вокруг него остановиться. Его глазницы пусты, а по лицу катятся слёзы, разбавляя густую смолу, когда он умоляет их остановиться. Двое из них раздвигают ему ноги, в то время как третий раскручивает грушу мучений ещё шире. Киллер кричит, его голова запрокинута, а тело выгибается дугой, пытаясь вырваться, но он остается неподвижным, а вокруг него смеются люди. “Ставлю ещё две золотые монеты, что мы сможем провернуть это ещё раз, прежде чем у него сломается таз”, — радостно сказала одна женщина, подняв две монеты, чтобы показать свою ставку, и остальные вокруг них засмеялись. Монстр, элементаль-растение, рассмеялся. “Мне нужен номер”, — мягко сказал он, игнорируя просьбы Киллера остановиться, лениво поглаживая его клитор, как будто ничего в этом не было ужасающего. Вокруг них выбрасываются числа, делаются ставки, и Киллер снова кричит, когда устройство открывается дальше. Раздается ужасный щелчок, когда его таз наконец не выдержал, и ублюдки, которые толпятся вокруг Киллера, приветствуют его крики. Кросс не торопится, медленно, тщательно, методично запечатлевая в памяти лица каждого из них. Каждый изъян, каждый шрам, каждый идеальный маленький носик или ухмыляющийся рот. Он запечатлел каждого из них в памяти, и он заставит их сгореть за это. Сущность хорошо поест, когда Кросс начнёт свою охоту. В другом воспоминании есть женщина, разрывающая живот Киллера ножом и ликующе смеющаяся. Киллер стонал и захлебывался собственной кровью, тупо уставившись в потолок, пока она разрывала его на части. Ещё одно — и его заталкивают в большую группу, где его немедленно ставят на колени. Один мужчина схватился за его череп, но не потрудился открыть рот. Он кусается он услышал, как кто-то сказал; это звучало как Сэмюэль, и мужчина засунул свой член в глазницу Киллера. Он закричал от боли, когда мужчина начал делать толчки, а сзади другой схватил его за бедра. Его руки в поисках опоры вцепились в штаны того, кто напал на его череп, в то время как другой сзади ворвался в его невозбужденную пизду. Ещё одно воспоминание — и женщина оседлала его возбужденный член, её пальцы глубоко зашли Киллеру в горло. В другом мужчина сделал то же самое. В другом воспоминании мужчина вторгся в его задницу, обхватив член Киллера рукой и нашептывая всякие нежности о том, каким милым был Киллер. В ещё одном они отрезали от него куски, оставив истекать кровью на полу, чтобы Найтмер подобрал его. В другом Киллер нашёлся на деревянном коне, его руки были неловко связаны над головой, из-за чего он наклонился вперед. К пирсингу на его сосках были прикреплены гирьки, которые тянули и растягивали его грудь, и посетители салона смеялись, когда они дергали их. И было ещё одно. И ещё одно. И ещё одно. Столько ужаса и боли Киллер хранил внутри, и Кросса от этого тошнит. Он в ярости, и всё в нём кричит пойти к Темпо и просто сжечь дотла здание со всеми посетителями внутри. К черту торговлю, каждый из них пострадает за это. Каждый из них заплатит за то, что они сделали с Киллером, и если Кроссу придется развязать ещё одну войну, чтобы сделать это, то так тому и быть. Он отобрал бы самых богатых из их порочных рядов и позволил бы своим действиям стать уроком для любого, кто осмелился бы снова причинить такую боль другим. Он продолжал просматривать, воспоминание за воспоминанием, ужас за ужасом, пока не нашёл тот, который лишь немного отличался от остальных. Все худшие воспоминания Киллера были связаны с гостиной Темпо. Кроме одного, и именно он привлекает внимание Кросса. Он мог провести вечность в душе Киллера, исследуя каждое воспоминание, запоминая лица людей и монстров, которые пытали его. Часть его хочет этого, но чем скорее он найдет Киллера, тем легче будет избавить его от этого. Итак, когда Кросс видит одно воспоминание из детства Киллера среди ужасов салона Темпо, он знает, что это одно из важнейших. Он приближается, и Киллер сразу же — но как ребенок — начинает плакать. Он такой маленький и хрупкий на вид, его кости слишком тонкие для его роста, а на его маленьком личике застыли паника и страх. Странно видеть Киллера без души, висящей у него на груди, и без мрачной решимости, которая сейчас стекает по его лицу. Он такой молодой, такой маленький, и когда он зовет свою мамочку, что-то в сердце Кросса немного обрывается. “Мамочка?” — Он кричит, у него перехватывает дыхание, и он всхлипывает. — “Мамочка? Прости! Я буду хорошим, пожалуйста, вернись”. Он в ужасе оглядывается по сторонам и плачет, но никто не приходит ему на помощь. Кросс видит тени людей, проходящих мимо него, игнорирующих его, оставляющих его умирать в стихии.  “Я буду хорошим”, — он снова закричал. — “Пожалуйста. Я перестану убегать. Мамочка?” Его мольбы остались неуслышанными, и слёзы потекли по его маленькому личику, пока он не уронил лицо в свои маленькие ладошки и не зарыдал. Он упал на колени и заплакал так сильно, что его маленькое тельце задрожало, и никто, ни один человек, не остановился, чтобы проверить, как он. Несмотря на всё это; всю свою ярость, Уровень резни и злости, Кросс чувствует, что его сердце разрывается от этого. Он был всего лишь ребенком. Мальчиком не старше девяти, может быть, десяти, и его оставили одного, и ради чего? Киллер, вероятно, не знал и никогда не узнает. Он стоит там, наблюдая, как Киллер рыдает, и никто не пришёл. Его душа вибрирует в душе Киллера, изливая всю привязанность и любовь, которые Кросс питал к нему, восхищение, которое он испытывал, и его желание найти Киллера. За воспоминаниями о нём, рыдающем в одиночестве, внезапно появляется дверь, и Кросс снова списывает это на правила сна, и что, когда Киллер будет готов к встрече с ним, путь будет показан — и так оно и было. Трудно уйти от рыдающего маленького мальчика, который так отчаянно нуждался в помощи, но Кросс продолжает. Это больше не Киллер, и Кросс ничего не мог сделать, чтобы спасти его, но Кросс мог спасти того, кем он является сейчас. Он проходит через дверь. Он ожидает больше воспоминаний, больше коридоров, больше поисков, и он застывает от удивления, когда Киллер внезапно оказывается рядом. Он свернулся в маленький жалкий комочек на полу, подтянув колени к груди. Его руки обхватили длинные ноги, и он уткнулся лицом в колени. Его плечи сотрясаются от глубоких рыданий, и каждый звук разрывает холодное, безрадостное сердце Кросса, и ничто не могло смягчить горе Киллера. Не было ничего, что могло бы смягчить его, и Киллер тонул в своих чувствах. Только на этот раз там был Кросс. “Киллер?” — Он позвал мягко, не желая напугать его, и его хватка на двери усилилась. Он вздрагивает, пытаясь стать меньше, и когда он заговаривает, его голос срывается. “Уходи”. Киллер просит так мало и ничего от него не хочет, а Кросс всегда обещал себе, что даст Киллеру всё, о чем тот попросит. Это было обещание, которое Кросс хотел сдержать и сдержит во всем, кроме этого. “Нет”, — твёрдо сказал он, решимость придавала ему непоколебимости. — “Не в этот раз”. Киллер рыдает, жалкий звук вырывается из его груди. “Пожалуйста. Просто уходи”. “Нет”, — снова говорит Кросс, твёрдо в своем ответе, и на этот раз он никуда не собирался уходить. Киллер издает жалобный звук, тихий стон, когда он наконец шепчет: “Я не заслуживаю такой жизни”. Кросс хочет поспорить и указать, что нет, он действительно заслуживает такой жизни. Что он был так же достоин, как и все остальные, и то, что он был им, не лишало его тех же удобств. Он хочет доказать, что Киллер тоже заслуживает мира и любви со своими возлюбленными, но у него никогда не получается. Водопад темной воды внезапно обрушивается с небес, поглощая Киллера целиком, скрывая его за завесой чернильных теней, таких холодных, что Кросс может почувствовать это даже за дверью. Это топит его, душит, чуть сильнее вдавливает в землю и глубже проникает в его душу. Это пытается смыть его, пытается отнять у них Киллера и всё, что ему было дорого. Кросс не думает, он не колеблется и даже не задумывается о последствиях своих действий. Он просто бросается в бушующий водопад вслед за Киллером, сильно врезаясь в него. Кросс обхватывает хрупкое тело Киллера, используя свою массу, чтобы защитить его от ледяной воды, и, несмотря на слои одежды Кросса, холод, казалось, пронизывал его насквозь, как ножи. Это причиняло боль и жало, и казалось, что оно разрывает тело Кросса, но он выстоял. Он обхватил Киллера, колени с силой уперлись по обе стороны от бедер Киллера, и Кросс склонился над ним. Он обхватил своими толстыми руками всё ещё тонкое тело Киллера, крепко прижимая его к груди, чтобы защитить от бушующей воды. Он ничего не слышит из-за шума воды, настолько громко она грохочет вокруг него, но он чувствует, как худая грудь Киллера дрожит от нескончаемого крика. Он обхватывает себя руками, дрожа в объятиях Кросса, его рот разинут в ужасающем крике, который остался неуслышанным, затерявшись в оглушительном реве воды. Затем начинаются голоса. Сначала едва слышный шёпот, становящийся громче по мере того, как они дольше находились под неумолимым потоком. Брутальный и безжалостный, в голосе, который Кросс не узнает. БЕСПОЛЕЗНЫЙ МАЛЬЧИШКА ОСИРОТЕВШИЙ УБЛЮДОК НЕЛЮБИМЫЙ НЕРЯХА НЕУДИВИТЕЛЬНО, ЧТО ТВОИ РОДИТЕЛИ ТЕБЯ НЕ ЛЮБИЛИ Кросс прижимает его крепче, прижимая Киллера к груди в слабой попытке защитить его от натиска слов, которые глухо звенели вокруг них. Он чувствует, как кричит Киллер, как его ребра бьются о руки Кросса, и Кросс беспомощен. Он ничего не может сделать, не может вытащить Киллера и может только удержать его от этого нападения. МУСОР БЕСПОЛЕЗНАЯ ШЛЮХА ВОДОСТОЧНАЯ КРЫСА БЕСПОЛЕЗНЫЙ! БЕСПОЛЕЗНЫЙ! БЕСПОЛЕЗНЫЙ! Киллер рыдает в его объятиях, а затем чей-то голос шепчет ядовито-сладким голоском:  «Неудивительно, что все всегда тебя бросают. Посмотри на себя? Неудивительно, что даже твоя собственная мать не хотела тебя.» Киллер подавился слезами, его рыдания были достаточно громкими, чтобы Кросс мог слышать их сквозь голоса и шум воды, и он не мог не задаться вопросом, как долго Киллер носил всё это в себе? Как долго он слушал этот голос, разрывающий его на части снова и снова, и всё равно вставал каждый день и притворялся, что ему всё равно? Как долго он притворялся, что это не причиняет ему боли, хотя ему было очень больно? Как долго он сдерживался, совершенно один? Кросс не знал, но Киллер теперь был не один. БЕСПОЛЕЗНЫЙ– “ЗАТКНИСЬ!” — Кросс внезапно рычит, его рот наполняется водой. Напиток соленый и душит его, как океанская вода, но он грубо проглатывает его и цепляется за Киллера. Вода и голоса немедленно смолкают, оставляя их задыхаться в кромешной тьме и трястись после всего этого. Кросс замерзает, его тело кажется тяжелым и влажным после того, что было, а Киллер дрожит в его руках. Он чувствует головокружение и тошноту, как будто из него выкачали всю энергию, а тело болит. Он может только представить, что чувствует Киллер после того, как терпел это бог знает сколько времени. “Киллер?” — У него хриплый голос и невнятные слова, и Кросс борется с желанием лечь и уснуть. Он стряхивает с себя остатки атаки, как утка, сбрасывающая воду, но она цепляется за него, вцепляясь в него, как нож в брюхо. “Киллер, ты в порядке?” — Он пытается снова, медленно двигаясь, чтобы выбраться из болезненно скрюченного положения, в котором он находился, но Киллер не отвечает ему. В чернильной тьме своей души он сворачивается в клубок и плачет, как будто Кросса там вообще нет. Дверь за Кроссом захлопнулась, оставив их в кромешной тьме, как ребенка, которого запихнули в неумолимый чулан, и Кросс знает, что Киллер всё ещё там, только по тяжести в его руках и болезненным звукам, которые он издает. “Киллер?” — Кросс кашляет, сплевывая, чтобы избавиться от привкуса во рту. — “Киллер, с тобой всё в порядке?” Киллер рыдает, уткнувшись в колени, прежде чем слабо пробормотать: “Оставь меня в покое”. — Он звучит потерянно и побежденно, и Кросс чувствует, как капля воды попадает ему на щеку. Он отмахивается от этого, как от пустяка, держится за Киллера и не смеет его отпустить. “Нет”, — твердо сказал он, несмотря на то, что у него кружилась голова, и часть его боялась, что если он отпустит сейчас, то никогда больше не найдёт Киллера. “Я не заслуживаю такой жизни”, — снова прошептал он. — “Я не приношу ничего, кроме невезения. Я только разрушаю”, — пробормотал он в колени, и Кросса убивает слышать, как он сдается. — “Я им не нужен. Оставь меня в покое”. “Это”, — выдыхает Кросс, стряхивая последний из приставших к нему ножей, — “такая чушь”. — Он встряхивается, хрустит позвоночником, когда снова потягивается, и заставляет свой голос быть твёрдым, когда говорит, — “конечно, ты им нужен!” Он ещё немного наклоняется к своему УР, позволяя своему гневу избавиться от дезориентации, чтобы сосредоточиться на Киллере. “Ты не приносишь несчастья”, — выплевывает Кросс, его гнев нарастает, но не на Киллера. Нет, он злится не на Киллера, а на всех тех, кто вбил ему в голову такие нелепые идеи. Он прижимает Киллера к своей груди, прежде чем убрать его ноги из-под себя, чтобы Кросс мог прижать Киллера к своей груди. Он задыхается и молотит руками, вздрагивает, когда к нему прикасаются, но Кросс держит его так, словно он драгоценный и хрупкий. Киллер уютно устроился на мощной груди Кросса, его обнимают сильные руки принца, а ноги покоятся у него на коленях. “Конечно, ты заслуживаешь такой жизни”, — рычит Кросс, полный решимости заставить Киллера образумиться, — “Конечно, ты заслуживаешь, чтобы тебя баловали и заботились о тебе! Что это за ложь!” Киллер борется, но он такой слабый, и Кросс чувствует, что его сердце разрывается от этого. Где был его огонь, его внутренняя сила? Что случилось с его маленькой петардой с острым язычком? Три года невыносимых пыток и изнасилований не причинили ему такой боли, как несколько недель изоляции. Киллер слабо сопротивляется, толкая Кросса в грудь, но у него не осталось сил оттолкнуть. “Нет”, — скулит он, но это жалкий звук, и у Киллера ничего не осталось. “Заслуживаешь”, — снова твердо говорит Кросс, крепко держась за него, и на этот раз он отказывается отпускать. — “Ты хочешь этого”. Есть момент, настолько краткий, что Кросс думает, что это был всего лишь медленный, неглубокий вздох времени, когда Киллер слабо боролся с ним, когда их глаза встречаются — и это похоже на тот момент на его вечеринке, много месяцев назад. Его охватывает момент благоговения перед тем, что, несмотря ни на что, Киллер всё ещё сражается. Он в восторге от его красоты, даже когда он выглядит самым слабым. Он в восторге от всего, что составляет Киллер, и он просто хочет, чтобы Киллер мог видеть себя таким, как другие. Его просто нужно защищать и поощрять, и просто. Оберегать. У Кросса просто щелкает в голове, в основе всего этого, почему Киллер был таким, каким он был. Просто глядя на него, сломленного и потерянного, он понимает это и жалеет, что не увидел всего этого раньше. Он смотрит на Кросса снизу вверх своими прекрасными тёмными глазами, и Кросс знает. “Это никогда не было твоей виной”, — мягко, но твёрдо говорит ему Кросс, и Киллер немедленно прекращает борьбу с ним. Оцепенение сменилось опустошением, и он уставился на Кросса, слёзы хлынули из глазниц. “Не надо,” — прохрипел он, но Кросс уже знал, что ему нужно. Ему нужна была правда, но больше всего на свете Киллеру нужно было то, чего у него никогда не было. Ни с Найтмером, ни со своими родителями, ни с кем-либо из них. На этот раз его нужно было защитить. “Ты никогда не был виноват”, — снова сказал он, крепко обнимая его, прижимая Киллера к своей груди, и тонкие, отчаянные руки, которые когда-то пытались оттолкнуть его, теперь судорожно вцепились в его рубашку. “Это была не твоя вина”, — повторяет он в третий раз, наблюдая, как мокрые слёзы беспомощно скатываются по лицу Киллера. — “Это была не твоя вина, что Лиус предал тебя. Ты не виноват, что Темпо ужасный человек. Ты не виноват, что пострадали другие”. “Прекрати”, — шепчет Киллер, но он должен это услышать. “Ты не виноват, что твоя мать бросила тебя”, — говорит ему Кросс, и он видит, как по его щекам струятся слёзы. “Они пострадали, потому что я был недостаточно хорош”, — хрипит Киллер страдальческим голосом, но Кросс готов к этому. “Они пострадали, потому что вас всех предали”, — твёрдо парирует он, не давая Киллеру уйти. “Но я недостаточно хорош”, — повторяет Киллер, и однажды Кросс убьёт ублюдков, которые вложили эту мысль ему в голову. Кто-нибудь заплатит за это. “Ты удерживал их вместе ничем, кроме нахальства и настроя. У тебя ничего не было, и ты сохранил им жизнь. Ты делал свою работу, и делал её хорошо”, — снова парирует Кросс, и Киллер колеблется. “Но–” “Ты был жертвой, Киллер. Ты такая же жертва, как и все остальные. Тебе было больно, и это важно”, — говорит ему Кросс и с разбитым сердцем наблюдает, как демон внутри оплакивает всё это, и тихо добавляет. — “Это важно, потому что ты важен, и ты держал всё это в себе, делая всю эту работу в одиночку. И мне жаль, потому что я должен был лучше защищать тебя”. “Я не нуждаюсь в защите, я–” “Нуждаешься”, — говорит ему Кросс, решительно обрывая его, прежде чем этот ход мыслей успел укорениться. — “Ты нуждаешься в защите больше, чем кто-либо другой,” — осознает Кросс, произнося это вслух, — “потому что ты тот, кто снова и снова подвергает себя опасности ради всех остальных. Теперь моя работа — заступиться за тебя.” “Но я”, — Киллер извивается в его объятиях, выражение его лица искажается чем-то растерянным и испуганным, а костяшки пальцев белеют от того, как сильно он цепляется за Кросса. — “Но я не такой. Я не жертва — я просто делал свою работу, я не имею значения”. “Вовсе не так”, — снова говорит ему Кросс, отказываясь сдаваться. — “Ты важен. Для многих из нас. И Темпо, и его люди причинили тебе боль, Киллер, они причинили тебе много боли. Тебе позволено расстраиваться из-за этого. Тебе позволено не соглашаться с этим.” “Тебе позволено быть защищенным”, — теперь уже мягко говорит ему Кросс, — “и я обещаю, что буду делать это лучше. Я собираюсь стать лучше ради тебя”. “Но ты меня ненавидишь”, — шепчет он, опуская взгляд, и его голос срывается. — “Меня все ненавидят”. Брови Кросса хмурятся, и он чувствует, как ещё одна ледяная капля воды попадает ему на щёку. “Я никогда не ненавидел тебя”, — твёрдо говорит ему Кросс, и Киллер смотрит на него с недоверчивым выражением лица, и его рот кривится в жалкую линию. — “Я не..”, — снова говорит ему Кросс, — “я был расстроен из-за тебя. Я был раздражен и раздосадован тобой, но я ни разу не возненавидел тебя”. “Все меня ненавидят”, — тихо признался Киллер, ещё больше слёз потекло по его обезумевшему лицу, и он подавился слезами. “Это неправда”, — пытается возразить Кросс, но Киллер всхлипывает, недоверчиво качая головой. “Это моя вина, что они пострадали, моей работой было защищать их”, — повторяет он, как заезженная пластинка. — “И я им больше не нужен. Теперь у них есть ты”. “Киллер”, — Кросс тихо произносит его имя и жалеет, что не может заставить его понять. — “Они в безопасности благодаря тебе”, — говорит ему Кросс. — “Они сбежали с твоей помощью. Потому что я видел тебя той ночью, я видел твой гнев и твою борьбу, и я знал, что ты тот самый. Я знал, что должен сохранить тебя, пока они не выбили из тебя дух борьбы. Это всё было из-за тебя, Киллер, и я полюбил тебя в тот момент, когда увидел”. Это была чистая правда. В тот момент, когда Кросс увидел его в гостиной, он понял, что должен заполучить его. Кросс знал, что это неправильно и облажался — хотеть кого-то, у кого не было выбора, кроме как пойти с ним, но у него был. Он пытался устроить Киллеру хорошую жизнь, пытался дать ему насколько возможно автономию, и тот факт, что он пришёл с другими, был бонусом, которого Кросс не ожидал. Он тоже полюбил их, так же быстро и так же глубоко, но всё началось с Киллера. Он так сильно любил их всех, сделал бы для них всё, встал бы между ними и любой угрозой, и всё же он подвёл Киллера. “Ты вытащил их оттуда благодаря тому, что ты — это ты”, — сказал ему Кросс. — “Ты выполнил свою работу, и сделал это хорошо, но ты больше не одинок. Я здесь, чтобы защитить тебя.” — Лицо принца смягчается от сожаления. — “Прости, я должен был сделать больше, чтобы защитить тебя”. Киллеру всегда казалось, что ему это не нужно, не то что другим. Он был своевольным и сильным, и таким отчаянно независимым, что Кросс по глупости подумал, что Киллеру не нужна его защита. Реальность была такова, что Киллер, возможно, больше всего нуждался в Кроссе, несмотря на его колючий характер. Он всегда был так занят защитой всех остальных, что забывал позаботиться о себе. Это была работа Кросса, и он не справился с Киллером. “Но я порезал тебя”, — пробормотал он, голос снова сорвался, когда он попытался сделать глубокие, медленные вдохи, пытаясь успокоиться, но получилось неровно и надломленно. “Да, ты это сделал”, — соглашается Кросс. — “Ты порезал меня, когда был самым слабым. Когда у тебя едва хватило магии, чтобы вызвать нож. Представь, что ты сможешь сделать через несколько месяцев после выздоровления.” “Почему ты на меня не сердишься?” — Тихо спросил он дрожащим голосом, и Кросс грустно улыбнулся ему. “О, в то время я сердился”, — честно говорит ему Кросс. — “И ты был наказан соответственно. Но, Киллер, ты тот, кто бросает мне вызов. Ты тот, кто ничего не спустит мне с рук, ты тот, кто держит меня в напряжении”. Кросс делает паузу и тихо говорит: “Ты нужен нам, Киллер. Ты нужен твоим мальчикам, и они любят тебя, но ты нужен и мне”. Ещё слишком рано говорить такие вещи, когда они были так враждебны друг другу, но Киллер должен это услышать. Люби его, сказал голос, и это было то, что Кросс сделал бы. Киллер смотрит на него так, словно не совсем верит ему, но его руки на рубашке остаются сжатыми в кулаки, а уголок рта подергивается, как будто он пытается сдержаться. Кросс поддерживает Киллера. “Всё в порядке, Киллер. С тобой всё будет в порядке, я обещаю. С тобой больше не случится ничего плохого”, — клянется Кросс, — “я этого не допущу”. Ещё один каскад слёз скатывается по его лицу, и он тихо, нерешительно бросается в объятия Кросса. Прижимаясь лицом к изгибу шеи Кросса, он беззвучно плачет. Его шея становится мокрой от слёз, и Кросс прижимает его к себе и позволяет плакать. Он так долго был без утешения и заботы, он так сильно страдал, и настала очередь Киллера грустить и обижаться и впитывать всю любовь Кросса к ним. Он обхватывает своими толстыми руками худое тело Киллера, прижимая его к себе и баюкая затылок, пока тот плачет. Кросс укачивает его, напевая мелодию, которую он помнил с детства, возможно, её пела ему мать, но он давно забыл слова. Киллер впервые позволяет себе принять предложение Кросса за чистую монету и спокойно смиряется с комфортом, позволяя обнять себя. Он позволяет себя укачивать и напевать, он позволяет обнимать себя и скорбит о потерянном времени. Он скорбел, как и другие, обо всех ужасных вещах, которые с ними произошли. Всё то, что с ним сделали, то, что травмировало его, и некоторые вещи, с которыми он не был готов иметь дело. Он плакал до тех пор, пока у него ничего не осталось, пока он не почувствовал, что больше не может плакать, и он безвольно лежал в объятиях Кросса, пока тот укачивал его. “Я хочу домой”, — внезапно пробормотал Киллер в шею Кросса, его пальцы туго сжались на рубашке Кросса. Кросс понятия не имел, как долго они сидели на полу, просто прижимаясь друг к другу, но он не собирался уходить, пока Киллер не будет готов. Он тихо вздыхает с облегчением, когда это происходит. “Хорошо”, — тихо говорит Кросс. — “Пойдем домой”, — говорит он, поднимаясь на ноги, принимая вес Киллера, как будто это ничего не значит. Дверь, которая захлопнулась за ним, вернулась, и снова Кросс списал это на правила сна и положил руку на затылок Киллера, направляя его лицо обратно к шее. Ему не нужно было видеть, что находится за этой дверью, не снова, не прямо сейчас, не тогда, когда ему нужно было отдохнуть. Он тихо потянулся к дверной ручке и вышел в зал воспоминаний. Киллер сразу же вздрогнул, услышав рыдания ребенка рядом с ними, тихие крики мальчика, зовущего свою маму, и дрожь пробежала по всему телу Киллера. Его пальцы сильнее вцепились в рубашку Кросса, и прерывистое хныканье вырвалось из зубов Киллера. Рука Кросса снова на голове Киллера, удерживает его на месте, и он делает единственное, что в его силах, чтобы заглушить шум. Его мурлыканье громкое и глубокое, из центра его груди исходит рокот, который сотрясает тонкие кости Киллера, но заглушает звуки вокруг них. Киллер сразу же немного расслабляется, тая в объятиях Кросса. Он всё ещё напряжен, словно ожидал, что его бросят в бой с воспоминаниями, но часть напряжения покидает его тело, когда он ничего не слышит, кроме глубокого рокочущего мощного мурлыканья Кросса. «Мамочка, пожалуйста,» — мальчик снова вскрикивает, и когда Кросс смотрит на него сверху вниз, его слова звучат очень мягко. “С тобой всё будет в порядке, я обещаю”, — мягко говорит Кросс, и он не знает, вспоминает ли он напуганного маленького мальчика, которого бросили, или травмированного, но замечательного мужчину, которым он станет. Возможно, немного и того, и другого, но он отворачивается от воспоминаний и ведёт Киллера сквозь толпу воспоминаний, игнорируя всё остальное. Он скрипит зубами, когда слышит голоса, призывающие к ещё большей боли, выпивке, ещё чему-нибудь, чем можно ранить Киллера, но он игнорирует это. Он не смеет позволить своему мурлыканью утихнуть. Всё это сейчас не имеет значения, всё, что имеет значение, — это вернуть Киллера другим и самому себе и защитить его. О нём нужно заботиться, с ним нужно нянчиться, и за ним нужно присматривать. Это было именно то, что Кросс собирался сделать. Он ведёт Киллера через лабиринт воспоминаний к лестнице и медленно поднимается обратно в тёмное, чернильное страдание, где скрываются воспоминания о его возлюбленных. Он уносит его обратно, к пятнышку света. Проходя мимо Дастов, Хорроров, Найтмеров и Дримов. Он игнорирует их страдания, которые давно закончились, и Кросс смотрит вперёд. Он продолжает идти, полный решимости вернуть их в безопасное место, и ни разу не прерывает своего громкого, нескончаемого мурлыканья. Киллер не осмеливается отпустить его, уткнувшись лицом в изгиб его горла, и на этот раз позволяет отнести себя в безопасное место. Они идут сквозь тьму, пока пятнышко света не превращается в звезду, а затем, наконец, в дверной проем, и Кросс продолжает идти, держа Киллера на руках, пока, наконец, наконец, они не выходят. Выход на солнечный свет — это дезориентирующее, ужасное чувство. Казалось, что вся боль и страдания, которые перенес Киллер, ничего не значат, спрятаны, заперты в комнате ужасов, где Киллер изо всех сил пытался избежать всего этого. Жизнь продолжалась, оставив их позади, пока они гнили и страдали, и никто не приходил за ними в течение трёх долгих, невыносимых лет. По иронии судьбы, и только судьбы, Кросс пришёл за ними. Он пришёл за Киллером, и он будет делать это снова, и снова, и сколько бы раз это ни происходило, пока он не поймёт. Киллер был здесь в безопасности. Кросс понёс его вниз по ступенькам гостиной, сквозь длинные тёмные тени, на свет летнего морского воздуха. Уже теплее, солнце заставляет Кросса вспотеть, и он чувствует привкус соли на языке. Замок вдалеке прекрасен, со спиралевидными башнями из сверкающего зеленого камня. Он выглядит почти волшебно, неземно, а шум океана успокаивает своей колыбельной даже встревоженную душу Кросса. “Моя мать оставила меня в подобном месте”, — пробормотал Киллер, тупо глядя на горизонт, усталость навалилась на него. Он смотрел на замок, который теперь казался таким далёким, но держал свой череп под подбородком Кросса, где тот был в безопасности. “Я не знаю, почему она ушла от меня”, — мрачно добавил он. — “Может быть, я просто переусердствовал. Был слишком гипертрофированным, слишком активным. Может быть, я просто был слишком занят или слишком много ел”. “Или, может быть, ты не сделал ничего плохого, и она была просто плохой матерью”, — указывает Кросс. Небольшой «хех» раздаётся со стороны Киллера, он звучит слабо и устало, и это максимум, что он сказал без рыданий, срывающих его голос, с тех пор, как Кросс нашёл его. “Возможно”, — хрипит он, и его голос звучит невероятно усталым. Они долго молчат, наблюдая за закатом, который по-настоящему никогда не закончится, и слушая, как океанские волны разбиваются о скалы внизу. Между ними наступает момент мира и безмятежности, первый для них, и Кросс сжимает Киллера немного крепче, зная, что всё ещё может потерять его. Они ещё не вышли из положения, но были близки к этому. “Я провел два года своего детства в тяжёлых условиях”, — внезапно сказал ему Киллер. — “После того, как я был... После того, как меня бросили. Я путешествовал по побережью, переходя из одного портового города в другой, воруя еду и пытаясь избежать встречи с охраной. Я жил за счёт земли, рыбачил и воровал одежду, чтобы выжить. ” Он грустно улыбается, и это вызывает сожаление. “Однажды меня поймали, и охранник избил меня так сильно, что я очнулся в канаве. Охранник оставил меня умирать, они, вероятно, надеялись, что я умру, но я просто... Не сделал этого”. Его голос снова стал тихим, когда Киллер сказал: “Иногда я просто жалел, что не сделал этого. Это было бы проще”. Кросс бросает на него мягкий, полный боли взгляд и, прежде чем тот успевает остановить себя, прижимается зубами ко лбу Киллера в сладком, целомудренном поцелуе, но Киллер не жалуется. Он устало принимает привязанность и продолжает говорить. “Но если бы я умер, кто бы позаботился о близнецах?” — Его голос снова дрожит, и Кросс сжимает его в объятиях. — “В конце концов, я добрался до Рощи Морской Пены, мне было, наверное, одиннадцать? Я жил в роще рядом с дворцом”. — Выражение его лица немного разглаживается, его улыбка становится усталой и измученной. — “Там я впервые встретил Найтмера”. “Вскоре после этого я встретил Дрима и Ним, и она сжалилась надо мной. Привела меня, заботилась обо мне, дала мне цель. Я должен был заботиться о принцах, и у меня был долг. У меня были дом и семья”. — Выражение его лица омрачается, и Киллер внезапно обмякает в руках Кросса. — “Дом был там, где они были. А потом Ним умерла. Я подвёл её, и я подвёл свою семью”. “Ты не подвел их, Киллер”, — говорит Кросс, кажется, в сотый раз. — “Тебя предали. Корнелиус подвёл тебя, ты никогда не был виноват”. “Хех”. — Киллер издает слабый звук, горький, сухой смешок. — “Он всегда был жалким. Я возненавидел его в тот момент, когда он увидел меня и сказал Ним выкинуть меня с мусором.” — Он делает паузу, откидывая голову Кроссу на грудь. — “Я нравился Ним”, — тихо сказал он. — “Она думала, что я хорош для Найта. Всегда думала, что однажды я стану супругом короля”. Они ещё немного смотрят на океан, голос Киллера стал мягче, и Кроссу действительно приходится прислушаться, чтобы услышать, как он говорит: “Дома всегда был Найтмер и остальные”. — Он делает паузу, колеблется, прежде чем спросить. — “Они действительно не злятся на меня?” Кросс отрицательно качает головой, но его голос остается таким же нежным. “На тебя? Нет. На меня? О да. У меня очень большие неприятности.” Киллер смеется, грубовато, сухо, и Кросс хотел бы хоть раз услышать настоящую шутку. “Ох. И что такого ужасного сделал наш боевой принц, что расстроило моих товарищей по гарему?” Коротко рассмеявшись, Кросс одаривает его полуулыбкой. “Я оставил их в своей комнате, когда пришёл искать тебя, после того, как ты запер и забаррикадировал все двери в ваши комнаты”. Киллер делает паузу и смотрит на него широко раскрытыми глазами, приподнимая брови. “Кажется, все забывают, что я телепортер”. Издавая хриплый беспомощный смешок, Киллер бросает на него косой взгляд, его голос всё ещё слишком слаб, чтобы быть чем-то иным, кроме как ровным, но уголки его рта приподнимаются. “Ооо, ты попал”. “Да,” — соглашается Кросс, — “я знаю”. Они ещё немного постояли на краю скалистого утеса, слушая шум воды и пробуя на вкус морской воздух, когда Киллер тихо произносит: “Я скучаю по океану”. “Мы можем съездить,” — тут же предлагает Кросс, — “что угодно для тебя, Киллер. Когда ты почувствуешь себя лучше. Я могу спланировать поездку, и мы сможем порыбачить и поплавать”. Глазницы Киллера закрываются, усталость побеждает, его голос звучит глухо и монотонно: “Я бы очень этого хотел”. — И затем, — “ты обещаешь, что они не разозлятся?” “Я обещаю,” — клянется Кросс, — “но если так случится, я не позволю им кричать на тебя”. Глаза Киллера наконец закрываются, и он негромко отвечает: “Хорошо”. Кросс стоит на краю утеса, прислушиваясь к грохоту волн и наблюдая за солнцем, которое никогда не сядет, но раскинется розовым и оранжевым над горизонтом. “Кросс, ты отведёшь меня домой?” — Киллер, наконец, спрашивает, его голос слабый от усталости и такой тонкий, что его едва слышно. Кивая, Кросс испускает вздох облегчения, его гордые плечи опускаются при этих маленьких словах, и Кросс больше ничего не хочет. “Конечно”, — обещает он, зная, где на самом деле находится дом Киллера. Они ждут его наверху, в безопасности в комнате Кросса, ждут, когда они вернутся. Ждут, когда Кросс вернёт им Киллера и исправит ошибку. Киллер тихо вздыхает, безвольно и доверчиво опираясь на руки Кросса, его вес успокаивается, и Киллер засыпает. Ему хорошо в объятиях Кросса, верно, как будто он всегда должен был быть рядом, как будто последний кусочек головоломки встал на место, и всё стало правильно. Сделав глубокий вдох, Кросс закрывает глазницы и сосредотачивается на том, чтобы вернуть Киллера домой. ~ Кросс просыпается на полу гостиной гарема. Разрушения вокруг них, созданные Киллером, ничуть не уменьшились, и комната по-прежнему представляет собой катастрофу. Похоже, что по ней прорвался дикий зверь. Цветы были сорваны, на прозрачных занавесках виднеются такие же следы когтей, а каждый предмет мебели разбит вдребезги. Ни одно животное этого не делало, и Кросс не может найти в себе сил признать, что это был одинокий, огорченный член гарема, которому нужен был выход для всего своего разочарования и ярости. Что ж, если это их комната, то так тому и быть. Кросс заплатит за новую мебель, новые шторы, новые цветы, если с Киллером всё будет в порядке. Тем не менее, Киллер всё ещё обмякший и всё ещё в его руках, его рот открыт, и он смотрит пустыми глазницами в потолок. Он неподвижен, но постепенно его душа приходит в себя. Она по-прежнему унылая и тусклая, но нити снова стягиваются в свободный круг, образуя заданную форму. Их души всё ещё переплетены, соединены в самой сердцевине, и Кросс чувствует, как Киллер начинает шевелиться внутри. “Давай, Киллер. Ты в порядке, я держу тебя”, — мягко подбодрил он, посылая теплый импульс привязанности по их соединению, пытаясь снова согреть Киллера изнутри. — “Давай, приятель, мне нужно, чтобы ты проснулся”. Он ещё немного молчит, и Кросс смутно слышит, как Найтмер колотит кулаками в разделявшую их дверь, его требования впустить полностью игнорируются. Прямо сейчас Киллеру было нужно, чтобы он был здесь, готовый поймать его в тот момент, когда он проснется. Он чувствует, как его душа начинает шевелиться, медленно приходя в себя после того, как он был заперт внутри всю ночь. “Ты в порядке, ты со мной”, — снова сказал Кросс, мягко поощряя Киллера вернуться, зная, что если бы ему пришлось вернуться за ним, Кросс сделал бы всё это снова. Чего бы это ни стоило, он вернет Киллера домой. Его пальцы внезапно сгибаются по бокам, загибаясь внутрь, когда Киллер возвращается к своим костям и магии, и Кросс чувствует прилив возбуждения. Облегчения, и он посылает ещё одну волну привязанности через их соединенные души. “Вот и всё, давай, Киллер, продолжай бороться. Ты почти у цели”, — мягко подбодрил он, вытирая лицо Киллера рукавом своей рубашки, пытаясь стереть прилипшую к нему черную жижу. Ему удалось смазать жижу только с одной стороны лица, и Киллер отчаянно нуждался в ванне. Киллер внезапно дернулся с резким вздохом, его глазницы открылись, когда он почти вырвался из рук Кросса. У него перехватывает дыхание, и долгое мгновение они смотрят друг на друга. Кросс опускается на одно колено, чтобы лучше обнять Киллера, чтобы помочь ему подняться, и Киллер давится смолой и своими слезами, глядя на Кросса со смесью страха и облегчения, и это наводит на мысль о чем-то защитном внутри Кросса. Кросс одаривает его полуулыбкой, какой-то грустной и неуверенной, но он позволяет взбудораженному разуму Киллера осмыслить то, что с ним только что произошло. Где они только что были и что Кросс видел. Багровые слёзы покалывают уголки его глазниц, и Киллер поднимает дрожащую, неуверенную руку, чтобы взяться за мягкую оборку плаща, и они просто смотрят друг на друга. У Киллера перехватывает дыхание, всхлипы нарастают, и слёзы беспомощно скатываются по его лицу. Он кашляет, снова давится, прежде чем ему удается прочистить горло, и чёрная смола стекает по уголку его рта, прежде чем он внезапно издает вопль. Выражение его лица меняется, он внезапно бросается в объятия Кросса, утыкаясь лицом в его шею, и Киллер кричит. Это эмоциональный, болезненный крик, как будто кто-то выпотрошил его, и, возможно, в некотором смысле, кто-то так и сделал. Он утыкается Кроссу в шею, прерывисто рыдая и крича ему в плечо, выпуская всю боль и ненависть, которые были заперты внутри, выпуская всё это в мучительном крике боли. Он рыдает так сильно, что захлебывается слезами, у него течёт из носа, и от чёрной жидкой ненависти становится трудно дышать. Он портит одежду Кросса, но принцу всё равно. Вместо этого он прижимает Киллера к себе, баюкая его, как будто он для него самое дорогое в мире, и позволяет ему горевать. Он позволяет ему кричать, вопить и рыдать. Кросс позволяет ему трястись, и он держит Киллера вместе, пока тот разваливается по швам. “Ты со мной, всё в порядке”, — обещает Кросс, начиная медленно укачивать его, нежно обнимая. — “Ты можешь плакать, сколько захочешь”. И Киллер это делает. Он скорбит о потерянной жизни, о потере Ним. Он оплакивает свою собственную мать и её жестокое предательство. Он скорбит о своей боли и боли других и оплакивает всё то, чего ему никогда не позволяли. Он плачет из-за всей боли, которую пережил и которую так и не смог выплеснуть. Киллер плачет ради того, чтобы поплакать, ради эмоциональной разрядки, в которой он так отчаянно нуждался, но никогда раньше не мог этого сделать. Никто не был с ним, когда ему нужно было просто выплеснуть всё это, никто не был в положении, чтобы справиться с ним, когда ему нужно было всё это выплеснуть. Никто не мог быть рядом с ним так, как ему было нужно, до Кросса. Крепко держа его, Кросс медленно укачивает, напевая ту же успокаивающую мелодию, что и раньше, и не отпускает Киллера. Они долго сидят на полу в комнате гарема, а Киллер горюет, выплакиваясь во второй раз, пока у него больше не остается сил плакать. Преодолеть шок от того, что его заперли, не помогло, и его тело дрожало и сотрясалось в конвульсиях, когда он взял себя в руки. Кросс был беспомощен, чтобы позволить всему этому разыграться. Он гладил Киллера по спине, когда его тело бунтовало и захватывало, и он крепко сжимал Киллера, когда тот паниковал и бился, неудержимо рыдая при каждой ужасающей потере и обретении своего тела. Его тело казалось шатким, как желе, и слабым, как у новорожденного, но в руках Кросса он чувствовал себя в безопасности. Достаточно безопасно, чтобы плакать и разваливаться на части, достаточно безопасно, чтобы не быть в порядке и не быть тем, кто всегда должен был защищать других. Он немного расслабился и прижался к Кроссу, доверяя принцу заботиться о нём, как Кросс заботился обо всех своих любовниках. Доверять этому нелегко, и когда Киллер прижимается к нему, тихо всхлипывая, нежно прижимаясь к нему, Кросс понимает, что это серьезное дело, и он не может всё испортить. Не в этот раз, не с Киллером, и ему нужно, чтобы всё прошло хорошо. Чтобы доказать своему маленькому охраннику, что Кроссу можно доверять. Что Киллер, конечно, может ему доверять, что Кроссу можно доверять его самых драгоценных любовников. Киллер долго плачет, и Кросс просто позволяет ему. “Кросс?” — Голос Киллера хриплый и сдавленный, и в нём звучит такая боль, что Кросс отдал бы ему всё, что бы он ни попросил, прямо сейчас. Кросс вопросительно мычит, чтобы Киллер знал, что он слушает, боится прервать его и что он снова отключится, поэтому он позволяет Киллеру говорить. “Ты мог мы отвести меня к Найтмеру?” — Тихо спрашивает он срывающимся голосом. — “У меня болит голова, и я хочу спать”. “Конечно”, — мягко сказал Кросс. — “Хочешь чего-нибудь выпить? Может быть, немного воды?” Киллер тихонько шмыгает носом, когда Кросс начинает медленно распутывать их души. Это медленный процесс, освобождающий его душу от души Киллера, и это сложнее, когда душа Киллера цепляется за душу Кросса, как будто она ещё не готова отпустить. “Можно мне ещё перекусить?” — Мягко спрашивает он, позволяя своей душе вернуться на место, немного деформированной и неровной, но лучше, чем то, как она выглядела немного раньше. “Да, конечно. Я принесу тебе чего-нибудь поесть”, — обещает Кросс, осторожно вытаскивая свою душу обратно, внимательно наблюдая за тем, как Киллер встанет на ноги без его души в качестве костыля. Он остается стабильным, и Кросс медленно возвращает свою душу обратно в тело и поднимается на ноги. Киллер остается в его объятиях, в безопасности и под заботой, и Кросс держит его как нечто драгоценное. “Ты не позволишь им кричать на меня?” — Он тихо хрипит, как будто боится спросить, и Кросс отрицательно качает головой. “Никто не собирается кричать на тебя”, — обещает Кросс. — “Я не позволю им ругать тебя”. Киллер колеблется, прежде чем медленно кивнуть, не привыкший позволять кому-либо другому заботиться о нём. “Спасибо,” — слабо бормочет он, и Кросс думает, что в обещании нет необходимости, но на всякий случай. Он встает, чувствуя, как Киллер напрягается в его руках, и делает длинные, медленные шаги обратно к забаррикадированной двери, которая отделяет их от остальных. Он чувствует, как Киллер сжимает его сильнее, его дыхание становится прерывистым, и он хнычет в шею Кросса. “Всё будет хорошо”, — обещает Кросс и бедром отодвигает стол в сторону. Он со страшным шумом скользит по холодному каменному полу, и Киллер чуть сильнее утыкается лицом в горло Кросса, отчаянно пытаясь спрятаться. Он вздрагивает, когда Кросс отпирает дверь, тяжелый засов издает глухой лязг, когда он поворачивает его, и Кросс распахивает дверь. Остальные, всё ещё столпившиеся у двери, замирают, когда дверь медленно открывается с ужасным стоном. Скрип похож на один из тех, что были в новеллах ужасов Эпика, когда монстр делает своё драматическое появление, за исключением того, что Кросс просто возвращает Киллера тем, кто любит его больше всего. Все они ахают, когда видят его, безвольно лежащего на руках Кросса, и все они делают шаги к нему. Тем не менее, прямо сейчас для него это будет слишком, и Киллеру нужен Кросс, чтобы заступиться за него. “Подождите”, — терпеливо говорит им Кросс, делая шаг назад в комнату, и они все замирают. Кросс переводит дыхание, его душа болит, когда он смотрит в их милые лица, и ему так отчаянно хочется заключить их всех в крепкие объятия и защитить; но прямо сейчас очередь Киллера. “Киллеру нездоровится”, — мягко сообщает им Кросс, наблюдая, как все они переводят взгляд с Кросса на Киллера, обмякшего в его объятиях и прячущегося, и снова на Кросса. — “Итак, мне нужна ваша помощь, чтобы помочь ему почувствовать себя лучше. Вы все можете помочь?” Медленно остальные четверо кивают, снова переводят глаза на Киллера, и выражение их лиц начинает меняться на что-то испуганное и неуверенное. “Хорошо”, — мягко сказал Кросс. — “Даст, не мог бы ты, пожалуйста, сходить за Нэнси, мне нужно, чтобы она посмотрела на его душу”. — Киллер вздрагивает и прячется поглубже в воротник плаща Кросса, и Кросс позволяет ему, пока все остальные ахают. Он уклоняется от ответа: “Следом мне нужно, чтобы ты принес таз с водой для умывания и одежду, чтобы вымыть его”. Даст кивает и не спорит, его маленькое тело вылетает из комнаты со своим заданием. Кросс смотрит на Хоррора. “Хоррор, ты не мог бы сходить на кухню и принести ему воды и завтрак? Что-нибудь легкое для его желудка”. Хоррор кивает, и он исчезает так же быстро. Близнецы выглядят встревоженными, а Найтмер сжимает свои тонкие, длинные руки. Он выглядит обеспокоенным, но ничего не говорит, когда Кросс смотрит на Дрима. “Дрим, ты можешь найти что-нибудь для него из одежды? Что-нибудь удобное, может быть, пижаму.” — Дрим кивает и собирается проскочить мимо него, когда Кросс делает шаг в сторону, загораживая комнату гарема своим телом. — “Подожди, подожди. Там всюду стекло.” Дрим ничего не говорит, выражение его лица меняется на страдальческое, и он вытягивает шею, чтобы заглянуть за Кросса. Выражение его лица напрягается, когда он видит беспорядок позади него, но ничего не говорит, просто смотрит на Кросса своими большими глазами лани. Кросс скидывает свои толстые металлические ботинки и подталкивает их Дриму. “Надень мои ботинки. Они будут тебе велики, но они уберегут твои ноги от порезов”. Дриму не нужно повторять дважды, и он засовывает свои крошечные ножки в тяжелые ботинки Кросса и умудряется проковылять в их разрушенную комнату. Стекло хрустит под ногами, и Кросс не двигается и не говорит до тех пор, пока не перестает слышать осторожное шарканье Дрима. Остается Найтмер. Он смотрит на Кросса, обезумевший и расстроенный, опустив щупальца и заламывая руки, ожидая, что Кросс поручит ему что-нибудь сделать. Тем не менее, у Найтмер сейчас самая важная работа из всех. “Давай, Найт”, — мягко говорит ему Кросс. — “Давай сядем и поговорим”. Найтмер выглядит так, словно он на нервах, встревоженный и напуганный, но его череп качается в знак согласия, и он следует за Кроссом обратно к тому же дивану, на который Нэнси положила его ногу много месяцев назад. Он преследует Кросса по пятам, его нервная энергия заставляет Киллера дёргаться в руках Кросса, его пальцы впиваются в его куртку. Рука Кросса успокаивающе пробегает вверх и вниз по нежному позвоночнику Киллера, он нежно шепчет о том, что «всё в порядке». Это не осталось незамеченным Найтмером, который бросает на Кросса взгляд, полный паники и страха. Они сидят бок о бок, Киллер на коленях, и на краткий миг он крепче прижимается к Кроссу. Он прячет лицо, прячась от всей боли и страданий вокруг, и Кросс наблюдает, как сердце Найтмера разбивается. Так много всего произошло, так много пошло не так, что они оказались разлучены после всего, через что им пришлось пройти, и это оставило их с кружащимися головами, не знающими, как исправить эту странную дистанцию между ними всеми. У Кросса тоже не получилось, на самом деле, но он собирался хотя бы попытаться. Он гладит Киллера по спине, пытаясь успокоить его настолько, чтобы отпустить и поговорить с Найтмером. “Киллер?” — Он пытается подбодрить. — “Давай, поговорим с Найтом”. Он чувствует дыхание Киллера на своей шее, и на краткий миг Кросс задается вопросом, поднимет ли он вообще голову, когда пальцы Киллера медленно разжимаются на плаще Кросса. У Киллера перехватывает дыхание, когда он отворачивается от Кросса, чтобы встретиться лицом к лицу с Найтмером, и, несмотря на то, что он плакал, насколько распухли его глазницы и каким опухшим стало его лицо, глазницы Киллера немедленно снова набухают, когда он смотрит на Найтмера. Казалось, что всё горе, которое он пролил, снова нахлынуло, чтобы задушить Киллера, и когда он заговорил, его голос был грубым и подавленным. “Мне жаль”, — прерывисто шепчет он, слёзы текут по краям его глазниц. — “Мне жаль, Найт”. — У него перехватывает дыхание. — “Пожалуйста, не надо меня больше ненавидеть”. Кросс чувствует, что его сердце разрывается от этого признания, но Найтмер выглядит так, словно ему только что дали пощёчину. Все его щупальца опускаются на пол вокруг них, когда он бросает на Киллера самый опустошённый взгляд, и слёзы до краев выступают на его глазнице. “Ненавижу тебя?” Найтмер звучит очень далеко, как будто кто-то толкнул его под воду, и он боролся, чтобы выбраться на поверхность. Как будто кто-то украл его голос, оставив его побежденным и потерянным, и ужасно неподготовленным к этому. “Я не ненавижу тебя”, — прошептал Найтмер, и слёзы начали медленно скатываться по его лицу. — “Я никогда не ненавидел тебя, я–” — Он сделал паузу, поперхнувшись словами, прежде чем сильно тряхнуть головой, как будто проясняя её. Кросс не знает, сработало это или нет, но дрожащих слов Киллера: «Прости, пожалуйста. Прости, позволь мне вернуться домой» было достаточно, чтобы разрушить любые сомнения Найтмера. Он без раздумий забирается Кроссу на колени, зная, что с принцем они оба в безопасности, и Найтмер втискивается в пространство Киллера. Добравшись до Киллера, прежде чем он успевает отступить, Найтмер обхватывает лицо Киллера руками с длинными пальцами, чтобы удержать его на месте. Щупальца обвились вокруг них троих, обвились вокруг Кросса и Киллера, как будто Найтмер боялся, что один из них уйдет, и его разбитое сердце не выдержит этого снова. Он крепко обнимает их обоих, прижимает их обоих так близко, как только может, пока баюкает лицо Киллера. “Киллер”, — Найтмер произносит его имя нежно, как молитву. — “Я люблю тебя всем сердцем. Я никогда, ни разу, не возненавидел тебя”, — поклялся он. — “Клянусь, я люблю тебя, и ты один из самых важных монстров в моей жизни, и мне так жаль, что я позволил чему-то такому случиться с тобой. Я подвел тебя”. “Ты этого не делал!” — Киллер пытается возразить, но Найтмер заставляет его замолчать нежным поцелуем; целомудренным и сладким, нежное прикосновение рта Найтмера к губам Киллера успокаивает его, и Найтмер снова может говорить. “Я сделал это, и я сожалею. Я не ненавижу тебя; Я никогда не ненавидел тебя, ты всегда значил для меня всё”, — клянется Найтмер, и на краткий миг, на долю вздоха, может быть, двух, они смотрят друг на друга, беззвучно плача. Киллер прорывается первым. Он склонил голову с тихим всхлипом, прерывистым звуком, который разбил сердце Кросса, когда Киллер рухнул в объятия Найтмера. Его поймали и прижали к груди Найтмера, нежно и крепко, и одна рука Киллера вцепляется в одежду Найтмера, но другая упрямо остается привязанной к Кроссу. Это было прекрасно, Кросс не возражал, он мог крепко обнять их обоих и позволить им выплакаться. Сегодня, прямо сейчас, им не нужны были слова, им просто нужно было выплакаться. “Ладно, у меня есть одежда!” — Голос Дрима срывается, когда он видит их троих на диване, и его красивое лицо вытягивается. Его прекрасные глаза цвета расплавленного золота перебегают с Кросса на Найтмера и Киллера и обратно, прежде чем он бросается на своего близнеца и Киллера. Ему приходится переступить через ботинки Кросса, чтобы как следует подбежать к ним, но Дрим бежит к ним, практически бросив одежду на подлокотник дивана, чтобы он мог спокойно забраться Кроссу на колени. Это было прекрасно. У Кросса были большие колени, и они все могли поместиться. Он просто перемещает своё тело, позволяя Дриму прижаться вплотную к спине Киллера, яростно обвивая руками его талию. “Я люблю тебя!” — Горько рыдает он, изо всех сил цепляясь за Киллера и всхлипывая. Кросс снова обнимает их одной рукой, замыкая круг, очень крепко прижимая их троих. Киллер напевает что-то вроде «я тоже тебя люблю», но звучит надломлено и причиняет боль, и его голос хриплый от слёз. Дрим цепляется за него так яростно, как только может, как будто Киллер собирался снова сбежать, и после последних нескольких недель Кросс считает это справедливой оценкой. “Нэнси идёт”, — настойчиво говорит Даст, когда он возвращается в комнату с большим тазом воды, бережно зажатым в руках, Хоррор следует за ним по пятам с серебряным подносом с тостами, чаем и водой, оба стараются не пролить ни капли из своего драгоценного груза до того, как они доберутся до остальных. Завтрак и таз для умывания были отставлены в сторону, и последние двое из его гарема бросились в объятья. Даст отстраняется, его рука крепко сжимает Хоррора, когда они бросаются на Киллера, и их встречают распростертые объятия Кросса. Он укладывает их плотной кучкой на диване, прижимая их всех к себе, пока они столпились вокруг Киллера. Кросс притягивает их ближе, удерживая вместе, пока они держатся друг за друга, сгрудившись вокруг Киллера. У кого-то перехватывает дыхание, а другой жалобно всхлипывает, и Кросс удерживает их всех вместе. Они крепко держатся друг за друга, как затерянные в море выдры, и они держатся друг за друга изо всех сил. Тихие журчащие голоса шепчутся друг другу, и Кросс время от времени улавливает, «люблю тебя», «нуждаюсь в тебе», «не покидай нас», но чей голос принадлежит тому понятно не стало. Киллер находится в центре всего этого, цепляясь за Найтмера и Кросса, в то время как остальные цепляются за него, и Кроссу ненавистна мысль о том, чтобы беспокоить кого-либо из них прямо сейчас. Все они кажутся такими нежными, ранимыми, когда вот так держатся друг за друга, свернувшись калачиком на коленях Кросса или прижавшись к его боку, и ему ненавистна мысль о необходимости передвигать кого-либо из них. Тем не менее, кое-что ещё нужно сделать, Киллер всё ещё одет в пропотевший костюм с прошлой ночи, его кости покрыты тонким слоем грязи, а лицо липкое от чёрной смолы. Ему нужно помыться и переодеться, и Кросс не хочет вытаскивать его из середины кучи. Он справится с ними, но ему нужно выбраться самому. “Нам нужно помыть Киллера”, — мягко говорит он, и пять несчастных лиц поворачиваются к Кроссу, а Дрим говорит раньше всех. “Ты ведь не уходишь, не так ли?” — Его голос звучит безумно и расстроенно, его глаза метаются от Кросса к Киллеру, к Найтмеру и обратно, и он уже может видеть возбуждение в других. То, как напрягаются плечи Хоррора и как мрачнеет выражение лица Даста. То, как щупальца Найтмера заостряются от тупых концов до смертоносных острий, как будто мысль о том, что одно из них уйдет, была актом против природы. “Нет”, — спокойно говорит им Кросс, его рука всё ещё гладит руку Киллера. “Мы просто собираемся вытереть его и переодеть, прежде чем придет Нэнси”. Это, кажется, удовлетворяет других и поднимает им настроение. Тем не менее, никто из них не делает движения, чтобы встать, и Кросс про себя вздыхает. “Всё будет хорошо”, — подбадривает он их, осторожно поднимая Киллера с колен и усаживая его обратно между близнецами. Они немедленно окружают его, обвивая руками с обеих сторон, в то время как Даст и Хоррор хлюпают сильнее, вдавливаясь в маленький диванчик, так что Киллер по-прежнему находится в середине их кучи. Требуется некоторая манёвренность, чтобы полностью выпутаться из кучи; все они наблюдают, как он проходит через комнату, берет завтрак и таз с водой и опускается перед ними на колени. Где-то внутри сердитый голос его бабушки напоминает ему, что принц не становится на колени перед своим гаремом, это было их место для него, но Кроссу всё равно. Он делает свой голос жёстким и глубоким и сосредотачивается исключительно на внимательности Киллера. Он передает завтрак Дриму, бросая первую мочалку в таз; она всё ещё теплая, от кромки воды поднимается пар, божественно пахнет лавандой, маленькие цветочки спокойно плавают на поверхности. Он отжимает ткань, и она теплая в его руках, и он осторожно тянется к одной из ног Киллера. Он медленно стягивает чулок, и в любом другом сценарии это было бы романтично. Даже чувственно, но прямо сейчас Кросс был сосредоточен на заботе о Киллере. Он отбрасывает чулок в сторону, проводит тканью по верхней части ноги, медленно счищая пыль и грязь с тела. Дрим предлагает Киллеру намазанный маслом тост, пока Найтмер устраивается поудобнее рядом с Киллером, но тот, нахмурившись, задирает нос. Его голос всё ещё хриплый от неупотребления, его рот несчастно скривился. “Я могу прокормить себя сам”. Близнецы обмениваются взглядом поверх его головы, который Кросс не успевает прочитать, прежде чем Дрим надувает губы. Его губа выпячивается, когда он хмурится, и его стройная фигура поникла, когда он смотрит исподлобья. Киллер долго смотрит на него в ответ, позволяя Кроссу вымыть его, прежде чем вздыхает и открывает рот. Дрим сразу приободряется, его улыбка яркая и искренняя, когда он осторожно кладет тост на язык, подавая его с руки. Кросс кусает внутреннюю сторону щеки, пока не чувствует вкус крови, чтобы перестать ухмыляться. Кислое выражение лица Киллера делу не помогает, но он спокойно ест свой тост без жалоб. Кросс приводит его в порядок, медленно вытирая каждую прелестную косточку, пока она не станет достаточно чистой, пока он не сможет принять нормальную ванну. Они переодевают его из праздничной одежды во что-то более удобное, а Найтмер заставляет его выпить немного воды. Их тёмный принц тихо подбадривает его, восхваляя, и Кросс не может сдержать трепета, пробегающего по спине, когда он слышит шёпот Найтмера «хороший мальчик». Он быстро подавляет это желание, запихивает его в коробку, чтобы никогда с ним не сталкиваться, и надеется, что Найтмер не увидит яркого румянца на его лице или тепла в его рогах и суставах. Это было не о нём; это было о Киллере, и ему нужно было оставаться сосредоточенным. Его кормят и переодевают, и к приходу Нэнси он почти спит. Маленькая кошка доктор нервничает, её темный хвост тревожно подергивается, и Киллеру потребовалось больше времени, чем следовало, чтобы привести себя в чувство и позволить ей взглянуть на него. Они все измотаны и обеспокоены, и не слишком стремятся отпустить Киллера или позволить незнакомцу прикоснуться к нему, но пока Кросс остается рядом — стоит перед ними на коленях и держит Киллера за руку, это было терпимо. Она задавала ему вопросы, нежно держа его душу, чтобы проверить её состояние, её маленький ротик был нахмурен, а хвост широко распушен. С каждым вопросом, на который отвечал Киллер, остальные становились немного грустнее. Немного опустошёнее, и в какой-то момент Дрим расплакался, и Кросс тоже взял его за руку. Такие вопросы, как «как давно вы это чувствуете?» В ответе указано количество «недели». Как долго твоя душа деградировала? Недели. Как долго тебе было так холодно? Недели. Как давно у тебя проблемы со сном? Когда началось беспокойство? Когда зародились эти чувства? Недели. Недели, недели, недели. Киллер молча страдал в течение нескольких недель, и никто из них этого не заметил. Стыд сжимает Кросса за горло, и он знает, знает, что ему нужно исправиться. Он должен быть лучше для них, для Киллера. Он сидел с ними, пока Нэнси читала им лекцию, на самом деле это был он, всё это время крепко держа Киллера за руку, пока она возмущалась невнимательностью Киллера. Он воспринял это с достоинством и выслушал то, что она на самом деле сказала. Выслушал, что она не была целительницей душ, но её сестра была, и она работала с солдатами в нижних городах гор. Сара, старшая сестра Нэнси, что была целителем военного времени, вступится за принца. Она сможет помочь Киллеру больше, чем Нэнси, но Кроссу нужно было лучше заботиться о Киллере. Он нуждался в баловстве и заботе. Больше всего на свете ему нужно было, чтобы с ним нянчились. Ему нужно было, чтобы его любили, если они надеялись, что его душа стабилизируется и поправится. В противном случае он может снова упасть, и в следующий раз Кросс, возможно, не сможет поднять его обратно. И всё же, самое главное, Киллеру нужно было снова почувствовать себя важным. Выражение лица Киллера при этих словах испортилось. Ему, вероятно, была ненавистна сама мысль о необходимости помощи, но у Кросса уже было несколько идей для него. Вещи, которые заставили бы его почувствовать себя важным, а он по опыту знал, что таким монстрам, как Киллер, нужно чувствовать себя полезными. Он хотел быть желанным, и у Кросса уже были идеи о том, как помочь ему снова почувствовать это. Помочь ему сиять и позволить этому огню внутри снова разгораться. Как только он встанет на ноги, Кросс поможет ему снова подняться в чувстве собственной важности. “Нам нужно отдохнуть”, — говорит им Кросс, провожая Нэнси, и её суровое предупреждение позаботиться о его гареме громко звучит в его голове. Они с сомнением смотрят на него, и Кросс испытывает облегчение, когда Киллер немедленно поддразнивает его: “Ты идёшь спать?” Он делает паузу, он не планировал этого, но, глядя на напряженные и обеспокоенные выражения лиц каждого из них, Кросс смягчается: “Да. Конечно. Всё, что вы все захотите”. — Они бросают на него недоверчивые взгляды, и Кросс поднимает руки, сдаваясь. — “Я только уберу и сразу за вами”. Ему нужно сдержать данное им слово, если он когда-нибудь надеется наладить отношения с Киллером, и он рисует крест над своей душой. “Клянусь сердцем”, — обещает он с печальной усмешкой, и этого достаточно, чтобы Киллер закатил глаза. Он совершает движения лицом и черепом, даже без светящихся зрачков всё становится понятно, и это заставляет Кросса слегка ухмыльнуться. “Неважно”, — говорит ему Киллер. — “Только поторопись”. Там есть шутка, игра, но Кросс слишком устал, чтобы видеть это, и просто кивает. Тем не менее, ему нравится, что Киллер снова дерзит ему, и это шаг вперед. В конце концов, так и должно быть. Киллера ведут в его спальню близнецы, Хоррор быстро следует за ними, но Даст поджидает его, пока Кросс убирается. Его глаза загораются, наблюдая, как Кросс ходит по комнате, опустошая миски и убирая одежду, чтобы горничные забрали её позже. К тому времени, как Кросс присоединяется к ним, Даст начинает терять терпение, от его воротника идет темный дым, а его обычно расслабленное лицо перекосилось от раздражения. “Прости”, — пробормотал он с улыбкой, беря Даста за руку. Его большая рука захватывает крошечную ручку Даста, но его пальцы высовываются из кулака и сжимаются на тыльной стороне ладони, и Даст делает всё возможное, чтобы затащить его в комнату. Сделав паузу, Даст внезапно встает на цыпочки и бросает на Кросса решительный взгляд. “Это приглашение”, — говорит он, поворачиваясь к кровати Кросса, где уже лежали остальные. — “Я предлагаю тебе принять его”. Он отпускает руку Кросса и практически вприпрыжку бежит к кровати, чтобы забраться в неё. Он переползает через всех остальных, наступая на животы и ноги без оглядки, пока не забирается между Дримом и Хоррором, прижимаясь к золотому принцу. Найтмер ворчит, что на него наступили, но Кросс сосредотачивается на Киллере. Он лежит один, вдали от остальных, на краю кровати Кросса, и да, он распознает приглашение, когда видит его. Киллер напряжен, когда Кросс подходит к кровати, и сколько раз он страдал от рук других в их постелях? Сколько раз Киллеру причиняли боль, чтобы удовлетворить других, и он всё равно решал рискнуть на Кроссе? Теперь он слишком хорошо знал ответ на этот вопрос. Сидя на краю кровати, Кросс медленно снимает свой костюм, а Киллер наблюдает за ним со своего места. Всё это валяется на полу, и на этот раз Кросс не обращает на это внимания, раздеваясь вплоть до своих удобных внутренних шорт. Он не уверен, как Киллер отреагирует на то, что Кросс обнажен выше пояса, но он этого не делает, и просто смотрит на Кросса, ожидая, когда он ляжет с ними в постель и покончит с этим. Медленно откидывая одеяло, Кросс делает глубокий вдох и ложится рядом с Киллером, снова накрывая их обоих. Они оба напряжены и неловки, но Кросс медленно кладет руку Киллеру на плечи. Киллер колеблется, но медленно проскальзывает в пространство между ними, прижимаясь к груди Кросса, прежде чем постепенно расслабиться со вздохом. Он медленно обмякает в руках Кросса, его голова кладется Кроссу на грудь, а рука Киллера обвивается вокруг мощной талии принца. Они лежали так, напряженные и немного неловкие, в полной тишине дольше, чем хотел Кросс, но он собирается двигаться в темпе Киллера. Это было его приглашение; это была его вечеринка, и Кросс будет играть по его правилам. Между ними наступает тишина, и Найтмер беззвучно обвивает щупальцем лодыжку Кросса, и вскоре после этого Киллер тихо говорит: “Спасибо. За всё”. Кивая, Кросс крепко сжимает Киллера, беря его за подбородок. Он чувствует, как прерывистое дыхание Киллера щекочет ему горло, и чувствует, как прохладная рука Киллера сжимает его талию в предсмертной хватке, и Кросс тяжело сглатывает. Ему нужно быть спокойным. Ему нужно дать Киллеру понять, что нет причин бояться и волноваться. Ему нужно, чтобы Киллер знал, что он может доверять Кроссу. “Не за что”, — шепчет он и крепко обнимает Киллера. Киллер расслабляется в том же темпе, что и движущийся ледник, и делает ещё один прерывистый вдох. “И как”. — Он колеблется и немного задыхается, прежде чем ему удается выдавить слова, застрявшие у него в горле. — “Прости”, — тихо пробормотал он. — “За то, что порезал тебя”. “Киллер, тебе”, — «не нужно извиняться», замирает у него в горле, когда Найтмер сжимает его лодыжку, и он знает, что это неправильные слова. Он знает, что Найтмер пытается помочь, поэтому пытается снова. “Я прощаю тебя”, — говорит он вместо этого, и Найтмер за спиной Киллера остается тихим и неподвижным. — “Я больше не злюсь. Я прощаю тебя, Киллер”. Эти простые слова оказывают на Киллера больший эффект, чем Кросс считал возможным, и его гибкий друг по гарему полностью расслабляется в его объятиях. Он вздыхает с облегчением и медленно прижимается к груди Кросса. “Итак, что теперь происходит?” — Голос Киллера неуверенный, и его тупые когти начали вырисовывать случайные фигуры на пояснице Кросса, его щека прижата к груди Кросса. “Что ты имеешь в виду?” — Спрашивает он, всё ещё держа Киллера, не смея бояться его. Не в этот раз, не после всего. Киллер пожимает плечами и снова прижимается к нему. “Ну”, — тихо сказал он. — “Что с нами будет?” Расслабив плечи, Кросс беспечно говорит: “Я думаю, мы начнем всё сначала”. Киллер фыркает, и это такой недостойный звук, что заставляет Кросса улыбнуться. “Начнём сначала?” — Он звучит так недоверчиво, что Кросс подумал, что смешно даже предлагать такое, и рассмеялся ему в лицо. — “Например?” — Киллер слабо пошутил, и Кросс рад слышать, что насмешливый тон вернулся. Это как-то смягчает. Менее суровый, менее злой. “Привет, меня зовут Киллер”, — продолжает он насмехаться над Кроссом и не может удержаться от улыбки. — “Я люблю долгие прогулки вдоль океана. Моя любимая еда — рыба и яблоки, но подсолнухи помогли мне не умереть с голоду в детстве. Мой любимый цвет — бирюзовый, а любимое время года — лето. Потому что в детстве я бы не замёрз до смерти”. Наступает молчание, и Киллеру снова становится не по себе, когда Кросс мягко отвечает: “Привет, Киллер”. — И ему всё ещё нравится, как его имя слетает с языка. — “Меня зовут Кросс. Я никогда не совершал долгих прогулок вдоль океана, но мне нравится ходить в горы. Прогулка есть прогулка, поэтому я уверен, что это одно и то же, так что, может быть, мы могли бы как-нибудь вместе отправиться в поход,” — честно предлагает он, но в его голосе слышится улыбка. “Я предпочитаю стейк рыбе, но я люблю яблоки. Подсолнухи красивые, и, если хочешь, мы можем тебе их купить, но я люблю лилии. Они были у моей мамы в комнате, когда я был ребёнком. Мой любимый цвет — фиолетовый, и я предпочитаю зиму лету, поскольку каждый год рискую получить тепловое истощение.” На мгновение воцарилась тишина, прежде чем Киллер разразился смехом. Это хриплый, слабый звук, который наполнил душу Кросса надеждой и любовью. “Ты придурок”, — обвиняет он между хриплыми смешками, но это вызывает улыбку на губах Кросса. “Может быть, но я заставил тебя рассмеяться”, — отвечает он, и когда Киллер поднимает на него глаза, его улыбка становится чуть более настоящей, Кросс чувствует, как его душа тает совершенно по-новому. Он выглядит намного моложе, когда счастлив, как будто годы мучений его не коснулись, и Кросс не уверен, что когда-либо раньше видел Киллера таким счастливым. Они открыли новую страницу, надеется Кросс, и он снова сжимает Киллера в объятиях. “Ты серьезно?” — Спрашивает Киллер, его улыбка немного тускнеет, и он снова выглядит нервным. — “Что мы можем попробовать ещё раз?” Кросс кивает. “Да. Мы можем”. Киллер выдыхает и полностью расслабляется, обращаясь к Кроссу. “Хорошо,” — шепчет он, прижимаясь к безопасности рук принца, и Кросс чувствует, как Киллер улыбается ему в грудь. — “Означает ли это, что я могу называть тебя как захочу?” “В пределах разумного”, — парирует Кросс, но улыбка на его груди не исчезает. “Значит, я могу называть тебя принци?” — Вопрос Киллера прозвучал слишком легкомысленно. “Я бы предпочёл, чтобы ты этого не делал”, — вздыхает Кросс, он не знает, действительно ли Киллер этого хотел… Киллер вздыхает, как будто он очень расстроен. “Ладно, тогда я могу называть тебя Кросси?” Наступает ещё одна долгая пауза, и Кросс качает головой: “Можешь называть меня Кросси в наших покоях”. — Он вздыхает и чувствует, как Киллер улыбается ему в грудь. “Кросси”, — немедленно сказал он, и сзади него он услышал, как кто-то из остальных фыркнул. — “Поскольку мы начинаем всё сначала, означает ли это, что я получу свой поцелуй на ночь?” Последовала пауза и некоторое колебание, когда Кросс тихо спросил: “А куда бы ты хотел получить поцелуй?” Рука Киллера прокрадывается сквозь простыни, чтобы коснуться своего лба, и как Кросс мог отказаться от такой вежливой просьбы? Он прижимается зубами ко лбу Киллера в сладком, целомудренном поцелуе. Киллер вздыхает, как будто это было какое-то испытание, которое Кросс только что прошёл. Возможно, так оно и было. Возможно, Киллер хотел посмотреть, зайдет ли Кросс настолько далеко, насколько позволит ему Киллер. Или, может быть, он был тронут, изголодался и просто нуждался в ласке. В конце концов, Кроссу было всё равно. Он крепко держал Киллера и поклялся защищать его от всего, что могло причинить ему вред. “Кросси?” — Снова произносят его искаженное имя, и Кросс мычит, давая Киллеру понять, что он слушает. Киллер долго колеблется, как будто не уверен, стоит ли обратиться к нему с последней просьбой, но он тихо спрашивает. — “Ты не мог бы помурлыкать для меня ещё раз?” Кросс не колеблется. Его тяжелое, рокочущее мурлыканье занимает всё пространство в комнате, вибрируя сбоку от черепа Киллера, убаюкивая его и отгоняя ночные кошмары. Вздохнув, Киллер расслабляется, слушая мурлыканье Кросса, его глазницы закрываются, и он, наконец, начинает отдыхать: “Спокойной ночи, Кросс”. “Спокойной ночи, Киллер”, — его голос хриплый от мурлыканья, но он справляется. — “Приятных снов”. В объятиях принца Киллер наконец-то по-настоящему отдыхает. ~Плавник