War on Love (Royaul AU)

Тебе не обязательно это делать. Игнорируя язвительные замечания Сущности в своей голове, Эпик сжимает зубы так сильно, что у него болит челюсть, и он думает, что может сломать зуб. Эпик. Он игнорирует это. Стремительно проходя по залам замка, словно воплощение гнева, уровень Эпика поднимается, и горничные разбегаются при одном его взгляде. Магия искрится на его пальцах, наполняет рот, и он проглатывает её, как пёс, пускающий слюни. Эпик. Сущность звучит всё более раздражённо, чем ближе они подходят к гостевым комнатам. Он не отвечает, сейчас не может, и сосредотачивается на своей задаче. На своей миссии. Он должен это сделать. Кроссу нужно, чтобы он это сделал. Голос Кросса в его голове немного облегчает бремя, делая его чуть легче выносимым. Пора идти на работу. Эпик! Он резко разворачивается и сталкивается лицом с зеркалом, в котором отражается он сам с равнодушным, плоским выражением Сущности, и рычит: «Что!» Сущность остаётся невозмутимой, её лицо выражает раздражение, когда он спокойно говорит, что это не поможет. Остановись и подумай! Его желудок сжимается, и грудь кажется пустой. Глубоко внутри он знает правду. Что спина Кросса была кровавой кашей, и он видел более целостное мясо у мясника, чем выглядела спина Кросса. На заживление уйдут недели, если не месяцы, и его лучший друг будет страдать до тех пор. Кросс страдал, и Эпик ничем не мог помочь, чтобы остановить боль. Единственное, что он мог сделать, единственное, что у него было — подчиниться прихоти короля и дать Гастеру то, что он хочет. Он мог выиграть для Кросса жалкие два дня, но цена была очень высокой. Это было нормально. Ему было плохо на душе. Его тошнило, и он чувствовал, как его уровень бурлит в костях. Он не хочет этого делать. «Здесь нечего думать,» твёрдо говорит Эпик Сущности, словно она не может заглянуть в глубины его разбитой души, «Кроссу нужен отдых, и это даст ему этот отдых.» Из Сущности вырывается ещё один рык, и призрачное лицо искажает недовольная гримаса. Это ничего не изменит. Ты это знаешь! «Кроссу нужен отдых,» он повторяет, словно заезженная пластинка, как будто это оправдает средства. Как будто это сделает всё, что вот-вот случится, приемлемым. Комната вокруг них становится холодной, и кажется, что душа Эпика кристаллизуется в груди. Ему так холодно. Это не отдых! возражает Сущность, нахмурив брови от раздражения, Это глупо! Ты знаешь, что это не вылечит нашего принца. Нашему принцу нужна наша поддержка, а не трах с королевой на два дня, который его не исцелит! «Заткнись,» холодно шипит Эпик, игнорируя слово «наш». Сущность неумолима. Ты глуп! Это слишком высокая цена за сорок восемь часов отдыха. Это ничего не значит для принца. Нашему Кроссу нужно больше времени. Им всегда нужно было больше времени. Всем им всегда нужно было больше времени: Кроссу, Киллеру, Дриму — всем, и это было единственное, чего Эпик не мог им дать. Ты такой бесполезный. Голос его отца любил проникать в его мысли, когда он уже чувствовал себя подавленным и никчёмным. Когда все кнопки, которые отец установил в нём, были нажаты и забиты, он вырывался из воспоминаний Эпика, чтобы разрывать его, словно он всё ещё подросток. Сущность закатывает глаза. Ты не бесполезен, просто глуп! Думай! Есть лучший способ! «Да?» возражает Эпик, «Какой способ? Какой гениальный план у тебя есть, которого нет у меня?» Шум в коридоре прерывает их спор, и когда он смотрит, видит горничную, широко раскрытыми глазами смотрящую на него. Холодный взгляд заставляет её с испугом убежать, и это было просто прекрасно — ему действительно нужно было разобраться со всеми слухами, которые вот-вот начнут распространяться о том, что начальника шпионской сети видели разговаривающим сам с собой в коридорах. У него начинается головная боль, пульсирующая горячо за глазницами, в то время как его уровень отчаянно пытается охладить его. Сущность пытается заставить его не заботиться, когда он очень заботится. Эпик. Сущность говорит так мягко, и Эпик никогда не слышал, чтобы она звучала так нежно. Это его беспокоит. У меня нет плана, но я знаю, что это не оно, твердо говорит она, твой первенец — слишком высокая цена за два дня отдыха, это не поможет! У Эпика внутри холодеет. С трудом проглатывая, Эпик сдерживает магию и желчь, накапливающуюся в горле, и очень старается ничего не чувствовать. Это очень больно. Его сердце болит, а душа кажется обмороженной. Когда конечности не совсем мертвы, но онемевшие и покалывающие, словно последнее ощущение было выжато из них. Он чувствует, как серость медленно лишает мир цвета, душит всю радость, словно плющ, обвившийся вокруг его шеи. Его первенец. Он всегда думал, что у него не будет детей, не с его положением. Не с его работой. Ему нужно было защищать Кросса и его братьев. Он должен был охранять их гаремы, это был его долг. Его цель — единственное, в чем он был хорош. Его род должен был закончиться, должен был закончиться с ним. Если уж на то пошло, чтобы показать отцу последний средний палец, прежде чем он присоединится к братьям и сестрам среди звезд. Но он всегда мечтал, надеялся, что если у него когда-нибудь будет семья, то это будет с... Ну, это не важно. Сущность снова закатывает глаза. Ты ведешь себя глупо, говорит она снова, и кажется, что это слово ей очень нравится, ты все еще можешь завести её, но не так. Это была шутка, самая большая афера из всех. Эпик никогда не получит того, чего хочет. Он хотел Кросса. Он всегда хотел Кросса. Всегда Кросса. Он шутил, надеялся, что каким-то образом сможет выносить ребенка Кросса. Что он подарит Кроссу детей. Это всегда было глупой, несбыточной мечтой, то, что никогда не случится. Милая маленькая фантазия, которая помогала ему пережить холодные, одинокие ночи. Его иллюзия лопнула, когда появился гарем, и он увидел, как единственный человек, которого он любил больше всех на свете, влюбляется в других. Никакой конкуренции не было, просто таков был порядок вещей. Он просто... Он не ожидал, что это будет так больно. Принц все еще любит тебя! зашипела Сущность, его раздражение росло, и воздух кажется густым от её энергии. Эпик не чувствует ничего, кроме страха, и знает, что в конце это не имеет значения. У Кросса теперь есть гарем, Эпик выполнил свою работу и сохранил, что мог, от скачков LV. Теперь они забрали его, и Эпик ему больше не был нужен. Он знал, что это произойдёт, и не понимал, почему все это так сильно ранит. «Это не важно,» твердо говорит Эпик, тяжесть принятого решения начинает давить на него, и только его LV удерживает его от развала. Эпик. «Сделка заключена,» шипит он, холодно и жестко, но Сущность не выглядит так, будто верит ему, «Так что мне нужно, чтобы ты просто заткнулась нахрен, и давай переживем это.» Это важно! отвечает Сущность, это расстроит нашего принца. И нашу утреннюю голубку! И его брата! И нашу маленькую паслёну! А как насчет нашей маленькой занозы? Ты не видел, что Киллер выглядел, будто проглотил один из своих ножей? «Гарем нам не принадлежит,» шипит Эпик, сердце колотится в груди, «и Кросс тоже. С каких пор ты решила быть стать их собственником?» Сущность фыркает. Принц всегда был нашим! Ты просто слишком глуп, чтобы это заметить. Она скрещивает руки на груди очень по-человечески, и кроме того! Что любит принц, то любим и мы. А он любит гарем, значит, мы любим гарем. Она снова пожимает плечами, очень по-человечески, и теперь, когда я сыта, я чувствую себя гораздо лучше. Она бросает Эпику хитрый взгляд, кроме того, не думай, что я не почувствовала, как хорошо было держать нашу маленькую голубку в руках после той ужасной гала-вечеринки. Он был теплым и милым, и казался таким правильным. Она смотрит Эпику прямо в глаза мертвым взглядом, рот искривляется в улыбке, как что-то такое правильное может быть неправильным, Эпик? Он вздыхает. У него сводит живот, и он ненавидит, что слова Сущности вызывают болезненные колики внутри. Ему становится дурно, и боль сжимает его живот. И не забудем нашу маленькую белладонну. Он был таким забавным, не так ли? Эпику не нужно отвечать, ведь Сущность и так всё знает. Он давно уже отказался от своей приватности в пользу Сущности. Она знала его разум лучше всех, и ей не составляло труда направить свет прожектора прямо на его неуверенности и раны. Так что мы оба знаем, что это глупое предприятие. Её голос сладок, как мёд, и так соблазнителен, давай вернёмся в комнату принца. Мы можем утешить нашу маленькую голубку и заверить нашу маленькую белладонну. Мы можем баловать принца, пока не придумаем лучший вариант. Пойдём, Эпик, расслабимся. Она наклоняет голову и улыбается ему зубастой, клыкастой улыбкой. Так будет гораздо лучше. Нам не нужно идти на работу. Это заманчивое предложение. Сладкое предложение. Так легко поддаться ему. Но жребий уже брошен, и это был его номер. «Мы уже заключили сделку», сказал Эпик пустым голосом, поворачиваясь обратно к гостевым комнатам, «И мы ничто без своего слова.» Он не видит, как выражение Сущности меняется, как её лицо искажается от гнева и отчаяния. Эпик! «Мы не встанем против короля», твёрдо говорит он, обнажая свои зубы перед своим отражением, «Мы не будем. Это окончательно.» Он щёлкает, но Сущность не пугается его гнева. Она фыркает. Король. Она рычит, что ты, что наш принц, корчитесь в узлы ради его одобрения, и ради чего? «Только не снова,» звучит он раздражённо и отталкивает чувства ненависти к себе, чтобы столкнуться со своей неадекватностью, и он не может скрыть это от демона в своей голове. Сущность знала всё. Да, снова! плюётся она, теперь уже злая, Ты говоришь, что мы не можем пойти против короля, и она поднимает руки, загибая указательный и средний пальцы, чтобы процитировать свои слова, но мы можем! Мы можем убить короля, забрать его душу! А потом! Теперь она звучит взволнованно, мы можем получить нашего принца! «Нет,» говорит Эпик безразлично, мрачно, отрицание того, чего хочет Сущность, было легче, чем отрицание того, что он чувствует. «То, что ты предлагаешь, — измена.» Он шепчет, «Последствия убийства короля слишком серьёзны. Они слишком велики.» Кросс станет королём, спорит она, и тогда начнётся его кровавая власть. Он позволит мне есть, позволит охотиться на всех, кто навредил нашим драгоценным сокровищам. В его голове звучит тоска, прежде чем Сущность встряхивается, словно стряхивая тёплое воспоминание. Но не ради этого ты говоришь «нет», обвиняет она, сужая глаза на него, с мерзкой ухмылкой на губах. «Хватит.» Приказывает Эпик, но его игнорируют. Кросс был единственным, кто когда-либо мог заставить её слушать. Так стремясь доказать, что ты не предатель, каким был твой отец. Так отчаянно желая хоть крошки привязанности, жалкой части того, что король даёт своим сыновьям. Она меняет тактику, когда не добивается своего, и нацеливается на неуверенности Эпика. Её прицел всегда точен. «Хватит.» Твёрдо и сердито говорит Эпик, мороз покрывает его костяшки, когда он сжимает кулаки от злости. Сущность смотрит на него с его же самодовольным лицом. Король — ублюдок, чья душа так же темна, как и моя. Он жесток и ужасен и не жалеет о том, что сделал с принцем. Убийца сыграл глупую игру и выиграл глупый приз. Мы оба знаем, что его нужно было усмирить. Её улыбка становится шире, но мы видели его сердце. Ты знаешь, он любит своих сыновей. Голова Сущности наклоняется в сторону, мы не можем сказать того же о твоём отце. Эпику нужно сдерживаться, чтобы не вздрогнуть, и он строго взглянул. Вот почему ты цепляешься за этого глупого человека, ты должен позволить мне съесть его. Ты хочешь крошку того, что он даёт Кроссу. Крошку поддержки. Немного похвалы. Эпик ненавидит, как насмешлива она. Ты хочешь быть частью его семьи, когда твоя собственная отвергла тебя. Всё ещё отвергает тебя. Ты говоришь, что мы не можем встать против короля? Что поглощение его чёрной души приведёт только к худшему? Что убийство этой королевы приведёт к войне? Сущность фыркает. Всё ложь, которую ты рассказываешь себе, чтобы чувствовать себя лучше. Мы не можем пойти против короля? Вряд ли, ты просто слишком труслив, чтобы взять то, что хочешь. Она смотрит на него самодовольно, словно выиграла, но в конце концов его причины, правда или ложь, не имеют значения. Сделка уже была заключена. «Ты ведёшь себя как мудак без причины». Он говорит это ровно, отворачиваясь. Эпик! Он игнорирует это. Игнорирует боль в груди и холодные, покрытые инеем пальцы. Он игнорирует резкую боль, которая чуть не сбила его с ног, и с прямой спиной и твёрдой походкой продолжает идти. Он игнорирует ощущение, будто его душу душат, словно она запуталась в колючей проволоке, и каждый шаг к гостевым комнатам режет его изнутри. Он продолжает идти ради Кросса, игнорируя раздражённый и злой голос Сущности за спиной. Он игнорирует обвинения и правду, и продолжает идти. Он сосредоточен на поставленной задаче и ставит одну ногу перед другой. «Пора работать, Эпик» — звучит у него в голове. Это единственное утешение, которое он принимает. ~ Гостевые покои, по меньшей мере, роскошны. Когда ты гость самого короля, тебя окружают величественные богатства. Золото, инкрустированное в мрамор, пурпурный шёлк, развешанный на каждом окне и спускающийся по коридорам, чтобы добавить тепла серости замка. Столько богатства вокруг, заработанного и отвоёванного Айронфоллом, и простое напоминание гостям короля: мы взяли то, что хотели, и возьмём ещё, если придётся. Их кузницы были горячими, земля плодородной, а торговля сильной, и Кросс мог завершить то, что начал Гастер, но Эпик знал, что никогда не стоит сомневаться в короле. Ублюдок всегда был на два шага вперёд и уже планировал следующие три, прирождённый тактик, Гастер был силой, с которой нужно считаться, даже с низким уровнем и болезненным, хилым телом. Чума опустошила их землю, и это была единственная вещь, которая могла остановить бабушку Гастера и прабабушку до неё. Та же болезнь, что забрала всех братьев и сестёр Гастера и сделала его болезненным ребёнком, не предназначенным для войны. Как гордился Гастер, когда Кросс родился по образу и подобию Валентины, а не Гастера, к неудовольствию самого отца Эпика. Кросс вернул силу Айронфоллу, но Эпик не был настолько глуп, чтобы думать, что Гастер не проложил ему путь. У Гастера всегда был план, и несмотря на всё богатство вокруг, это было частью его извращённого образа. Тёплое, гостеприимное место, чтобы усыпить гостей ложным чувством безопасности, прежде чем он нанесёт удар. Прежде чем загонит их в угол с тем, чего он действительно хочет, и у них не останется выбора, кроме как отдать ему желаемое. Просто Эпику не было понятно, в чём смысл всего этого. Гастер был прагматичным и умным, но, если ты не один из семьи, не часть внутреннего круга, он просто так не помогает. Какой смысл отправлять ребёнка Айронфолла на Северные равнины? Да, Эпик происходил из хорошей семьи, был благородного рода, имел хорошее происхождение и всегда был сильнее и желаннее в своей семье. Но в чём смысл всего этого? Кроме как развлечь короля, в чём смысл? Эпик не знает и слишком устал, чтобы пытаться понять. Если он начинает вдумываться слишком глубоко, он видит, как кожа на спине Кросса рвётся под плетью Асгора. Он старается совсем не думать. Его желудок скручивается, словно злая, извивающаяся лоза, которую он не может успокоить, и чем ближе он подходит к комнате королевы, тем более тревожным он становится. Как животное, пойманное в ловушку, и всё внутри него кричит бежать, сопротивляться. Сбежать. Но Эпик продолжает идти, игнорируя свои инстинкты, игнорируя Сущность, игнорируя всё, что не служит ему здесь. У него была работа, и он сделает её наилучшим образом. Он не помнит, чтобы двери в гостевые комнаты казались такими устрашающими или такими тёмными, когда он наконец останавливается у комнаты королевы Бисарии. Он делает вдох и пытается собраться с духом для того, что будет дальше. Его костяшки пальцев резко постучали по деревянной двери, и он заставляет руки расслабиться по бокам. Заставляя уголки рта приподняться, он пытается выглядеть расслабленным и непринуждённым, а не так, как будто его вот-вот вырвет. Дверь комнаты отпирается. Он слышит, как поворачиваются все засовы, и магические барьеры опускаются без колебаний, и Эпик знает, что его ждут. Дверь приоткрывается, и нервно выглядящее существо опускает взгляд вниз на Эпика, у которого пересыхает во рту. Напряжение нарастает, и его душа дрожит от того, что ему предстоит сделать. Всё внутри кричит бежать, вернуться к Кроссу и найти другой выход. Лишь бы выбраться отсюда. Вместо этого он дарит ей как можно более милую улыбку, кладёт руку на грудь и низко кланяется в знак приветствия. «Королева Бисария», мягко произносит он, его движение глубокое и уважительное, затем он выпрямляется с улыбкой. «Меня зовут Эпик, меня послал король, чтобы помочь вам сегодня вечером.» Слова срываются с его золотого языка, словно сладкий мёд, несмотря на то, как у него подкашивается живот и сжимается душа. «И для меня будет огромной честью служить вам.» Напряжение поднимается по позвоночнику, и он уверен, что вот-вот сломается. Как натянутая до предела струна, не имеющая возможности ослабить натяжение. Стресс сидит глубоко в позвоночнике, заставляя всё тело болеть и пытаясь украсть у него силы. Королева, которая была выше его ростом, смотрит на него яркими зелёными глазами, выдающими её нервозность. Он не чувствует от неё никакого УР — только простую нервозность и неуверенность. Сжав дверь, она глубоко и медленно вздыхает, и кивает ему в знак согласия. «Конечно, спасибо.» Она запинается, затем прочищает горло: «Пожалуйста, входите.» Дверь плавно скользит на смазанных петлях, когда его приглашают внутрь, и что-то в этом заставляет его сердце сжаться. Его тошнит от самого себя. Его тело было продано, и король наконец-то обналичил этот чек, а Эпик не понимает почему. В конце концов, это уже не имело значения. Его душа извивается и зовёт Кросса, но тот так далеко и без сознания, что не может ответить. Прошло так много времени с тех пор, как Кросс перестал отвечать на этот зов. Ненависть к себе — чёрная смола в его душе. Она стекает по линиям тела, заставляя внутренности гореть и тяжело давить, словно он вот-вот упадёт на колени и будет молить о пощаде. Его ноги болят с каждым шагом, когда он идёт внутрь, и ему требуется гораздо больше сил, чем он готов признать, чтобы продолжать. Эпик. Сущность умоляет сейчас, но её полностью игнорируют. Его УР окутывает его, словно холодное одеяло. Бальзам для его испуганной и расстроенной души, успокаивающий его перед тем, что будет дальше. Пальцы невыносимо холодные, но он сосредотачивается на задаче. Он прячет всё под слоем отстранённого оцепенения и старается быть профессионалом, продавая себя ради своего лучшего друга. Он садится на диван, когда она кивает, и откидывается назад, расслабленный и старающийся выглядеть беззаботным. Она останавливается, нервно смотрит сверху вниз на него, её руки переплетаются, словно она не знает, что с ними делать, прежде чем объявить: «Я выпью немного вина, хотите бокал?» Он хочет виски. Или, может быть, бурбон, или водку, если уж на то пошло. Вино подойдёт — по крайней мере, оно из личного запаса Гастера и дорогое. Этот ублюдок. «Вино было бы замечательно», — вежливо отвечает он, ведя разговор, несмотря на то, как внутри всё холодно и хрупко, и кладёт лодыжку на колено. Он старается выглядеть настолько непринуждённым, насколько это возможно. Огромная голова королевы энергично кивает, и её длинные шаги приводят её к бутылке, охлаждённой во льду, и она наливает слишком большие порции в большие хрустальные бокалы. Они оба слишком велики, чтобы считаться приятными или изящными, но Эпика это не заботит. Он хочет пить, и если ему придётся выпить нездоровое количество вина, чтобы пережить это, так тому и быть. Он принимает слишком большой бокал, когда она садится рядом, прижимаясь как можно ближе к подлокотнику на противоположной стороне дивана, и делает здоровенный глоток из своего бокала. Проглатывая все свои чувства, Эпик поднимает бокал навстречу её и предлагает как можно более мягкую улыбку: «За здорового ребёнка, да процветает ваш род.» Королева Бисария на мгновение замерла, затем слегка коснулась краем бокала его, так тихо, что хрусталь едва издал звук тоста. Он игнорирует это болезненное, тягостное чувство и делает глоток вина. Сладкая желтая жидкость легко скользнула ему в горло, но она не принесла ему облегчения, как он надеялся. Бисария последовала его примеру, быстро осушив бокал одним вздохом, поднесла его к губам и залпом выпила. Потянувшись за бутылкой, она быстро наполнила большой бокал, но второй держала в своих больших ладонях. Сделав ещё один глоток, Эпик даёт ей возможность насладиться моментом, позволяет ей подумать и взвесить варианты, и его не удивляет, когда она начинает говорить тихо: «Я никогда раньше ничего подобного не делала». Он поставил стакан на колено, наклонил голову и попытался изобразить интерес. «Оу?» Она кивает, чуть крепче сжимая стекло. «Мой брак был устроен задолго до моего рождения. Это был способ объединить стада под одним знаменем, во главе с Оксфордом. Он был моим первым и единственным, я никогда не была с другим». Она нервничает, даже напугана, и Эпик пытается проявить сочувствие. Да, она не хочет больше в этом участвовать, как и он. И всё же. Он не может не ненавидеть её, пусть и немного. «Все винили меня в том, что мы годами не могли зачать ребёнка. Все считали, что это я виновата. Или войны. Или еда. Никто никогда не считал, что это Оксфорд не мог дать мне детей». Её голос стал значительно тише. «Столько лет было потрачено на то, чтобы обвинять меня, и никто не считал, что это он». Сердце Эпика сжалось, и ему захотелось провалиться сквозь землю. «Я люблю своего мужа, но это было несправедливо. И если бы не учёные короля Гастера, они бы продолжали винить меня». Её мощные плечи опускаются, и она проводит пальцем по бокалу с вином: «Спасибо, Эпик». Она искренне говорит ему: «Не думаю, что смогу объяснить, как много это для меня значит». Он хотел бы, чтобы она была подлой и жестокой. Он хотел бы, чтобы она не смотрела на него с той благодарностью, которая исходила от человека, понимающего всю серьёзность ситуации. Бисария знала, что он ей даёт, чем жертвует ради неё, и смотрела на него так, словно он повесил звёзды и подарил ей луну. Если бы она была дурой, он мог бы ее возненавидеть. Теперь. Он просто чувствует внутреннее онемение. Натянуто улыбнувшись, он приветствует её: «Рад помочь, Ваше Величество». Она колеблется, медленно кивает, а затем тихо говорит: «Можешь называть меня Бисария». Он не хочет называть ее по имени. Он не хочет называть её как-то, хочет сохранить профессиональный и холодный характер. Он не хочет никакой близости между ними, никакой теплоты. Он не хочет никаких эмоций между ними, когда он уже чувствует, что умирает внутри. Он дарит ей мягкую улыбку, которая не касается глаз, и полностью отдаётся тренировкам, и как бы он ни ненавидел отца, теперь он благодарен ему за всё, что этот ублюдок для него сделал. «Бисария», — промурлыкал он, чувствуя тошноту. Услышав свое имя, она расслабляется и придвигается к нему еще ближе. Ему пришлось собрать все свои силы, чтобы не вздрогнуть. «Что нам нужно делать теперь?» — тихо спрашивает она, как будто глядя исподлобья, ее глаза большие и зеленые. Эпик вздыхает и осторожно ставит стакан. Он встает на ноги с грацией хищника и, покачивая бедрами, подходит к ней. Его магия стынет в его костях, и если бы у него была кожа, она бы покрылась мурашками, несмотря на всю доброту Бисары. «Не думай, не чувствуй, не думай, не чувствуй, не думай, не чувствуй» — стало его мантрой, и он игнорирует последнюю мольбу Сущности бежать. Эпик, пожалуйста. Он отключается от всего этого и чувствует, как первые нити диссоциации тянут его душу. Словно тонкие нити ваты липнут к его сознанию, тянут его всё ниже и ниже, пока холод УР не ворвётся, чтобы заменить его в его теле. Он движется на автопилоте, чувствуя, как его отстраняют, как будто кто-то взял ножницы, вырезал его из тела и засунул в коробку. Это не кажется реальностью, когда он наклоняется в талии, чтобы захватить ее губы своими. Она вздрагивает от его дерзости, тихонько ахает и чуть не проливает напиток, но ее губы все равно двигаются навстречу его губам. Эпик успевает поймать стакан прежде, чем он выпадет из ее рук, и, когда она приоткрывает губы, он просовывает свой язык ей в рот и нежно обхватывает ее щеку. На вкус она не похожа на Кросса. На вкус она поразительно мясистая, и совсем не похожа на ту магию, к которой он привык со своей родственной душой с Кроссом. Он прижимается всё глубже, максимально отстраняясь, позволяя своему УР пронзить тело насквозь. Он чувствует себя оторванным от себя, словно это был внетелесный опыт, и этот ужасный момент происходит с кем-то другим. Он целует ее глубоко, его глазницы закрываются, чтобы он мог полностью погрузиться в этот акт. Его УР холодит его до глубины души, замораживает его пальцы и помогает заглушить, а затем и вовсе отключить его чувства. Он целует Бисару глубоко, не чувствуя при этом абсолютно ничего, позволяя своему языку скользить по ее языку, когда он облизывает ее. Отстранившись, чтобы перевести дух, Бисара с удивлением посмотрела на него, ее зеленые глаза были большими и влажными, как будто он сказал ей что-то, изменившее ее жизнь. Он даже не был таким уж страстным, это был самый обычный поцелуй, который он бы подарил в казарме, ничего особенного, не то, о чём стоило бы упоминать. Всего лишь лёгкое прикосновение языка, но Бисара смотрела на него с благоговением, словно её никогда раньше не целовали. Маленькое семя, которым был он сам, погребенное под холодными слоями апатии и УР, корчилось и не хотело, чтобы она смотрела на него так. Для него это была сделка, ничего более, просто возможность дать Кроссу два дня отдыха. «О», – тихо выдыхает она, холод его губ обжигает её дыхание, и только благодаря густой шерсти она не чувствует холода его рук. «Ты такой холодный». Она тихо говорит ему: «Но у тебя вкус мяты». Он с трудом сглатывает и пытается проигнорировать этот комментарий. Его, по идее, не должны трогать её слова, но от них у него всё равно сжимается желудок. Он ухмыляется. Его губы слегка изгибаются, мягкие и сладкие, несмотря на пустоту внутри. «Пойдем со мной в постель», шепчет он, сладкий, как мёд, и добрый. Её глаза широко распахнулись от его нежной просьбы, его большой палец коснулся мягкой шерсти на её мордочке, дыхание прерывистое, а в глазах – звёзды. Она медленно кивает, дыхание медленно вырывается из неё, и она смотрит на него с благоговением. Пальцы Эпика скользнули по её скуле, вниз по шее, по линии руки, к её кисти. Он нежно взял её, переплетая свои пальцы с её пальцами, и нежно помог ей подняться. Она так легко, так охотно идёт за ним, словно в трансе или в шоке от чьих-то нежных прикосновений. Что-то в нём шевельнулось, возможно, тревога, но и она быстро поглотилась слоем апатии. Её ведут к большой кровати, застеленной шёлковыми простынями, и укладывают. Он двигается так нежно, так сладко, словно она была его нежной, первой возлюбленной, и Бисара уже задыхается, когда он наваливается на неё. «Просто расслабься», — шепчет он ей на ухо, нежно уткнувшись носом в нижнюю часть её челюсти, её мягкая шерсть щекочет ему нос. Она совсем не похожа на Кросса. «Обещаю, я не причиню тебе вреда». Конечно, он не причинит ей вреда, но Эпик, несмотря на все свои чувства, знает, что позже ему придется за все это заплатить. Он умирает внутри. Сущность необычно тихая. Бисария напрягается под ним, но её глаза широко раскрыты от удивления и нового желания, к которому он не испытывает никакого отношения. От этого у него мурашки по коже, и его тошнит. «Доверься мне», — шепчет он, и это сладкая ложь, которая усыпляла бдительность столь многих до нее, вселяя в них ложное чувство безопасности. У Бисарии снова перехватывает дыхание, и она кивает. Он чувствует, как она расслабляется под его телом, её длинные конечности обмякают, когда она погружается в постель. «Хорошо», — мурлычет он и сглатывает желчь, подступающую к горлу, когда чувствует, что его вот-вот вырвет. Он в порядке. Эпик. Голос Сущности необычно тихий и неуверенный, и он его игнорирует. «Знаешь, как лучше всего зачать детей?» спрашивает он, покрывая поцелуями дорожку вниз по ее шее, а его рука скользит между складками ее шелкового платья, скользит по ее мягкому меху и плоскому животу, поднимаясь выше, прежде чем нежно прикоснуться рукой к ее тяжелой груди. Она сладко ахает, когда он на пробу сжимает ее, а затем его большой палец проводит по ее соску. «Д-да!» прохрипела она, извиваясь под ним, пока он целовал её, спускаясь всё ниже и ниже, полностью распахивая халат, обнажая её обнажённую грудь. Он мычит с притворным удовлетворением, прежде чем опустить голову. «С-секс! Конечно». Она задыхается, и Эпик снова одобрительно мычит. Он легонько укусил один из её дерзких сосков, вырвав у неё ещё один испуганный вздох, а затем обхватил губами этот дерзкий маленький сосок и пососал. Из её груди вырвался слабый звук, и она задрожала под его прикосновением. «Конечно», он нависает над ней, один сосок блестит и влажный от его магии, он уже такой чувствительный, что она вздрагивает, когда его холодное дыхание касается его. Он ненавидит себя. «Но знаешь, что помогает?» спрашивает он, все еще лаская грудь, и наклоняется, чтобы поцеловать ее под одной из них. Она дрожит под ним, сжимая вместе свои сильные бёдра и качая головой. «Ах», шепчет он, ещё раз целуя её живот, затем ещё один, и ещё один, медленно скользя вниз по её телу. Нежно, очень нежно он раздвигает ее ноги, целуя ее живот и спускаясь вниз. Ненависть к себе почти душит его. Он давится, словно это давит его изнутри. Ему хочется блевать, хочется бушевать, но он — собака, которую приструнили. Ему отдали приказы, его продали, разделили на части, и теперь пришло время зарабатывать себе на пропитание. Он надеется, что Кросс не будет слишком зол, когда все будет сказано и сделано. Он скользит вниз по её телу, его прикосновения осторожны и холодны, её нежная кожа защищена мягкой шерстью. Он говорит хриплым шёпотом, проталкивая слова сквозь ком в горле. «Душа к душе, с добрым намерением, особенно от обоих род-родителей», — он запинается на слове «родитель». Он не собирался им быть и не мог претендовать на этот титул. «Хочу этого», мягко заканчивает он, его пальцы скользят по краю ее шелковых трусиков, и он смотрит на нее из-за ее ног. Его глазницы прикрыты, когда он смотрит на нее исподлобья, а огоньки его глаз тлеют от фальшивого желания. Как же, должно быть, гордится его отец, видя, что все его уроки наконец-то принесли пользу. Жаль, что они были использованы, когда он занимался проституцией ради короны. Это последний шанс Бисарии отступить, ее последний шанс все отменить. Она смотрит на него своими большими, влажными глазами и кивает. Он чувствует рвотный позыв перед тем, как УР скроет это. Стянув с неё трусики, Эпик спускает их по её длинным, мускулистым ногам, дрожа по обе стороны от себя. Он устраивается между ними и, словно робот, прижимается губами к её сочной вагине. Её стон громкий и протяжный, всё её тело содрогается, когда он касается её. Он задыхается, обхватив ртом её набухший клитор и нежно посасывая его. Она извивается и задыхается, ее большие руки хватают его, пытаясь удержать его голову на месте, пока он вдавливает свой язык внутрь неё. Ему кажется, что она стонет его имя, в её голосе ясно слышно желание, а возбуждение скользит. Её пальцы обхватывают капюшон его куртки – единственное, что отделяет его от реальности, – и она прижимается к нему всем телом. Она выдыхает его имя, словно имя давно потерянного возлюбленного, ее тело дрожит, пока он медленно и методично облизывает ее. Он закрывает глаза и думает о Кроссе. Эпик, пожалуйста, не надо. Закрой. Рот. Наконец, он прошипел в ответ Сущности в своей голове. Его голос был таким же холодным, как и его внутреннее состояние, и прорыв эмоций едва не разрушил тонкий слой отстранённости, который он с таким трудом выстраивал. У него болит голова, а глазницы горят так, будто он хочет плакать, но он давно утратил эту способность. Он опускает это и фокусируется. Сущность замолкает на очень, очень долгий момент, и Эпик буквально чувствует, как она наблюдает за ним. Оценивает, осуждает. Он игнорирует это и сосредотачивается на текущей задаче, как вдруг его рот наполняется вкусом теплого глинтвейна и меди. Он вздрагивает, отстраняясь от Бисарии, потрясённый, когда знакомый, восхитительный вкус наполняет его рот. Его челюсть скользит от её эссенции, но он чувствует вкус Кросса. Он тут же снова вжимается, плавно скрывая минутную потерю концентрации, его рот сильнее посасывает ее клитор, отвлекая её от этого. Каждое лизание вызывает болезненные волны эмоций, заставляя Кросса оказаться в его рту, и вместо Бисарии он чувствует вкус своего лучшего друга, своей родственной души. Кросс почти никогда не пускал в ход свою пышную, упругую киску. Принц любил услужить своим любовникам. Ему нравилось использовать свой рот, руки и свой толстый узловатый член. Ему нравилось отгонять от их голов мысли о других, пока он занимался с ними сексом, и шептать нежные слова ободрения, что да, они могут его принять, пока он глубоко и медленно входил в них. Но иногда, очень редко, только с Эпиком, он вызывал свою сладкую маленькую вагину и трахался с ним. И если бы Кросс был в хорошем настроении, он бы дал Эпику попробовать его прежде, чем он сам. Такое ощущение, будто кто-то лезет ему в грудь, чтобы вырвать его душу, когда сладкая жидкость Кросса наполняет его рот, а желудок сжимается от нарастающей боли. Что ты, чёрт возьми, делаешь? Он требует, холодный и злой, и ему приходится приложить все свои силы, чтобы не сжать ногу Бисары слишком сильно. Он чувствует, как Сущность мысленно пожимает плечами. Помогаю. Как, чёрт возьми, это помогает? Прошипел он, глубоко вдавливая язык в Бисарию. Сущность фыркает, но звук получается глухой, унылый. Хочешь попробовать? Она тихо спрашивает, и вкус глинтвейна, пряный и тёплый, сменяется чем-то более земным. Это как те зелёные напитки, которые, как клялся Эпик, сделаны из травы, и которые Ториэль давала им пить, когда они росли. Может, как дерево, но ничего общего с Кроссом. Напротив, его душа корчится в агонии от потери единственного утешения, и он крепко сжимает глазницы. Он хочет заглушить звуки её нежных стонов и её вкус во рту, но это трудно – так трудно – когда он чувствует только её вкус. Это так тяжело, когда он отчаянно хочет чувствовать другого. Ему не нужно говорить ни слова. Я так и думала. Сущность фыркнула на него где-то в глубине сознания, отчитывая, словно он был непослушным ребёнком, и во рту снова появился привкус меди и глинтвейна. Он сжимает глазницы, смягчая прикосновения, и пытается притвориться. «Эпик», тихо стонет Кросс, и даже прикосновение под его руками ощущается как мощное экто и упругие мышцы. Иллюзия крепка, пока Бисария извивается под его прикосновением, но на самом деле он чувствует вкус Кросса. Он чувствует под руками Креста, и если не смотреть, то может, он сможет просто притвориться. На мгновение. Он ненавидит себя даже за это. За то, что позволил себе хоть немного утешения за счёт лучшего друга. Он болен и извращен, и, возможно, это все, на что он был сейчас способен. Может быть, Сфокусируйся, Эпик. Сущность прерывает его суетливые мысли сильным толчком в голове. Это холодный, жесткий натиск, но Эпику необходимо сосредоточиться, чтобы продолжать то, что он делает. Он позволяет себе погрузиться, погрузиться в воспоминание, раскрывая Бисарию ртом. Он позволяет себе погрузиться в галлюцинацию, которую в него вкладывает Сущность, и поглощает любые чувства, которые могли бы попытаться прорваться наружу. На мгновение он смог заставить себя поверить, что он с Кроссом, и это немного успокоило его душу. Неожиданного акта доброты хватило, чтобы Эпик смог вынести это. Иллюзия рушится, когда она с испуганным криком кончает и мягкой лапой царапает его макушку. Кросс поднял бы его за ключицы, чтобы поцеловать, попробовать себя на вкус, прежде чем ответить ему тем же. Не было никаких резких рывков, чтобы заставить его подняться, только неловкое царапанье большой лапы, которая не знала, за что его схватить. Бисария дрожала под ним, тяжело дыша, разрушая иллюзию с такой силой, что это вернуло ему чувство рассудка, и удушающее чувство протеста снова подступало к горлу. Вкус – как горькая желчь, и он проглатывает её вместе со вкусом землистой травы. Он хочет остановиться. Он хочет, чтобы это закончилось. Он хочет вернуться в кровать, и его тело дрожит. Это можно было бы ошибочно принять за волнение или удовольствие, но на самом деле Эпик испытывает ненависть к себе и отвращение. Эпик. Сущность мягко подбадривает его: теперь нам нужно продолжать. Его тошнит, но он все равно встает на колени и снимает с себя тяжелую куртку. Он движется словно робот, словно кто-то проник в его душу и вытащил из неё самые важные частички, оставив лишь сморщенную оболочку. Чтобы пережить всё это, ему нужно было стать никем. Бисария все еще тяжело дышит, когда он снимает рубашку и чувствует себя голым, когда он безоружен — было бы невежливо появляться на сексуальной встрече с оружием. Как будто ты не мог убить её своими медвежьими лапами. Существо усмехнулось, обиделось. Эпик игнорирует это, тянется к ремню, который держит штаны, ослабляет его, а затем тянется к сложным ремням на бёдрах. Обычно они полны ножей и кинжалов, ядов, токсинов и противоядий. Сегодня они все пусты, невинно пусты, и он отбрасывает их в сторону. Будучи выходцем из Айронфолла, Эпик не стыдится своего тела, не боится быть обнажённым и знает, что он красив. У него стройные, крепкие кости, изборождённые шрамами прошлых сражений и опасных ситуаций. Мощный экто, отточенный до совершенства – он желанен в Айронфолле уже за силу и внешность, и он знает, что его жаждут. Но почему-то это заставляет его чувствовать себя хуже, чем все совершенные им убийства. Потому что это предназначено для принца, а не для этой королевы. Сущность шипит, поднимаясь по телу Бисарии. Он пытается игнорировать бесполезные разглагольствования Сущности. Хватит меня игнорировать! Мы не шлюха. Она на него огрызается, и Эпику приходится изо всех сил сдерживаться, чтобы не фыркнуть. Вместо этого он прижимается губами к губам Бисары в еще одном жарком, влажном поцелуе, который, по-видимому, ей нравится. Разве не так? Подумал Эпик и заметил в тени комнаты Сущность, выглядящую злобной и безумной. Мы спали со многими, мы определённо преуспели в этом. Это было другое! Сущность отказывалась верить во что-либо, кроме своей собственной истины. Мы были на войне, и у нас было разрешение нашего принца! Как будто это имеет какое-то отношение к делу. Он игнорирует Сущность, и это само по себе раздражает ее. Он твёрд, когда проталкивается в Бисарию, — только его подготовка помогает ему пробиться, несмотря на то, что он чувствует себя замаскированным и пустым внутри. Его отец... обеспечил ему разностороннее образование, и контроль над собственным телом был привит ему с того момента, как он смог его осознать. Однако это не помогает, так как его магия восстаёт от отвращения к тому, что он делает, и ему хочется свернуться в маленький клубочек и забыть обо всём произошедшем. «Т-ты такой холодный», шепчет Бисария, ее большая рука обнимает его за плечо, пока он нежно входит в нее, его член легко скользит в ее тугую киску. «Прошу прощения», прошептал он в ответ, его голос был ровным и холодным, невозмутимым их соитием: «Это УР». Она говорит что-то ещё, но он заглушает её голос и сосредотачивается на том, что делает. Только на нежном ритме их движений и плавном скольжении его члена по её телу. Эпик. Он крепко сжимает глазницы, сосредотачивается на тугом тепле, окружающем его член, и игнорирует Сущность. Эпик. Теперь он звучит более настойчиво, неистово, поднимая их всё выше и выше. Бисария что-то говорит, но Эпик её не слышит. Он уткнулся лицом в изгиб её шеи, скрываясь от её слов, пока он входит в неё, и дрожит от отвращения, чувствуя её тёплое дыхание на своём виске. Эпик, помедленнее. Он не может. Он просто хочет, чтобы все это поскорее закончилось, и хочет пойти спать. Эпик. ЧТО?! Наконец он огрызается, и на этот раз Сущность не звучит так, будто злится. Ты подходишь к завершению. Тебе нужно отдать ей свою душу. Его душа сжимается, и все в нем кричит: нет, нет, нет! Тем не менее, это их лучший шанс создать жизнь. Это не единственный шанс, но, если Эпик не хочет возвращаться сюда снова, ему нужно сделать всё правильно. Его внутренние звуки страдания заглушаются гортанными стонами Биары, и она извивается под ним. Она наслаждается этим, а он чувствует себя отвратительно. Ненависть к себе сильнее апатии, и она цепляется за него, как колючая проволока. «Эпик», раздаются над ним стоны Кросса, и на этот раз он не дрогнул. Больно осознавать, что это всего лишь иллюзия, но у него ничего не осталось, и он цепляется за своего ложного бога. Тело под ним ощущается как Кросс, пахнет как он и имеет его вкус. Если бы он просто держал глазницы закрытыми, он мог бы притворяться достаточно долго, чтобы пережить это. Отстраняясь, все еще находясь глубоко внутри теплого тела под собой, с все еще закрытыми глазницами, он призывает свою душу. Он слышит, как голос Кросса ахает от страха и ужаса, осознавая состояние своей души. Это израненное существо, которым он боится поделиться с другим, покрытое твёрдой, как камень, оболочкой, которая не даёт ему возможности быть хоть сколько-нибудь нормальным. Это то, что сделало его убийцей. «Всё в порядке», успокоил он, раскрывая глазницы до тонких щелей. «Она даже не болит больше». Нет, то, что действительно причиняло ему боль, это не физическая боль. Больше нет. Король знал, как причинить ему боль. Это ранило его. Одной рукой он обхватывает свою душу своей мощной хваткой и сокрушает внешнюю защиту. Она рассыпается, словно осколки стекла, острые и сверкающие, словно звёздная пыль, и вновь превращается в магию, прежде чем успеет ранить её. Это оставляет его беззащитным, его мягкая, внутренняя душа чувствует слишком глубоко, и его отец пытался вытравить из неё его преданность. Вся его человечность — ради Кросса. Всё это из-за Кросса, и это лишь очередной удар по его душе, который он с радостью принял ради лучшего друга. Он отдал бы все ради Кросса, пожертвовал бы ради Кросса любой частью себя. Даже этой. Он вздрагивает, когда что-то мягкое и плюшевое касается его души. Это что-то бархатисто-мягкое и чистое, и ему приходится изо всех сил стараться не оторваться от нежной души Бисарии. Это совсем не похоже на душу Кросса, которая была похожа на его собственную. Твердый и рваный, наполненный жестоким УР и избитым ядром, жаждущим хоть какого-то утешения. У нее все совсем не так, и он это ненавидит. Ему нужен Кросс. Мягкость исчезает, когда Сущность вкладывает в его голову очередную галлюцинацию, за которую он жадно цепляется. Всё, что угодно, лишь бы отвлечься от ужаса, с которым он столкнулся сейчас, и он позволяет спокойствию окутать его, когда чувствует, как израненная, искалеченная душа Кросса сталкивается с его собственной. Это помогает ему притвориться, на некоторое время, помогает ему забыть, что это такое. Он проникает в душу Кросса, стараясь оставаться во внешних слоях, где между ними могут передаваться только низменные эмоции, и позволяет себе погрузиться в это чувство. Он может чувствовать только Креста. Это душа Кросса, так же измученная, как и его собственная, давит на него. Это руки Кросса раскинулись по его медвежьей, потной груди. Пальцы Кросса игриво пощипывают сосок, а затем скользят по спине, обхватывая руками торс Эпика. Это скользкое тепло Кросса окутывает его, идеально соединяя их вместе. Сущность, этот мерзавец, заставляет его чувствовать внутри себя Кросса. Она идеально его наполняет, заставляя чувствовать себя божественно. Любимым и опекаемым, балуемым, зная, что принц любит его больше всех. Его утомленный разум цеплялся за эту мысль, пока Сущность играла с ним. Она вытаскивает его самые сокровенные желания, самые охраняемые секреты из темных глубин его разума и выдвигает их на первый план. Душа Кросса, яркая и горячая, как солнце, пылающая любовью, которую Эпику едва ли доводилось испытывать, противостоя его собственной ледяной любви. Кросс глубоко внутри него, глубоко в его душе, с таким сильным намерением, что у него не останется иного выбора, кроме как сдаться и дать ему ребёнка. Руки Кросса, теплые и бережные, обнимают его горло, ошейник в его руке. Мягкое ощущение маслянистой кожи на костях, и наконец-то ему не нужно было так сильно беспокоиться. Наконец-то он мог расслабиться и просто позволить себе быть. На этот раз Эпик мог быть счастлив и получить то, чего хотел. На этот раз. Это все ложь. Безусловно, это прекрасная ложь, но тем не менее это ложь, которая была нужна Эпику. Его толчки снова усиливаются, он скользит по теплому, скользкому телу его партнёра и цепляется за образ Кросса. Его душа согревается и смягчается в том, с чем она соединилась, ослабляя напряжение в его теле, и он крепче держится за образ Кросса. Именно о Кроссе он думает, любит, когда вкладывает свое намерение в душу, скармливая его Кроссу, Бисарии. Он хочет дать Кроссу детей, он хочет исполнить свой долг, и он вкладывает все, что может, в их объединенные души. Удовольствие разливается по его телу, еще больше обманывая его чувства, и его охватывает спокойствие. Он хочет этого так сильно, больше, чем когда-либо прежде. Всё кажется таким правильным, таким идеальным, и он не боится напряжения, которое нарастает у основания его члена и в глубине души. Удовольствие заставляет его живот напрягаться, а возбуждение усиливается, и когда он кончает, это также застает его врасплох. Он кончает быстро и мощно, извергая густую, тягучую магию в скользкую вагину Кросса, а его душа взрывается от удовольствия, желания и нужды. Эта магия настолько мощна, что у него звенит в черепе, и он обнажает самые уязвимые части своего тела перед партнёршей. Все его желания, вся его любовь открыты Кроссу. Всё его желание иметь семью, семью с принцем, так легко ощущается в объединённом пространстве их душ. Это заставляет Эпика чувствовать себя слабым, как эмоционально, так и морально, тяжело дышащим над Бисарой, когда иллюзия рассеивается, и ему остается столкнуться с реальностью того, что происходит на самом деле. Холод возвращается в одно мгновение, и удар реальности, обрушивающийся на них, заставляет душу Эпика болеть. Он чувствует себя оторванным от земли, словно последние частички его самого оторвались от неё, и он уплывает прочь. Бисария тяжело дышит под ним, и когда галлюцинации полностью исчезают, ощущение ее шелковистой шерсти и полной груди заставляет его чувствовать себя плохо от того, насколько все это было неправильно. Он отстраняется, резче, чем намеревался, отрывая свою мокрую, уязвимую душу от ее, и он ненавидит то, насколько она мокрая и открытая. «Это было невероятно», шепчет она, когда Эпик выходит из неё, и следы их соития вытекают из её влагалища, оставляя мокрые следы. «Честно говоря», её голос звучит запыхавшимся, «это было невероятно, Эпик». Если быть честным, то выступление Эпика было посредственным. Любые искры страсти или огня, которые она могла вызвать, были только потому, что он думал о Кроссе в этот момент, и ничего более. Насколько же лишенной любви должна была быть ее жизнь, если она считала это чем-то выходящим за рамки посредственности. «Всё для вас», говорит он, уже контролируя своё тело и не задыхаясь. Он не испытывает эмоционального напряжения, но всё равно чувствует себя измотанным. Его усмешка кривая и поверхностная, совсем не похожа на его настоящую улыбку, и, отбрасывая свою душу, он не может не обратить взгляда на нее. Его кости трясутся, когда он думает о том, как он позволил ей прикоснуться к своему телу, как отвратительно он себя чувствует, но он все равно не может оторвать взгляда. Ему нужно быть уверенным. Она прослеживает направление его взгляда, и, когда они смотрят вниз, они оба слегка вздыхают от увиденного между ними. Там, прямо там, к яркой, нежной зелёной душе Бисарии прилепилась маленькая точка. Маленький зачаток души, которая вырастет в ребёнка. Доказательство их союза, успеха миссии. Он не ожидал того, что произошло следом. Сложные чувства причиняют ему боль в голове, когда он пытается все это проверить, но резкое осознание возвращает его обратно. Это была его частица души. Он помог создать это, это было его. И он никогда, никогда не увидит, как оно станет ребенком, или как этот ребенок вырастет. Он не ожидал, что горе будет таким глубоким, словно непроходимый каньон, разверзшийся у него под ногами. Он бессилен перед своим отчаянием, перед своей болью, и оно накатывает на него, словно волна, которая затопляет его. Даже среди отвращения к себе, ненависти к себе, осознания того, что он позволил незнакомцу коснуться своей души, ничто не сравнится со страхом и чувством вины от отказа от своего ребенка. «О», шепчет Бисария. «Оно идеально». В её голосе слышится благоговение, а когда она поднимает на него взгляд, в глазах её — слёзы. «Спасибо», говорит она тихим, полным эмоций голосом, и ему не нравится, как благодарно она это произносит. Он ненавидит то, что, как бы он ни старался, у него не хватает сил возненавидеть ее. Он кивает, отстраняясь, пока это не стало слишком трудно, и натянуто улыбается: «Пожалуйста, Бисария. Я знаю, что вы позаботитесь об этом». Ее душа отзывается, возвращается в ее тело, в безопасности и под защитой, и он знает, что, по крайней мере, его частица будет любима. Встав, он начинает одеваться, натягивая рубашку через голову. Ему нужно уйти отсюда, в комнате слишком душно, воздух слишком спертый. Становится трудно дышать, а УР сжимает кости. Он начинает чувствовать себя слишком глубоко, слишком зло, и ему нужно уйти. Его эмоции слишком нестабильны, как неспокойная вода в океане, и он находится в маленькой лодке, которая вот-вот перевернется. «Ты уходишь?» спрашивает она тихим и грустным голосом. Душа Эпика сжимается от боли, и он кивает ей. Он смотрит на неё как можно мягче, но это не слишком-то любезно. «Боюсь, что так», говорит он ей, «и я уверен, что твой король ждёт твоего возвращения». Он с трудом сглатывает, горло пересыхает: «Я уверен, он с нетерпением ждет новостей». Её широкие плечи сутулятся, а уши опускаются: «Конечно». Она соглашается, уже поправляя халат: «Я обязательно приму душ перед встречей с мужем. Уверена, он будет так же рад, как и я». Кивнув, Эпик натягивает штаны и выдавливает из себя следующие слова: «Но увидимся завтра». «Завтра?» оживляется она, и в ее глазах снова появляется огонек. Из-за этого Эпик чувствует себя дерьмом. Он кивает: «Да. Теперь, когда душа прикрепилась, немного моей магии поможет ей выжить. Она поможет ей укрепиться, прежде чем она начнёт расти». Она снова смотрит на него так, словно он повесил звезды на небе специально для неё. Это никогда не было для неё. «Спасибо», снова говорит она, приложив руку к груди, где покоится ее душа, «за всё, Эпик.». Он чувствует себя пустым внутри. Потерянный и опустошенный. «Конечно, Бисария, мне было очень приятно». Он лжет и чувствует себя от этого еще хуже. Его выворачивает от ее благоговейного взгляда, и он никогда еще не ненавидел себя сильнее. ~ Эпику с трудом удалось дотащить себя до своей комнаты и забраться в свою постель. Простыни хрустящие и чистые, гладкие под его телом, пахнут свежей лавандой. Для одеяла слишком тепло, так как уже наступила летняя жара, но он всё равно под ним. Он чувствует пустоту внутри. Оцепенелый. Отстранённый и будто бы не здесь. Как будто то, что только что случилось с ним, должно было случиться с кем-то другим. Он никак не может согреться, весь холодный, и его трясёт. Он принял душ под самой горячей водой, какую только могло выдержать его ледяное тело, отскреб свое тело дочиста в тщетной попытке почувствовать себя чистым, хотя он не был уверен, что когда-нибудь снова почувствует себя чистым. Он тер себя снова, снова и снова, пока его экто не стало саднить и болеть на ощупь. Он даже призвал свою душу и попытался оттереть от неё ощущение другой души. Это не сработало, и его душа разрывается на части. Он чувствует себя больным от тревожной раны и не знает, что с собой делать. Он чуть не пополз обратно к Кроссу, отчаянно желая почувствовать что-то иное, кроме этого глубокого оцепенения, едва скрывающего боль, но не смог. Он не мог заставить себя притащиться, когда Кросс был так сильно ранен, а Эпик был совершенно бесполезен. Он стоял и наблюдал, как его лучший друг подвергается жестокому наказанию. Он был тем, кто подвесил его для этого и ничего не мог поделать, кроме как стерпеть. Его душа представляла собой жалкое месиво оцепеневшей отчужденности, яростного гнева, требующего кровопролития и необузданной боли. Он остался в постели один, дрожащий, с чувством одиночества и изоляции. Он потерял счёт, сколько раз его рвало в душе. Его рвало застоявшейся магией, он не мог ничего удержать в себе, и даже после этого его рвало даже чаем. Все таблетки, которые он использовал, чтобы попытаться уснуть, отвергались его организмом, и его рвало так сильно, что магия отдавала болью в костях. Он перестал пытаться что-либо удержать внутри и просто похромал в постель, прячась от всего и всех, хотя бы ненадолго. Он злится на себя, совсем немного. Это был просто секс, он не понимает, почему это так его ранит. Это ничего не значило. Потому что это был не просто секс. Внезапно Сущность говорит ему это и ложится рядом с ним, подражая ему. Её рука зажата под головой, а другая обхватывает талию, его отражение во всех отношениях. На этот раз он смотрит на него нежно, и Эпик просто ничего не понимает. Больнее, чем ожидалось, ведь ты всегда хотел Кросса – «Стой», умоляет Эпик, сжимая глазницы. «Пожалуйста, просто остановись». Сущность не славилась ни терпением, ни милосердием. Это было мстительное маленькое создание, которое получало удовольствие, мучая его и других и пожирая души проклятых. Оно утверждало, что он ему нравится, но Эпик сомневался, что ему вообще что-либо нравится. Однако, услышав его тихо сказанные слова, Сущность остановилась и на этот раз замолчала рядом с ним, и Эпик был ей благодарен. Его охватило умиротворяющее спокойствие, и Сущность высосала часть боли из его души. Отдохни, Эпик. Она произнесла на удивление мягко. Утром всё будет лучше. Эпик сомневается в этом, он не может перестать дрожать всем телом, и все, что ему остается, это надеяться. ~ Двор был новым видом ада. Казалось, все смотрели на него, осуждая. Зная, что он сделал, что он ничего более, чем шлюха, которую корона может использовать по своему усмотрению. Гастер владел им во всех отношениях, владел его телом и мог предложить его любому, кто был готов заплатить высокую цену за его услуги. Это не то, что произошло, напомнила ему Сущность, и в её голосе слышалось раздражение. Эпик игнорирует её. Он игнорирует всё, чувствуя, как его душа превращается в кусок льда, когда двое младших принцев с опозданием врываются на встречу. У них был талант к драматизму, все это знали, и никто не мог сказать, что они не были сыновьями своего отца. Двор был настоящим адом: все пялились на него, шепчась, прикрывая рот руками, и сплетничают о нём. По крайней мере, они боялись его достаточно, чтобы держаться подальше, и он будет продолжать в том же духе. Двор был адом: приходилось наблюдать, как Кросс, хромая, идет на встречу, наблюдать, как он пытается сидеть и казаться равнодушным, в то время как Эпик видел, в какой агонии он находится. Эпик знал, как Кросс переносит боль: стойко и гневно, и именно из-за Найтмера его принц не набросился и не убил кого-нибудь в порыве гнева, вызванном УР. Он был бледен, его кости были пепельного цвета, и Эпик знал, что он испытывал сильную боль. Двор был адом, но нет ничего хуже, чем слушать, как близнецы излагают свой план по защите Кросса от дальнейшего наказания. Это был блестящий ход, и Эпик гордится близнецами за их маневр: они использовали то единственное, чего Гастер хотел бы больше, чем даже мучения Кросса, чтобы помочь ему. Это было просто... То, из-за чего его жертва ничего не значила. Душа его упала в живот, сжавшись от боли, когда он осознал, что отдал своего ребенка, своего первенца, ни за что. Ему пришлось так дорого заплатить, чтобы дать Кроссу два дня отдыха, но в конце концов это оказалось неважно. Он не выполнил свой долг, а младшие принцы выполнили его работу лучше, чем он мог бы. Стыд и вина терзают его до костей, его тошнит. Он даже не может взглянуть на Кросса, когда Найтмер выводит его из переговорной. На этот раз Сущность молчит. Она так же ошеломлена, как и он сам. Его душа превращается в жидкий лёд, и хотя он не может плакать, глазницы зудят, словно хотят наполниться водой. Он чувствует, как магия скапливается в голове, давление нарастает, превращаясь в пульсирующую головную боль, и от стресса ему становится плохо. Такое ощущение, что лей-линии в его черепе вот-вот лопнут от давления, и это будет насмешкой над слезами, и это все, что у него больше нет. Леди Ториэль бросает на него нервные, обеспокоенные взгляды, но он не может заставить себя посмотреть на нее. Он сосредотачивается, глядя прямо перед собой, его душа корчится от боли. Он чувствует головокружение, тошноту от осознания того, что всё, что он сделал, от чего отказался, всё это ничего не значило. Его УР бурлит и варит его заживо, его душа пылает от боли и мучений, восставая против истины положения дел. Что он вообще ничего не значил. Он не может объяснить, как ему больно, и не думал, что такая боль вообще возможна, пока... Он перестаёт чувствовать что-либо.