Из душевных побуждений

Девочка проснулась от раздававшегося совсем рядом стука когтистых лап по гладкому паркету. Это Граф толкнул пахнущую деревом дверь и шагнул в спальню, остановившись в проходе. Изуми посмотрела на собаку и села, вспоминая сегодняшний не очень приятный сон и понимая, что вновь не успела прочесть записку от Дадзая. Посчитав, что долго спать в чужом доме будет некультурно, девочка надела вчерашнее немного смятое белое платье и, причесавшись, вышла в коридор. Она ориентировалась в этом помещении совсем уж плохо и знала только путь отсюда до выхода. Снизу доносился аромат какой-то горячей выпечки и жареного лука, который уловил и пёс, щурясь и втягивая запах вкусного блюда, а после и вовсе побежав сдержанным шагом по лестнице вниз с высунутым языком. - Сменная одежда и предметы личной гигиены для юной гостьи, - любезно улыбнувшись и слегка поклонившись, перед Кёкой встал высокий молодой человек, волосы которого были непривычно для мужского населения длинными и заплетенными в светлую косу и с выпущенной кудрявой чёлкой. Одет он был в черные узкие брюки, бордовую рубашку с коротким рукавом, поверх в черный длинный фартук из плотной ткани; обут в черные кожаные туфли с удлиненным носом. В руках держал резной деревянный поднос, на котором лежала какая-то черная материя, судя по всему, это было кимоно; на "подстилке" в виде махрового нежно-розового полотенца лежали запечатанная в пачке мочалка, новый блок прозрачного мыла, зубная щетка, тоже новая, и тюбик зубной пасты, тоже, соответственно, запаянный и никем ранее не использованный. В дополнение ко всему этому на полотенце для каких-то целей лежали ножницы с удлиненными лезвиями и плоская пластмассовая расческа. - Но перед принятием вами водных процедур мне велели сделать короче ваши прекрасные волосы, поэтому извольте присесть на стул, а я сейчас принесу необходимое. Поставив поднос на стол, молодой человек покинул комнату и спустился вниз. Изуми, что до этого выглядела лишь пусто и безэмоционально, сейчас поникла и заметно опечалилась. Она села на поставленный напротив зеркальных дверей шкафа-купе стул и принялась ждать. Любила она свои шелковистые длинные волосы, за которыми так старательно и тщательно ухаживала бабушка, бережливо втирая средства для ухода в каждый сантиметр каждого волоса, заплетая аккуратные косы с шёлковыми широкими лентами. Любила волосы, но отказать смысла не видела, да и имевшиеся до трагедии скудные чувства и навыки их проявления совсем исчерпали себя; небесно-голубые глаза потускнели, помутнели и опустели, выражая лишь сдержанную тоску и холодную печаль. Есть ли былая любовь ко всей длине и шикарности своих волос или её нет - никому неизвестно, даже самой девочке. - "Эх, тройка! птица тройка, кто тебя выдумал¹"? - тяжело и горько, но с иронической улыбкой на лице вздохнул блондин, который, видимо, и сам не хотел состригать нарощенное годами пышное богатство, смотря на великолепно нежные причесанные волосы, распущенные по всей длине поверх накинутого парикмахерского пеньюара и через зеркало видя застывшие в детских глазах слезы, пронизанные застывшей стеклянной прозрачностью. - Королевские волосы, аристократичные, дорогие! Сам бы такие носил, но увы! Перечить господину сего собственничества, а тем паче делать превратно - мигом быть отсюда выброшенным. Понимаете? Изуми лишь еле заметно кивнула головой, понимая, что встретила уже второго человека, разговаривающего с ней, как со взрослой, какой никто больше её не считал. С каждым щелчком ножниц, с каждым шорохом падающих на подстеленную клеёнку волос слёзы одна за другой скатывались по щекам всё пуще и обильнее то ли от жалости к своим локонам, то ли от вновь накрывших недавних воспоминаний, а, может, от того и другого в совокупном единстве. - Короткие волосы - тоже картинная миловидность, если уметь ухаживать за ними и делать прически, - с улыбкою сказал Гоголь, сделав ребенку точно такую же прическу, как на портрете покойной дочери владельцев дома: два низких коротких хвостика, заколка в виде белой детально пошитой астры, белый ободок, объёмная чёлка. - Взгляните, какая краса неимоверная и пригожество живописное! Девочка устремила взор в зеркало и увидела новую свою прическу. Красиво, тут не поспорить, но длину все-таки жалко. Николай снял с Кёки пеньюар, аккуратно сложил клеёнку со всеми состриженными волосами и забрал все принадлежности. - Соизвольте переодеться в чёрное кимоно, когда примете душ. Душевая прямо напротив вашей двери. К завтраку приходите в восемь. Работник спустился вниз. Изуми никак не могла понять, зачем решили здесь её держать, зачем состригли её волосы. Приняв душ и надев кимоно, она увидела в отражении точно такого же человека, как покойная Кёка, и в мыслях сформулировалось предположение о том, что хозяева тоскуют по дочери и хотят, чтобы Кёка заменила им мёртвую дочь, чтобы тоже усердно училась, тренировалась и напоминала Огаю пантеру. - Я тебе повторяю: ты не купишь в жизни даже землянки, не имея денег! - во дворе послышался задиристый мужской крик и звонкий лай собаки. Кёка выглянула в окно и увидела такую картину: паренек, судя по одежде, работник, кричит на чёрного карликового пинчера, крича ему нравоучения о смысле бытия и современных ценностях, а собака, будто поддерживая этот разговор на повышенных тонах, скалилась и кричала в ответ. - Ты лишь никчемный мусор, если у тебя нет денег, тебе понятно?! И без работы ты тоже никто! Даже не никто, а бесполезный хлам! Лишний рот в обществе, понял?! Собака раскричалась пуще прежнего, взвизгивая и заливаясь ругающимся лаем, доказывая, что она не мусор и не безработный. Минут десять еще слышались крики о пользе труда, перешедшие о более спокойных размышлениях о смысле жизни. Еще во время криков подошел к ним и Гоголь, дружелюбно улыбаясь и шуточно догадываясь о том, что хочет сказать вспыльчивый пинчер. - Он говорит, что вы не прав. Можно не работать, но помогать в волонтерском деле и быть полезным обществу. - Да как не прав-то?! Я сказал, что без денег и работы сгниешь напрочь! Это мое последнее слово! Моргнув глазами, девочка увидела на настенных часах восемь часов утра - время, когда, по словам Гоголя, идти нужно к завтраку. Кёка еще раз взглянула на свое отражение, потом на портрет: абсолютная копия. Мелькнула мысль о надежде на то, что это кимоно не принадлежало умершей девочке. От Изуми пахло тем прозрачным мылом, которое, судя по характерным свойствам, делали собственноручно, и запахом немного старой ткани. Последний запах был особенно непривычен. Рассмотрев свою одежду получше, Кёка увидела вышивку кроваво-красных роз и ярко-зеленых стеблей с листьями. Пояс кимоно был красно-черного цвета, по большей части все-таки красного. Девочка спустилась вниз, где встретила вошедших в помещение Гоголя и того буйного философа, обращавшегося с речами к собаке. В свою очередь собака тоже вошла в дом, и вид всех троих был невозмутим и обычен, будто не произошло никаких криков и разногласий. Все отправились туда, откуда доносился запах еды, поэтому Изуми пошла следом. Интерьер кухни соответствовал интерьеру остальных комнат. В противоположных сторонах стояли два стола. За один сели все, кто одет в ту же одежду, что и Гоголь, а за другой сели Коё и Огай, и одно место за этим столом осталось свободным. - Проходи и присаживайся, - Озаки сделала пригласительный жест, и голубоглазая прошла за стол, вдруг понимая, что не ела ни кусочка вчера, а сейчас аппетита совсем нет. Более того, даже подташнивает при виде жареного яйца и булочек с курицей. Так еще и молочный напиток в большом стакане. - Я не голодна, - Кёка опустила голову. - Как знаешь, но поесть хоть немного все же советую, ведь до обеда еще далеко. За завтраком всё равно с нами посиди. Ты напоминаешь нам о нашей дочери, а в таком виде ещё больше. Изуми не притронулась к еде, сидя за столом и смотря то на Коё, то на Огая. За завтраком никто не произнёс ни слова. Собаки, кстати говоря, ели в этой же комнате в отведенном для этого месте, чистом и ухоженном. Ели они совсем тихо, и слышался лишь хруст еды в их пастях и еле уловимые ухом рычания, когда кто-то из них совал нос не в свою посуду. После еды все поблагодарили хозяев и повара, а потом разошлись по своим делам. Проведение экскурсии для Кёки по дому и двору на себя взял Огай. Он показал гостиную, душевые комнаты, несколько спален для рабочих, свою и Коё общую спальню, большую библиотеку, по интерьеру похожую на ту, где росла Кёка, и, наконец, они дошли до самой дальней двери второго этажа, которая заперта была на ключ, имевшийся только у Мори. - А здесь располагается моя мастерская, куда еще не один раз ты зайдешь. Очень люблю я рисовать и провожу здесь часы напролет. Комната была небольшая, с разукрашенными в абстрактном стиле стенами и единственным источником освещения - маленькой люстрой. Окон здесь не было. Стояли два деревянных мольберта, на них - холсты с некоторыми карандашными набросками, рядом стулья и множество палитр, кистей и баночек с красками, где-то разлитыми, где-то перемешанными и где-то совсем новыми. Трогать ничего нельзя было: только ходить и смотреть. Оно и понятно: никто не любит бесполезных лапаний своих творений. - А сейчас я отвечу на главный вопрос, не дающий тебе покоя. Вероятно, ты думаешь: "зачем я здесь?". Что ж, я скажу тебе. Глаза Мори сделались какими-то безумными и пугающими. Он смотрел прямо в глаза ребенку, пропитывая детское сознание каким-то странным неприятным ощущением. - Ты будешь нашей дочерью. Такой же, какой была Кёка. Но учти: будет сложно, смерть будет сопровождать все твое детство. Ты ведь... уже с ней сталкивалась, так? От одного только этого ужасного слова "смерть" голубые глаза начинали дрожать, остановив взгляд в пространстве; тело бросало в дрожь, а в памяти всплывали те ужасные сцены: то, как папа стреляет совсем рядом с ней, а погибает подкравшийся преступник; то, как к ней приближаются сначала папа с пистолетом, потом мама с кинжалом, а потом бабушка с кухонным ножом, и все погибли у неё на глазах... Крик так и норовит вырваться из незрелой груди, но ком в горле останавливает его. Слово. Простое слово, а столько разрывающих сердце вновь и вновь вспыхивающих в памяти кровавых пейзажей при свете голубой луны, при журчании прозрачной воды стеклянно чистого пруда... "Боль, обида - всё смешалось в сердце²", а этот безумный взгляд только усугубляет и затрудняет... - Ведь лучше в просторном богатом доме, чем в сыром приюте? В ответ девочка лишь кивнула головой и отвела взгляд. - Все, что тебе нужно делать - это учиться, тренироваться и соблюдать порядок, и тогда ты вырастешь достойной наследницей и удачно выйдешь замуж. Но главная твоя обязанность - соответствовать идеалу, соответствовать образу нашей дочери. Будешь стараться - сможешь состояться в жизни, но равняйся всегда лишь на неё, - и мужчина указал пальцем на миниатюру, стоящую на одном из столиков с красками в фоторамке: уже знакомая девочка в черном кимоно с серьезным выражением лица метает нож в стоящее на перевернутом стакане красное яблоко. Яркая работа, красочная; эмоции переданы детально и умело. - Господин Огай.. Законно ли это? - девочка теребила рукава своего кимоно, смотря на старшего. - Взрослые разберутся, ребёнок. И хочу тебя предупредить: здесь с тобой нянчиться никто не намерен. Кёка поняла: впереди серьезная жизнь, полная опасностей и препятствий. Здесь никто не будет чувственно проникать в духовный мир ребенка, всем будут безразличны детские чувства, потому что теперь нужно надеть маску того, кто мёртв, того, кого ни разу не приходилось видеть, и теперь надо перенять чужие принципы и привычки, чтобы тешить души старших и заполнять сделанную болезненную дыру в их сердцах. Дыру, прорванную рукой смерти. Такую же дыру, что кровоточит и жжет теперь и в сердце Изуми. Первая тренировка состоялась в придворном тире, и ей руководила Озаки. В эту тренировку, длившуюся два часа, Кёка научилась правильно держать кинжал, который был больше и не подходил по размеру для хрупких маленьких рук. Также девочка была научена нескольким приемам метания, но получалось, конечно, не так метко, как надо бы. Но всё равно Озаки хвалила подопечную, а та усердно старалась метать нож все более и более метко. Уже прозвенел сигнал к обеду, когда, метнув нож в последний раз и попав очень уж близко к краю, Изуми бессильно упала на колени. Нож хоть и был в сантиметре от пролета мимо мишени, но засел в деревянную мишень крепко, оставив после себя крупный рубец. - То ничего, что промах. Главное - регулярно тренироваться, и тогда попадания будут не только крепкими, но и меткими, - как бы подытожила Коё, и обе вернулись в дом обедать. К этому времени девочка уже проголодалась, поэтому горячий куриный суп и жарко́е были очень кстати. Вдобавок к этому еще и кисленький охлажденный компот из лимона и малины - самое то во время июльской жары. Тихий час, отведенный не обязательно для сна, а для простого отдыха, Изуми провела в библиотеке. Там не было, казалось, ни души. Единственная книга, которую она хотела найти - это "Воспитанная ветром". Долгий поиск предстоял, потому что не было известно даже первой буквы фамилии автора. Интересовало и манило содержание книги, ведь "Озаму слов на ветер не бросает", как выразилась библиотекарь, что вечно контролировала Изуми, и выразилась снова с неверным произношением имени. Эти слова не очень понятны были для Кёки, потому что исходили именно из уст библиотекаря. То она говорила: "Не понимаю его, и понимать никак не пойму", то высказывала похвальные речи. Но все равно Кёка кропотливо и тщательно занималась поисками, вытаскивая с полок каждую книгу и читая заглавие. Были серьёзные метафоричные названия, были и детские, более простые, а были вообще на иностранном языке. Проще было спросить у Огая или Коё, есть ли в библиотеке эта книга, и либо получить её, либо не тратить время на поиски того, чего нет. Но Изуми, которая все детство искала нужные книги сама и не привыкла утруждать людей просьбами о помощи, ищет предмет самостоятельно. Изуми так и не нашла книгу, и тихий час прошел. Дальше предстояло чтение, проходящее тут же, в библиотеке, и преподавал педагог не русский, говорящий с французским акцентом, но знающий язык на приличном уровне. Какая-то книга о герое, который спас мир и пожертвовал собой - банальность, но слог великолепный и раскрытие сюжета захватывающее. Однако Кёка мало думала об этом произведении, потому что на уме только и крутилось это название "Воспитанная ветром". После чтения следовала прогулка. Свободная, без нагрузок. Туда-сюда мелькали работники, занимавшиеся каждый своим делом; собаки резвились, играючи завывали, несильно прикусывая друг друга, и к ним один раз подошел тот самый работник и стал снова громко учить их законам жизни, крича, что без накопления денег не смогут они купить себе и дряхлой ржавой буржуйки, что там говорить о собственной лужайке или стеклянных шахматах. Шахматное пристрастие заметила девочка не только в речи, но и в болтающейся в связке ключей, которую он раскручивал на пальце, декоративной черной пешке, и сразу эта деталь напомнила ребенку о библиотекаре, тоже имевшей при себе шахматную пешку, только не декоративную, а из настоящего игрального набора, которую, по её словам, "втихоря спёрла она еще в школе у физрука" и теперь везде носит с собой, что вошло уже в привычку. После ужина, наконец, Кёка легла в постель, сняв с себя кимоно, надев пижаму и расплетя волосы. Непривычно с короткими волосами, но удобнее, чем с длинными. На тренировках они не мешают и не прилипают к спине в такой противный зной. Снова тоска. Снова кровавые картины перед глазами. Снова воспоминания о бабушкиных заботливых руках, её голову и добрым карим глазам, которые всегда сверкали искренне гуманным, человечьим огоньком. Бывало, бабушка садила Кёку к себе на колени, раскрывала большую энциклопедию, и они вместе рассматривали картинки. Были там прекрасные живописные растения, гордые грациозные животные, картинные пейзажи и заповедники. Изуми болтала ножкой, обутой в черные туфельки, и накручивала прядь волос на палец. И в последний раз такое чтение прошло дня четыре назад. А что теперь? Теперь она даже не знает, где находится могила предков, живёт в чужом доме за чужой счет и обязана соответствовать образу того, кто умер. Того, кого смерть забрала так же, как и предков Кёки, только медленно и постепенно. Какие же люди попадают под меткий уверенный прицел смерти? Забирает смерть и людей, и животных, и птиц, и растения, и бактерии, а самое главное - души. Души, формировавшиеся годами; души, обогащенные каждая своими нравственными принципами и устоявшимися взглядами. Так и живешь в этом порочном мире, не зная, от чего умрешь или погибнешь: от болезни, от несчастного случая, от грязного деяния или собственных душевных мук. Не знаешь также, когда постигнет конец твоих близких, но знаешь, что случится это в тот момент, когда мерещатся далекие перспективы, масштабные дали и светлое будущее. Жизнь есть у всего, даже у смерти, потому что жизнь - процесс, и смерть - процесс тоже, и цикл этот необратим и неизбежен, словно крушение расколотого айсберга или падение брошенного в ущелье сердца. А смерть, как дождь: идет, идет. Идет, не прекращая ни на миг. И льёт, и бьёт, как из ведра и пушки, по светлым по́лосам. И взятыми на штык судьбами, узами и швами манипулирует сей монстр не шутя. Когтистой лапою ворвется темной ночью во внутреннее чувство, и тогда беды со всех сторон никак не избежать. Глядит дитя в усыпанное небо и вспоминает страшный летний кровавый день, и слезы бурно потекли по нежным румяным щекам, скатываясь к подбородку и капая вниз. Где-то с небес, может, наблюдают за ней три пары родных глаз, как бы присматривают, чтобы никто не навредил ребенку. Но на этой планете родного плеча рядом нет, и от осознания этого слезы стали еще крупнее и горячее. А смерть всё идет и идет, как метеоритный огненный дождь; всё льет и бьёт, как из ведра и пушки, по непорочным судьбам, кровным узам или швам...