Из душевных побуждений

Слезы текли по щекам обильно. Всхлипы были тихими, проглатываемыми постельным бельем. Вскоре голова отяжелела, глаза сами собой закрылись. Дрёма проходила чутко и некрепко, и было ощущение пребывания в невесомости. На этот раз снов не было совершенно никаких: ни мистически смешанных с вырванными деталями из жизни, ни чего-то странного, ну а о красочных, радостных снах что и говорить: где им место в израненной душе ребенка? Черный экран с каким-то фоновым шумом, словно телевизионные помехи, - вот и всё, что видело затуманенное сознание всю ночь. Ранние подъемы не отягощали Кёку, потому что ей к этому было не привыкать: в библиотеку она вставала вместе с бабушкой в шесть часов, и вскоре даже будильник не был нужен для того, чтобы встать вовремя. Проснувшись, она сразу оделась, умылась и причесалась, так как не хотела, чтобы ее заставали в неопрятном виде. Жизнь уже кипела в доме: слышались кипение масла на сковороде, звуки открывающихся и закрывающихся дверей, топот людских и собачьих ног, некоторые громкие обращения по именам и многие другие звуки бытовой работы. Граф снова зашел в спальню ребенка, остановившись в дверях. Поманив пса к себе, Изуми встала с постели и сама подошла к нему, погладив по загривку и носу. Тот в свою очередь лизнул её руку и пошел по другим комнатам. Этот день тоже проходил по расписанию: завтрак, тренировка, обед, отдых, проведенный опять же в библиотеке в поисках книги, урок, на этот раз, математики, прогулка, ужин, сон. Снова воспоминания и горькие слёзы. День за днем расписание неизменно. Сад. Яблони, теперь уже без цветков, а со спеющими плодами. Яблоки зреют и наливаются соком прямо на глазах. Снова ощущение пребывария во взрослом теле: грудь приносит некоторые неудобства в движениях, как и расширенные бёдра. Налившееся красной спелостью яблоко сорвалось с ветки и скатилось к ногам девушки. Шкурка, чистая и блестящая, мигом дала отражение, и в нем Кёка увидела свое приобревшее взрослые черты лицо. Челка, раздуваемая ветром в левую сторону, чуть ли не покрывала собой глаза, такие ясные, идиллически лазурные, словно распустившаяся пара летних васильков. Кстати, о васильках: низкие, к удивлению, длинные хвосты скреплены резинками в виде как раз этих цветов. Они были шиты из голубого шелка, так детально и старательно, что с первого взгляда их нельзя было отличить от живых цветков. Кёка села на корточки и взяла яблоко в руки, любуясь живописностью сего плода. - Сираюки, - послышался требовательный голос с отчетливым оттенком улыбки и удовлетворенности, - раздели яблоко пополам. Голубой свет сверху, железный лязг, взмах большой катаной - яблоко рассечено поперек на две равные части прямо в руках у девушки, и верхняя половинка, брызнув медовым соком и хрустнув, отлетела и безжизненно упала во вторую руку Изуми. Широко распахнув глаза и испугавшись, Кёка подняла взгляд и увидела Дадзая, стоящего напротив и держащего крупное спелое яблоко, но уже желтое. Он сел на корточки рядом с девушкой, улыбнувшись ей нежнейшей улыбкой. - И это тоже. Снова свистящий звон голубого металла. Яблоко разделено пополам неровно, наискосок, и второй рукой Осаму поймал отлетевшую половинку. Из-под нижней половинки, оставшейся в руке шатена, выступила бордово-красная лужица. Яблоко упало на траву из подрагивающей руки, и кровь стала капать на белую мякоть, траву и одуванчики, стекая по ладони и пальцам. Кёка испугалась ещё сильнее, думая, чем перевязать и закрепить надрезанное сухожилие, и рванулась к юноше, который, к слову, даже глазом не моргнул от произошедшего. Девушка, выронив свои половинки яблока, принялась быстрее снимать бинты с рук, чтобы перебинтовать жилистую конечность. Но шатен остановил её, встав на ноги. - Она не причинила вреда тебе, но причинила мне, потому что я приказывал ей, будучи не её хозяином. И так будет всегда: многие захотят использовать твою способность, и всем она принесет лишь бедствия. Всем, кроме тебя. Если ты не хочешь этого, возьми ее под свой контроль: учись использовать свой дар и эксперементируй. Стань тренером для Сираюки. И помни, милая Кёка, - Дадзай вынул из кармана раненой рукой ту самую прикрепленную к красной нитке записку, и Кёка наконец увидела разборчивые четкие буквы, но они тут же были перекрыты каплями крови кареглазого. Образ Дадзая рассеялся на ветру, так и оставаясь до последнего с запиской в руке. Кровь стекала с пропитанной бумажки, а юноша нежно улыбался. Кёка открыла глаза. Шесть часов утра, что обычно и видит девочка на часах по пробуждению. Тело ломит и неимоверно болит от интенсивных тренировок, но она не испытывает жалости к себе, отправляясь на тренировку с Кое сразу же после завтрака, не задерживаясь и не теряя времени. Метание ножа выходит уже увереннее и метче. Долгожданный обед. Очень много энергии уходит во время тренировок: бег, метание ножа, стрельба, силовые упражнения. Ребенок устает, но с каждым днем все меньше. После обеда Изуми отправилась не в библиотеку, а к озеру, куда на днях она ходила с Огаем и собаками. Совет Дадзая во сне заставил ее задуматься: действительно нужно учиться управлять Снежным Демоном, потому что он может стать верной правой рукой, хоть он и жестоко убил её родителей. Озеро чисто и гладко, окружено высокими ивами, свесившими зеленые ветви. У противоположного берега плывут две взрослые утки, то и дело ныряя под воду. Здесь легко бродить у берега, а вот там, на другой стороне, берег почти сразу возвышается и превращается в гору. Прекрасный пейзаж, умиротворенный и благоухающий. Кёка села на траву в позу лотоса и, подобрав плоский небольшой камень, кинула его, как тарелку для метания, и камешек проскакал по водной глади шесть раз перед тем, как скрыться в воде. Девочка волновалась перед первым самостоятельным призывом Снежного Демона: сердце билось усиленно и часто, а дыхание участилось вдвое. Однако лицо сохраняло серьезное спокойствие. - Снежный Демон, - наконец, произнесла Изуми, вынув из-за пазухи желтое яблоко, взятое с кухни. Она положила его на ладонь и вытянула вперед, - раздели яблоко поперек. И тут, сияя аквамарировой голубизной, в небо взлетел большой фантом в женском обличии. Он высоко взмахнул орудием и рассёк фрукт на две половинки, точно как во сне. Но это не сон, и руководим Демоном не Дадзай, а сама Кёка. Она поймала вернхюю часть и откусила, а нижнюю подкинула вверх. - Возьми себе второй кусок. Но вместо того, чтобы взять себе, Демоница поймала на две ладони яблоко и явилась перед хозяйкой, протягивая ей этот аппетитный плод. Изуми впервые за долгое время слегка улыбнулась и приняла подачу, а после с силой кинула прямо в утку, плывущую неподалёку. - Рассеки! Демон взмыл вверх над уткой, и после нескольких быстрых взмахов катаной яблоко, вернее, уже маленькие его кусочки размером не больше дюйма, попадали рядом с уткой. Перепуганная птица замахала крыльями и закричала, вытаращив глаза, но вскоре один за другим съела кусочки яблока. - Ловко, - послышался голос откуда-то из-за кустов. Кёка затихла, обернувшись в ту сторону. Подойдя ближе, она поняла, что это Мори, который рисует на мольберте с натуры как раз-таки это озеро. Он осторожно наносит бледно-голубые блики на водную рябь. Рука его ведет кисть уверенно, не подрагивая. - Господин Огай, - Кёка кинула яблоко в сторону озера, а Сираюки разрубила его на мелкие частички, и утки с громким гоготом поплыли в сторону угощения, - вы ведь.. готовите меня к совершению преступлений, так? Изуми знала, что наедине разговаривать с ним лучше, чем в присутствии кого-то постороннего. К тому же, сейчас он занят любимым делом и полностью открыт душой, чувствуя единение с природой и своим холстом. - Удивлен, что за месяц обучения ты стала такой смышленной, дочь. Да, мы готовим тебя к преступлениям. А чего ты боишься? Изуми не отвечала, продолжая наблюдать за рукой господина, выводящего мазки. Тут он взял в руки палитру и добавил больше белого, став красить рябь в том месте, где оно ближе к солнцу. - Ты боишься не оправдать надежд родителей и бабушки? Скажу тебе так: твои предки тоже душой не чисты, как и все окружающие тебя люди. Мне удалось добыть информацию о прошлом твоих родителей и бабушки. Мори прополоснул кисть в банке с водой, постучав о край, и стал намешивать зеленый цвет для покраса деревьев и утиных перьев. Кёка в свою очередь, услышав о какой-то добытой информации, перевела взгляд с рук на лицо Огая, концентрируя внимание. - Твои родители - преступники. Киллеры. Совершали убийства за деньги. Я однажды воспользовался их услугой, когда не мог сделать дело сам из-за ранения, а Коё была в командировке. Они сделали всё чисто, без свидетелей, при этом быстро. Я восхищен их профессионализму, Кёка. А твоя бабушка была чернокровной мафиози. На её счету 244 зафиксированных убийства. Я её, к сожалению, не застал в работе, но был с ней лично знаком и знал о её деяниях. Говорят, что каждое её убийство было произведением искусства, борьбой между чёрным и чёрным, ибо чисто белого никогда не бывало, это я тебе скажу как художник. При этом твоя бабушка была врачом в мафии и даже делала операции раненым. Уже к преклонному возрасту завершила она свою карьеру, и в скором времени появилась ты, и она дала себе слово дать тебе всё светлое и уберечь от таких чёрных действий. Ивовая листва прокрашена, и мужчина перешел к детализации уток, каждый штрих выводя кропотливо и осторожно. - Никто так и не узнал, кем были твои родители и бабушка. Знает только тёмная сторона, преступники, и то ограниченные круги, но и среди этих немногих людей могут оказаться предатели. Понимаешь, к чему я? Кто-то может просветить полицию, узнать, где ты находишься, и быстро забрать в приют. Чтобы так просто этого не произошло, мы тренируем тебя, а ты, как я вижу, времени на отдыхе зря не теряешь и учишься пользоваться способностью. Похвально, Кёка. Огай порылся в кармане и вынул оттуда серый раскладной телефон с брелоком в виде кролика и протянул девочке. - С помощью этого телефона можно отдавать приказы для Сираюки. Хочешь взять его? "И так будет всегда: многие захотят использовать твою способность, и всем она принесет лишь бедствия", - всплывшая в памяти фраза Дадзая заставила девочку одернуть руку и не принимать предмет из рук опекуна. - Нет, господин Огай. Управлять ей могу только я, иначе много людей пострадает. Посмотрев на падчерицу, Мори громко рассмеялся и убрал телефон в обратно карман. - Даже на такие мелочи не ведешься. Похвально, похвально. Молодец. Тут вдруг его лицо вмиг сделалось серьезным. - Ты - наша единственная преемница. И замуж выйдешь только за достойного, с которым вместе вершите свой порядок и заставите всех бояться себя. Только за того, кого мы с Коё одобрим. Кисть ложилась на холст ровно и гладко, уверенными мазками. Черта за чертой картина становилась чётче и символичнее. Но тут, не закончив прорисовку неба, Мори отбросил кисть на землю. По мысленной команде Изуми демоница подняла её, положив на палитру. - Смотрю на тебя, Кёка, и узнаю себя. Я тоже лишился родителей в раннем детстве, но их не убили: они попали в автокатастрофу. Я сидел с ними в машине в этот момент. В нас врезалась иномарка, машину перевернуло вверх дном, оконные стёкла вонзались в мои руки и ноги. Родители погибли тихо, а мама лишь прошептала: "Иди по головам, по трупам, но живи, сын мой. Мы с папой всегда будем рядом". Я запомнил эти слова на всю жизнь. Не помню, как меня достали из машины, но помню кровь. Много крови. Она стекала с меня, как сок из раздавленного помидора. Когда я поправился, меня определили в приют. Злейшему врагу в жизни не пожелаю оказаться в этом страшном месте: за малейшую провинность таскали за волосы, пока ты протирал в кровь колени о бетонный пол, хлестали тебя плётками по рукам, обмакивали головой в туалетные вёдра и в это же время били по рёбрам, заставляя вдыхать и глотать содержимое; запирали в чулане и кормили объедками... Сам не знаю, как выжил я в этом аду, но с двенадцати лет стал думать о том, как сбежать, и я сбежал. Если ты все-таки будешь там, то пользуйся этим способом. Самое безопасное время - не ночь и не тихий час, а, к твоему удивлению, время после тихого часа, когда детей еще не считают и никуда не ведут. Когда все идут на полдник, остаешься в комнате и говоришь, что скоро подойдешь. Но, когда все уйдут, вылезаешь через окно и сидишь, прижавшись к стенке, до тех пор, пока не пойдут все в актовый зал. Оттуда никто тебя не увидит. Хорошо бы иметь при себе часы. Как сейчас помню: в актовый зал все идут в четыре тридцать. Через минут пять после этого времени бежишь со всех ног к забору. На то, чтобы его перелезть его, у тебя одна попытка. Перелезешь - беги туда, куда глаза глядят, как можно дальше. Я убежал в тринадцать лет. Очень долго шел просто вперед. Все мои припасы - это вода и несколько кусков хлеба, которые я растянул на четыре дня, пока не дошел до какого-то посёлка. Я назвался не своим именем и состриг волосы максимально коротко, чтобы по объявлениям меня никто не узнал. Работал где придется, никаким заданием не брезговал. Спал в каком-то разрушенном здании, набрался сил, сделал запасы, пошел ещё дальше от того приюта, чтобы никто меня не нашел. Уже в новом городе попал я в преступную группировку, познакомившись с плохими ребятами. Всех их перерезал, когда подслушал, что хотят они меня подставить и сдать полиции, а самим выйти сухими из воды. Это было первое мое убийство, на которое пошел я, руководствуясь словами мамы идти по трупам, но жить. Нахождение в этой компании дало мне некоторые навыки по незаметному воровству, с помощью которого я жил в следующий месяц. Потом попал в компанию посерьезнее, сосредоточенную на убийствах с целью ограблений. Банда эта постепенно распалась, и я, уже опытный убийца, стал работать киллером. Так и попал в мафию и вернулся сюда, где провел детство до тринадцати лет. Женился на Коё, а после смерти дочери ушел в отставку. Порочен путь мой и грязен. Руки мои испачканы кровью. Возможно, был бы я другим, если бы не такие ужасные условия в приюте. Стараюсь избегать приближений к этому зданию и планирую свергнуть эту лавочку, но это место слишком серьезно, чтобы так просто его сокрушить. Мори снова взял в руки кисть и продолжил рисовать воздушные, пушистые облака. - Дети, мои товарищи, умирали на моих глазах от застужения почек, истощения и гниения переломанных костей. И это государственное учреждение, в котором эти звери, не побоюсь этого слова, работают за приличные деньги. А получают доход они по сути за детские мучения. Даже в мои голодные времена, когда я жил в бегах и ел раз в три дня, а то и в неделю.. даже в эти времена я чувствовал себя комфортнее, чем там. Сглотнув ком в горле, Мори встал со стула и направился к дому. - Время отдыха на исходе, Кёка. Тебе нужно на занятия. История, рассказанная господином, оставила след в душе ребенка. Трагичная гибель родителей, период поражающего и ранящего унижения, предательства, голод - всё это пережил такой, казалось, крепкий и стойкий человек, ещё не потерявший своей человечности и любви к искусству. Именно человечность, которую мало кто может разглядеть в этом холодном серьёзном и жестоком образе, - именно это качество увидела семилетняя девочка в своем назначенном отце, именно способность испытывать жалость к собратьям, понимание всей гнили властвующих над детьми, желание прекратить такое отношение к сиротам. Никто никогда не узнает, сколько слез пролил он будучи маленьким мальчиком, переживая гибель родителей, сколько боли он испытал в приюте, как изнемтжденно чувствовал себя в "голодные времена" и каким образом смог остаться человеком с любимым делом, человеком, не потерявшим интерес к жизни и чувствующим её вкус. Никто не переживал его страдания вместе с ним, никто не находился рядом в столь сложные моменты. Все испытания прошел он один. Но ведь весь этот ад.. сделал его сильнее. Укрепил дух и закалил тело и душу. И сейчас, когда Кёка идет с ним плечо к плечу, девочка чувствует внутреннее восхищение этим человеком. Наконец, она видит перед собой фигуру того, кто пережил то же, что и она, но не пал духом и остался собой. Наконец, ей есть кем восторгаться и с кого брать пример отваги и упорности. Во время этого разговора она видела его глаза: в них будто бы отражались темные события. Горький, досадный взгляд, который видел всё страшное, всё порочное, сотворённое руками тех, кто наоборот должен даровать подопечным свет в непроглядной тьме. Но оказалось так, что эти люди затягивали детские судьбы только глубже, туда, откуда сложно выбраться человеком. Да и что говорить о сохранении человечности, если даже выжить удаётся не всем. Теперь Изуми чувствует благодарность за то, что Огай не дал опеке забрать её в детский дом, в дом зверства и издевательства, и теперь она будет делать всё, чтобы отблагодарить не только чувством, но и поступком. Не будет больше жалости к себе, не будет жалости к силам и чувствам. Будет только чувство духовного долга перед этим человеком. - Я рассказал тебе о своем прошлом как дочери. Обо всём этом знает лишь узкий круг людей, поэтому эта информация не для разглашения. Прошу тебя держать в тайне. Кёка кивнула головой и отправилась на занятия по анатомии человека. Теперь она точно знала причину своего пребывания в этом месте. Здесь никто ей не враг, а Огай - главный доброжелатель, пример для подражания. Возможно, даже получится выстроить такие доверительные отношения, как у родных отца и дочери, но теперь Мори для Кёки - в первую очередь некий эталон, напоминание о том, что муки прошлого лишь изменяют характер, чаще всего, укрепляют, но никак не определяют тебя настоящего.