Из душевных побуждений

По возвращению домой Кёка застала не самую приятную картину: посторонний белый фургон, стоящий у самого крыльца, уже настроил на что-то неладное. В спальне Огая и Коё было слышно какое-то взволнованное движение, хриплое тяжелое дыхание, звуки работы некого аппарата. Девушка заглянула в открытую дверь: в постели лежал Мори, глаза его почти закрывались, из дыхания сквозь какое-то хлипкое препятствие вырывались приглушенные вздохи. С одной стороны сидела Коё, тихо что-то шепча и держа супруга за руку своими двумя дрожащими кистями. По другую сторону врач измеряла давление. Изуми застыла в проходе, широко распахнув глаза, глядя на всё происходящее и пребывая в безмолвном ужасе, точно таком, какой испытывала много лет назад при виде гибели предков. Грудная клетка быстро двигалась вниз и вверх, ладони вдруг покрылись холодным потом. Вставший рядом с девушкой Граф тихо и жалобно поскуливал, и даже были заметны стеклянные слёзы на бархатных собачьих глазах, полных волнения и желания беспрерывно по-волчьи завыть во весь голос. Но тут он, клацая когтистыми лапами по паркету, отошел, с надеждой посмотрев в сторону входа. Изуми тоже обернулась и увидела Гоголя и Сапожничка, как ласкательно называл этого рабочего Николай за матерные ругани с собаками. Они держали в руках носилки, глаза обоих были мутны и горьки, будто присыпанные равномерным тонким слоем пепла, просеенного через мелкое сито. Непривычно было видеть их обоих в таком настроении, ибо Гоголь обычно выразительно улыбался, а громкий заразительный смех был слышен как в доме, так и на улице. Сапожничек в свою очередь тоже частенько шутил по-чёрному, сверкая золотым вставным зубом, а ещё чаще по-своему "учил" собак нравственности, и его речи всегда были грамотны и эмоциональны, чем вызывали легкую улыбку даже у Кёки. Но сейчас не время и не место для каких-либо шуток и нравоучений, и вообще весь дом взволнован резко ухудшимся здоровьем почтенного господина Огая, даже пинчер, обычно резвый и заливисто лающий, сейчас сидел возле кровати, поджав уши и смотря разочарованно на хозяина, который тихо хрипел и держался за грудь. В его покрасневших от слез глазах читались муки и изнуренность, да и не глядя в его глаза можно было понять, что этот кашель, длившийся уже приличные двадцать минут, сильно измотал горло, легкие и всё тело. Самое страшное в моменты тяжелых страданий близкого человека, причем не обязательно родственника, а даже случайного прохожего, - это твоё бессилие и чувство вины за это. Тебе остаётся лишь обеспокоенно смотреть, пока человек не может сказать и слова, испытывая болезненные муки, не в силах помочь себе и принять помощь от других. Человеку больно не столько от своих мучений, сколько от того, что он видит в глазах близких эту вину, что овладевает ими, хотя они не виноваты в том, что не могут помочь. Именно такие глаза видел перед собой Огай, когда его клали на носилки и заносили в машину: полный слёз взор жены, испуганный взгляд собак, горькие опущенные глаза рабочих, немой детский ужас на лице подопечной Кёки, в котором он разглядел ту маленькую пугливую сироту, которую видел через зеркало в автомобиле. В больничной палате пахнет хлоркой и спиртом. Настенные часы пробили шесть вечера. Девушка в красном кимоно, с длинными синими волосами, собранными в два хвостика, спит, положив голову у бедер Огая, который тоже спит, отдыхая, наконец, от удручающего кашля. От шума часов Мори открыл глаза, увидев спящую дочь, сидящую на стуле рядом с кроватью и склонившуюся к его бедрам. Ком снова подступил к горлу бурной волной, и, присев в кровати, мужчина глубоко и хрипло вдохнул и снова залился громким больным кашлем. Изуми проснулась, и снова ей оставалось лишь смотреть на тяжелый кашель, от которого у Огая даже выступили слёзы, и он, взяв салфетку, сплюнул туда уже не первый сгусток крови. Синяя челка девушки прикрыла глаза, из которых по щекам пробежали две слезы. - Кёка, не ломай себе здоровье. Мне больно видеть тебя такой. Лучше иди домой и хорошо поспи. Изуми помотала головой в знак отрицания и прильнула к чужой ладони лицом. Она никогда не позволяла себе такого поведения в повседневности, всегда проживая тоску и печаль в своей комнате ночью. Но сейчас, видя мучения опекуна, который беспокоится не за своё здоровье, а за её сон, девушка не может сдержать слез. Мори смотрит вдаль, в открытое окно, откуда доносятся ребячьи радостные крики, звонкий лай собаки какой-то мелкой породы и звуки автомобильных моторов и сигналов. Две сороки сидят прямо на ветке тополя перед окном и, дергая хвостами, стрекочат по-своему какие-то сплетни. Аметистовый взгляд прищуренных глаз полон безмятежности и спокойствия. - Скорее бы вылечиться и поехать домой. Я хочу погибнуть от рук сильного соперника в равном бою, а не от поганой болезни. Хочу, чтобы все: Коё, ты, Гоголь, Сапожничек, собаки - все были рады и жили так, как раньше. Изуми еле сдерживала громкие всхлипы. Неужели он не понимает всей серьёзности своего положения..? Постучав и получив разрешение от больного, вошел врач. Девушка быстро вытерла слезы, ибо позволяла себе показывать их только Огаю или самой себе. Неутешительный диагноз гласит, что простудная болезнь "спала" на протяжении большей части жизни и получена ещё в раннем детстве. Сейчас она достигла верха своего развития и резко ударила в легкие, а также целится на почки. Вероятность полного излечения равна десяти с половиной процентам. Услышав от врача об этом заболевании, Изуми посмотрела на спящего Огая. Кровь закипела в жилах так, что с громким пульсом отдавала в горле; зубы сжались сами собой, голубые глаза снова засветились красной гневной каёмкой, а руки сжались в крепкие уверенные кулаки. Нет. Она не простит приюту за то, что он сотворил с её отцом. Именно отцом, уже родным и любимым, от которого она получила те навыки, которые теперь применит в своей мести. Она будет мстить так, чтобы эти звери захлебывались в своей крови, смешанной с такими помоями, какими в своё время захлебывался маленький беззащитный Мори и остальные. Она отомстит за каждую душу, погибшую в этих заплесневелых стенах, за каждое тело и за каждую царапину на этом теле. Они будут выплевывать ткани собственных лёгких, будут извиваться от боли, фонтанировать кровью, разлагаться при жизни, желать поскорее уже сдохнуть и избавиться от страданий, но Кёка будет всё делать ювелирно, чтобы не порвать нить между жизнью и смертью, как бы ей этого ни хотелось, чтобы эти изверги страдали целыми сутками и неделями, истошно крича из последних сил от адской боли и видя перед собой безумное, безжалостное лицо дочери одного из мучеников приюта. Ведь именно там была получена эта болезнь, в подвальной комнатке метр на метр, где его содержали, приковав ногу к цепи, как больного пленного. Нет, даже пленных содержали в более комфортных условиях хотя бы ради сохранения работоспособности. А там детей держат в этих камерах просто за то, что они живы, и пусть сидит невинное дитя, примерзая к грязному льду, сидя на занесённом сквозь решетку снегу, пусть жует этот снег в попытках избавиться от жажды, пусть выгрызает заледеневшие отходы из кривой кастрюли, примерзшей к неровному льду, и пусть слезы превращаются в студёный иней на нежных щеках, пока воспитатели трапезничают в теплой столовой. Потом директор подойдет к этому квадратному метру, холодно смотря на мальчика, одетого в рваньё, скажет, чтобы он, бестолочь и глупый щенок, думал о своем поведении, и снова поднимется наверх. Нет. Кончились времена правления приютом этих бесчеловечных тварей. Девушка, полная серьезности, вышла из кабинета и быстрым шагом пошла по коридору, но пришедшая Коё остановила её. - У меня для тебя важные новости, Кёка. Изуми, уже вся на нервах, не могла представить, каких ещё новостей ей ожидать, когда кажется, что самое плохое уже произошло. - Да, госпожа Коё. Я слушаю вас, - тихим голосом, почти шёпотом, произнесла Изуми, вытерев рукавом выступившие слёзы. - Пошли пройдёмся на свежем воздухе. Кёка кивнула головой, и обе вышли в маленький парк, в котором гуляли больные под стационарным присмотром. Кто-то восстанавливается после операции, кто-то спустя долгое время получил разрешение на встречу с родными и выход на улицу, дети, навещающие бабушек, катаются на самокатах, ни на шаг не отходя от родного человека; некоторые пенсионеры сидят на лавочках и поодиночке, смотря на небо и думая о том, как прекрасна жизнь на своем закате, когда уже не побегаешь, как в детстве, да и не хочется этого: хочется неторопливо ходить с тростью, вдыхая свежесть теплого майского воздуха. - Я молод и полон сил, - смеясь в компании пенсионеров и заражая других своей улыбкой, говорит дедушка с катетером на предплечье и поправляет серую кепку. Лишь поникший вид двух сударынь, опекунши и подопечной, заставляет его на секунду отвлечься от своей радости и мысленно посочувствовать их проблеме, о которой не знает. - Я нашла хорошего врача, - наконец, начала Коё, когда они дошли до самого дальнего места в длинном парке. - Он профессионал, уже имел дело с такими заболеваниями. Его зовут Дадзай Осаму. Кёка широко распахнула небесные глаза, пребывая в явном шоке с того, что этот посетитель библиотеки оказался талантливым врачом. Однако это не все поражающие новости, которые ожидали её в сём разговоре. - Я знаю причину твоего удивления. Он мне рассказал о вашей первой встрече, о том, что хорошо знает тебя. "Очень хорошо он меня знает, - подумала про себя Кёка, - даже если и так, я его совсем не знаю". - Он пообещал, что сделает всё, что в его силах и даже больше, для того, чтобы наш Огай поправился и выздоровел. Но он поставил одно условие: он хочет тебя в жёны. Я долго просила его лечить Огая за крупные деньги и предлагала даже отдать ему свою компанию, но он непреклонен. Я не имею права ставить тебя перед фактом. Если ты не можешь пойти на этот шаг, то я попытаюсь найти другого врача, правда, вероятность этого очень низка. Две минуты девушка молча размышляла. Несмоненно, она согласна, если от этого зависит жизнь господина Огая. Но для чего Дадзаю нужна именно она, а не деньги и даже не крупная компания Коё с заграничными филиалами? Может, ради этого брака Осаму и связывался с ней во снах? А если так, то как ему удалось подстроить безвыходное положение её семьи? Дадзай... Что ты вообще такое..? Вспомнились многие сны, в которых Изуми чувствовала связь с Дадзаем незримыми, но прочными брачными узами, и там шатен всегда был ласков и вежлив, давая все новые и новые знаки и советы, которые Изуми слушала и воплощала в жизни. - Госпожа Коё, - девушка уверенно посмотрела вперёд, - я согласна. Как иначе могла поступить девушка, потерявшая в раннем детстве родителей и бабушку на своих глазах? Разве может она позволить близкому умирать так, как умирали предки? Этот человек дал ей всю базу жизни, привил нравственные ценности и научил всему, что может пригодиться. Волнует ли её сейчас несогласие на этот брак и отсутствие чувств этому шатену?