История одного похищения

Катринц понял, что удачу он оставил на нижнем этаже башни. Это было крайне печально в свете разворачивающихся событий, даже трагично. А ведь начиналось всё так хорошо… После того, как Австралопитек вытащил его из люка за грудки, Катринц сумел вырваться и шустро отскочил от тюремщика как можно дальше. К несчастью – и именно тогда в голову Катринца закралась мысль о том, что его счастливая звезда угасла, - дверь осталась за широченной спиной Австралопитека. Пробраться к ней означало убрать эту центнеровую гору мышц, жира и грязи со своего пути. И, по мнению Катринца, легче было уговорить Каллистана бросить курить, чем справиться с чем-то подобным. Но он всё же попробовал. Схватив алебарду – искалеченную руку пронзила острая боль, - Катринц встал в защитную стойку. Австралопитек по ту сторону люка нахмурился, но на этот раз, вроде, не потому, что задумался. Скорее всего, он, как хорошо выдрессированная собака, реагировал на определенные внешние раздражители определенным образом. Воинственная поза Катринца заставила его включить режим боя. Зарычав и расставив руки, он двинулся на таран. От каждого его шага деревянный пол слегка подрагивал, и вместе с ним подрагивало и сердце Катринца. - Может, обратимся к дипломатии? – крикнул он, отбегая назад и в сторону. – Как никак, мы в замке у консула! Поверь, язык может быть сильнее стали! В частности, Каллистан утверждает, что своим языком я творю чудеса! Австралопитек замотал головой, словно отгонял мух. Катринц грустно констатировал, что разговорить его не удастся, и предпринял героическую попытку достать противника алебардой. Ему почти удалось это, наконечник прошел в непосредственной близости от брюха Австралопитека. Но в последний момент тот успел отступить с неожиданной для своей комплекции проворностью. Его глазки недобро сощурились, он оскорбленно взревел и, перескочив через люк, тяжело побежал на Катринца. Тот мигом ощутил себя матадором и выставил алебарду вперед, намереваясь насадить на нее противника, как свинью на вертел. К несчастью, свиньей Австралопитек не был, и даже близко на нее не походил – ведь свиньи очень чистоплотные животные! Уклонившись от Катринцевой алебарды, он ухватил ее за древко у наконечника и рванул на себя. Сила была такова, что оружие просто выскочило из рук принца. Из обрубка пальца снова полилась кровь. А Австралопитек, рыча, преломил алебарду о колено и, вооруженный двумя обломками, продолжил надвигаться на Катринца. Он явно был очень, очень зол, и стал еще злее, когда Катринц, проскользнув под занесенной для удара рукой, нанес ему хитроумный удар локтем под ребра. Да, тягаться силой с таким противником было по меньшей мере глупо – но почему бы не посоревноваться в ловкости? Еще несколько раз, уворачиваясь от тяжелой руки Австралопитека, Катринц наносил ему быстрые, болезненные удары в разные части тела: колено, бедро, ребра. Устав работать руками, он вновь применил свою уже почти полюбившуюся цепь – отведав ее, Австралопитек пришел в крайнее бешенство, отбросил в сторону сломанную алебарду и кинулся на Катринца с намерением удушить его голыми руками. Тот с не меньшей яростью ответил ему двумя мощными ударами цепи по груди и бедру, всем сердцем желая проломить противнику пару костей. Третий удар был менее удачен – он был нацелен в шею Австралопитека, но тот предугадал этот маневр и сумел перехватить цепь в воздухе. - Ох, - выдохнул Катринц, когда Австралопитек дернул цепь на себя. Устоять он не сумел и, теряя равновесие, полетел в «теплые» объятья тюремщика. Захват громадных ручищ был ужасен – Катринцу показалось, его поместили в чеснокодавилку. Затрещали ребра и сжалась грудная клетка, делая невозможным даже самый маленький вдох. Но хуже всего были кипящие ненавистью и обидой глазки тюремщика, он явно желал раздавить его в лепешку, невзирая на приказы Локли, титул Катринца и морально-этический аспект ситуации. Глядя в эти глазки, Катринц почувствовал даже не желание, а сущую необходимость хоть как-то насолить ему перед смертью. Впрочем, в то, что смерть близко, ему верилось с трудом даже тогда. - Получи! – выдавил он из слипшихся легких и изо всех сил врезал головой – своим единственным орудием в свободном доступе – Австралопитеку по носу. Конечно, удар был несравним с тем, что он нанес капитану Чернорылу в камере – но он возымел действие! Заорав от боли, Австралопитек разжал руки и схватился за перекосившийся нос. Оттуда, обильно заливая ему губы и подбородок, текла кровь. Получивший свободу Катринц, шатаясь, отступил, затем развернулся и бросился к выходу. Сердце счастливо стучало в груди, и даже боль во лбу не мешала приятному ощущению победы. Но радовался он рано – пусть и страдающий от боли, Австралопитек по-прежнему был на ногах, и он по-прежнему был всё так же зол. А злость часто придает людям невиданные силы. Катринц был уже у двери, когда страшная сила дернула его назад за волосы. Рывок был подобен выстрелу – принцу на секунду показалось, что он лишился головы. Затем, правда, заблуждение прошло, и на его место вступило осознание реального положения: он лежал на полу на спине, перед глазами мельтешили искры, а на нем сидел, навалившись, Австралопитек с совершенно безумным от злобы лицом и душил его своими лапищами. - Нет… - прохрипел Катринц, с отчаянием понимая, что не выберется. Он замолотил руками по бокам и груди противника, но ничего, кроме нового приступа безнадежности, это не принесло. Тот, казалось, вообще не замечает его попыток вырваться. А для того, чтобы применить удар цепью, Катринцу не хватало размаха. Жесткие ладони Австралопитека сжимались все сильней и сильней, а вместе с тем сопротивление Катринца становилось всё слабее и слабее. В груди нарастало болезненное напряжение, перед глазами всё плыло. Если это был конец, то он был просто несправедлив. Еще три удара по окровавленному лицу тюремщика, последний из которых вышел смазанным, похожим скорее на рассеянное прикосновение, и Катринц понял, что не в силах больше двинуться. Воздуха не было, не было жизни, не было уже ничего, кроме сгущающейся тьмы. Поползли какие-то туманные образы, тени. Одна из таких теней навалилась на его убийцу, и это было последним, что он сумел различить в гаснущем мире. *** Впрочем, угас тот ненадолго – всего на какую-то пару секунд, потому что, стоило Катринцу раскрыть глаза и с хрипом втянуть в себя восхитительный воздух, как он сызнова ощутил всю затхлую вонь этой каморки, крови и грязи Австралопитека, а горло просто разваливалось на куски от боли. Но он был жив, и это радовало и изумляло одновременно. «Может, это шок и всё такое, - стремительно неслись мысли в пульсирующей голове, - но не припомню, чтобы я врезал этому уроду так, чтобы он улетел со скоростью кометы… Так куда он делся?». Ответ на свой вопрос Катринц получил, когда приподнялся на локте. Голова кружилась и комната качалась, как на волнах, но рассмотреть барахтающегося в углу Австралопитека он вполне мог. Впрочем, барахтался он как-то странно – словно на нем кто-то сидел. Катринц не был уверен в том, что это ему кажется – возможно, тюремщика одолели духи зла. Заместитель прокурора как раз рассказывал о таком случае две недели назад. Если дело обстояло именно так – а в состоянии Катринца это казалось весьма здравым предположением – то следовало уносить ноги, да побыстрее, пока духи не разнюхают о его присутствии. Слабый и раненый, он и с человеком-то не сумел справиться, куда уж там духи… Не сдержав стона боли, Катринц перевернулся на живот и поднялся на четвереньки. Все мускулы дрожали, кости ныли, а раненая рука так вообще заходилась в судорогах. Он с трудом представлял себе, как доберется до выхода из замка, да что там, он едва верил в то, что сумеет дойти до двери. Австралопитек в углу прекратил дергаться, издав долгий булькающий хрип – у Катринца мороз по коже пошел при мысли о том, какие ужасы с ним сотворили нечестивые духи. А, стоило ему краем глаза увидеть, как тень, что только что замучила его бывшего тюремщика до смерти, поднялась на ноги и двинулась по направлению к нему, так в голове у него вообще помутнело. - Нет, - прохрипел он, силясь встать. – Отстаньте… Сумев принять стоячее положение, он попятился назад. Ноги подкашивались, дышалось тяжело, и цепь тянула вниз, как камень на шее утопленника. Но тень не отстала, наоборот, бросилась к нему, как коршун на добычу, и отчего-то шаги у нее были совершенно не такие, какие должны быть у тени – громкие, гулкие. - Прочь… - Катринц взмахнул рукой, забыв, что скован цепью. – Пошли, уроды… Тень вроде как остановилась, но назвала его по имени. Затем снова, и снова, и голос ее был очень знаком, просто мучительная боль в голове и во всем теле мешала узнать его. Не доверяя себе, Катринц все же чуть приподнял взгляд – комнатка по-прежнему плыла, но теперь он видел алое пятно мундира и вытянутые вперед окровавленные руки. Сердце сжалось, а затем расширилось до размеров вселенной. - Каллистан, - прохрипел Катринц, не зная, смеяться ему или рыдать. Это было чудо. Просто чудо, от которого на душе стало легко и светло, и страх ушел в незримые дали. Шагнув вперед, он позволил себе рухнуть в объятья брата, отбросив мысли о гордости и достоинстве. С Каллистаном всё это ничего не значило, это была блажь и лицемерие. Значение имели только его руки, его судорожные объятья, запах кожи и ощущение безмятежного спокойствия. Ноги отнялись, он съехал на пол, увлекая брата за собой. Тот и не пытался его удержать, опустился на колени рядом с ним, целуя его лицо, волосы, шею, плечи. Только Каллистан умел обнимать до хруста в ребрах, не причиняя боли, мог гладить покрытую синяками шею, принося облегчение. Он, кажется, даже говорил что-то, когда не целовал его, но Катринц не мог разобрать слов – какой-то бессвязный поток мыслей, чувств и проклятий. Запомнилось только, как он простонал, увидев его руку – до этого Катринц только раз слышал столько боли в его голосе. То было, когда ему вытаскивали арбалетную стрелу из спины. - Брось, - силясь улыбаться, прошептал Катринц. – Ерунда… Каллистан только головой помотал, да вновь что-то бессвязно пробормотал, кажется, проклинал кого-то или клялся в чем-то. Сердце у него билось часто и неровно, словно обрывалось и летело вниз с огромной высоты. Пальцы, запутавшиеся в кудрях Катринца, дрожали. - Я так боялся, - сумел, наконец, расслышать тот, - боже, Катринц, ты жив… я всё думал, если ты… если он… то как потом… Все его вопросы Катринц оставил без ответа – слегка приподнявшись, он притянул брата к себе за шею и поцеловал его в губы, стараясь хоть этим доказать, что он ещё жив и в весьма неплохой форме. Каллистан вздрогнул, и Катринц уже решил было, что он по устоявшейся привычке тотчас же отстранится, чтобы оценить ситуацию – но ошибся. Тяжело вздохнув, Каллистан привлек его к себе и ответил на поцелуй – неловко, даже скованно, словно боялся причинить боль. Но и этому Катринц был рад, потому что теперь уже ничто не казалось невозможным, теперь у него были крылья, были силы, был Каллистан. Локли может давиться апельсинами. Эта мысль его рассмешила, не удержавшись, он принялся хихикать, продолжая целоваться. Каллистан, мысли читать не умевший, сначала ошарашенно замер, затем медленно отстранился. На лице у него проступало отчаяние – он явно решил, что от пережитых волнений его братец тронулся умом. - Послушай, - положив измазанную в чужой крови ладонь ему на лицо, начал он проникновенно, - всё не так плохо. Со мной Аид. Мы вытащим тебя отсюда с легкостью. Мы… Катринц расхохотался в голос и даже схватился на живот, который начало сводить: - Да не, - кое-как выговорил он и снова согнулся пополам. – Ой, не могу, ха-ха… Каллистан, я… Башня содрогнулась. В единую секунду, не успев даже толком понять, что изменилось, оба брата распластались на полу. В ушах у них звенело, а перед глазами плыли белые пятна, и движения собственных тел казались заторможенными, запоздавшими. В воздухе завесой повисло пышное облако известки, и при каждом вздохе хотелось кашлять и чихать. - Катринц? – шаря рукой по полу, встревоженно произнес Каллистан, но себя услышал словно из-под слоя одеял. – Ты… Катринц! Кашляя, он сумел встать – Катринц обнаружился рядом, он сидел и тряс головой: - Вот дела… Что это было? – спросил он, принимая протянутую руку брата и поднимаясь на ноги. – Взрыв? - Взрыв… - Каллистан посмотрел в сторону двери. Она висела на петлях, грозясь упасть каждую секунду. – Если и взрыв, то какой-то магический… Его словно током ударило: - Аид! – воскликнул он. - Кузен Аид? – Катринц только сейчас осознал, что Каллистан уже упоминал его. Впрочем, в тот момент он был слишком занят хихиканьем, чтобы воспринимать слова брата нормально, - Ты думаешь, это его рук дело? - Он отправился сражаться с Домэной, подсобницей этого ублюдка Локли. - Косая такая? – уточнил Катринц. – С белесыми волосами и грязными ногтями? Она помогает Локли? - Выходит, что да… Катринц, надо уходить. Твои кандалы… - У этого были ключи, - он кивнул в сторону туши Австралопитека. – Что ты с ним сделал? Ты его… - для Катринца окончание фразы звучало слишком жестко, потому он предпочел заменить его на многозначительную паузу. - Я его, - в тон ему подтвердил Каллистан. Роясь в карманах тюремщика своего брата, он старался не наступить в огромную кровавую лужу, образовавшуюся у вспоротого от уха до уха горла. Пришлось слегка повозиться, но он сделал бы это снова, не раздумывая ни секунды. Бешеная злоба при воспоминании о задыхающемся Катринце сжимала грудь и сейчас, даже когда непосредственная опасность миновала. Он убил бы любого, кто посягнул на жизнь его брата, абсолютно любого. Кандалы открылись легко, и звук их падения был сладок, как свирель. - Бежать можешь? – спросил Каллистан, бережно заглядывая брату в глаза. Катринц фыркнул, потирая запястья и переминаясь с ноги на ногу. Чувство свободы и легкости было просто непередаваемым: - А ты бегал когда-нибудь в кандалах? Нет? Да ты полжизни потерял, кронпринц! Нет ничего такого, чего я не мог бы после этого. - Тогда будь на расстоянии шага, - попросил Каллистан и сорвался с места. Катринц помчался было за ним, но затем вернулся назад и подобрал цепь с наручниками. Уж слишком она ему полюбилась. Конечно, усталость и напряжение в мышцах никуда не делись. Катринцу каждый шаг отдавался резкой болью в ребрах, да и горло, пострадавшее от лапищ Австралопитека, с трудом пропускало достаточное количество воздуха. Но все же бежать было восхитительным, просто райским блаженством, ведь ноги и руки были свободны, впереди – рукой подать – бежал Каллистан, и бежали они не куда-нибудь, а к свободе. Коридор вывел их на лестничную площадку, а лестница наверх, устланная ковровой дорожкой, – в просторную арочную галерею. По бокам на стенах, в проемах арок, висели портреты предков консула Локли: усатые мужчины, светловолосые дамы и даже пара детей. - Вперед и налево! – скомандовал Каллистан, и Катринц послушно последовал за ним, стараясь лишний раз не смотреть на этот «родственный парад». Любое упоминание о Локли бросало его в холодную дрожь. Свернув в проем, занавешенный тяжелой бархатной тканью, оба оказались в холле, предшествующему парадному залу замка. То, что творилось там, заставило их попятиться – холл напоминал поле боя. Повсюду без движения лежали разбойники, согнутые и распластанные, как испорченные куклы. У многих были сломаны руки и ноги, с некоторых сорвало платки и жилетки, а под самыми неудачливыми виднелись влажные алые пятна. Казалось, по холлу прошелся ураган – или так подействовал на них таинственный взрыв? Чем дольше Каллистан смотрел, тем больше подмечал: исчезла хрустальная лампа на потолке, на ее месте висел только какой-то огрызок, погнулись подсвечники, дымилась ковровая дорожка… Ужасно неприятное чувство внушила ему огромная трещина в полу и на стене. Начинаясь в дальнем конце холла, она, извиваясь и разветвляясь, бежала к парадному залу. Причем, если в начале ширина ее насчитывала всего какой-то десяток сантиметров, то у дверей в парадный зал она имела не меньше метра в разрезе. Что касается бессознательных разбойников, то лежали они не только в холле – Каллистан ясно видел, как устлан ими пол за той аркой, где недавно прятались они с Аидом. От самой арки остались одни воспоминания, да каменная крошка. - Тут было что-то грандиозное, - изрек, наконец, Катринц. - Не тут, - покачал головой Каллистан и указал рукой на двери в парадный зал. – Там. Пробраться к входу было сложнее, чем казалось на первый взгляд. Разбойники, даже будучи без сознания, дико мешали пройти. Приходилось терять драгоценное время, выискивая свободное местечко на полу. Наконец, Каллистан наплевал на это дело и пошел в буквальном смысле по головам. По головам, ногам, животам и прочим частям тела. Катринц же, памятуя свои прыжки в попытке достать до лестницы, в очередной раз имел повод увериться в том, что они с Каллистаном связаны почти магическим образом. Но повторить подобное он не решался – было это как-то невежливо по отношению к обморочным несчастливцам. Добравшись до дверей, Каллистан толкнул их и вошел вовнутрь, старательно избегая трещины. В правой руке он сжимал саблю, готовый в любой момент отразить нападение. Катринц шел следом, надеясь, что в случае этого самого нападения он, защищаясь, не заедет цепью в затылок Каллистана. Их встретил туман. Белый, плотный и сырой, в котором тяжело было разглядеть даже собственные ноги. А вокруг была тишина - всеобъемлющая и тяжелая, окутывающая со всех сторон в свое покрывало. Тяжело было понять, идешь ты или плывешь – шаги были не слышны, не слышно было дыхание, не виден был мир. Тишина и туман были двумя частями одного целого, зловещим мороком, наводящим неуверенность и страх. - Ой! – ахнул Катринц, натолкнувшись на замершего Каллистана. В тумане его высокая фигура напоминала колонну или одинокий столб. – Ты чего? - Тш-ш, - шикнул Каллистан и отстранил брата себе за спину. – Рядом кто-то есть. Катринц предпочел поверить брату на слово, хотя ничего, кроме тишины, не слышал. А слух у него был куда тоньше слуха Каллистана, если уж на то пошло. Но интуиция – это интуиция, у таких вояк, как Каллистан, она, говорят, заменяет мозг. Катринц, конечно, не сомневался в том, что это преувеличение, причем даже обидное, но в данном случае решил не вдаваться в подробности и помолчать. Хотя говорить хотелось страсть как! Медленно продвинувшись вперед еще на пару метров, Каллистан снова замер. Рука сжалась вокруг эфеса сабли, и сам он слегка присел, словно уже готовился пружинисто отскочить в сторону. Но внезапно его лицо просветлело. Засунув саблю в ножны, он бросился вперед так стремительно, что Катринц на секунду даже потерял его из виду. Когда же его фигура снова вынырнула из тумана, то Каллистан уже сидел на корточках рядом с каким-то вытянутым силуэтом. Вопросы так и рвались с языка Катринца – но затем Каллистан чуть отстранился, и он увидел белое лицо, обрамленное неровными черными волосами. - Аид! – воскликнул Катринц и тут же прикусил язык. – То есть, я хотел сказать, Аид… Что с ним? Он присел рядом с Каллистаном, который, прикрыв глаза и положив два пальца на шею Аида, считал его пульс. - В обмороке, - прошептал он. – Но я не вижу особых повреждений. Конечно, Каллистан нагло врал – повреждений одежды у Аида было больше, чем того позволял учебник этики и морали. Из всего его прекрасного гардероба уцелели лишь штаны – но и те заканчивались, не доходя до колен. Рубашка же, жилет и сапоги таинственным образом испарились, кое-где оставив тлеющие лохмотья. При прикосновении они рассыпались в прах. Присмотревшись, Каллистан так же заметил, что волосы Аида заметно укоротились, а брови так вообще сгорели, придав его лицу совершенно неземное выражение. Пожалуй, оно ему даже шло. - Может его по щекам… того? – предложил Катринц. – Помогает, говорят. - Нет, - серьезно сказал Каллистан и отвел уже занесенную руку брата. – Очнувшись, он этого не оценит, уверяю. Пробовал. - Я слышал, человек может впасть в кому, если пробудет без сознания больше пяти минут. - Это я тебе рассказал. - О… - смущенно потянул Катринц и насупился. Затем ему в голову пришло, что можно было бы дать Аиду понюхать какой-нибудь предмет одежды разбойников, например, ботинок, раз уж с нюхательной солью такие проблемы. Но озвучить это предложение он не успел, так как одновременно произошли две вещи. Первое, Аид открыл глаза. Второе, туман дождем обрушился на пол. Еще секунду назад он скрывал парадный зал пышным облаком, но, стоило моргнуть, и он исчез. Лишь тонкий слой воды на полу да мокрая одежда были немыми свидетелями этого странного происшествия. - Ах вы…! Катринц резко крутанулся вокруг собственной оси в поисках источника восклицания. Сердце обреченно трепыхнулось и сжалось: у какого-то ужасного сооружения, напоминающего огромный шипастый обруч с привинченной посередине клеткой, стоял консул Локли собственной персоной. Вода катилась с его полуголого тела ручьем – видимо, то, что произошло с Аидом, не миновало и его. - Ах вы мерзостные твари! – шипел он, впиваясь пальцами в шипы. Его трясло. – Вы… вы… - Локли! – яростно рявкнул Каллистан, вскакивая на ноги. Его глаза метали искры. – Сукин сын, ты поплатишься за преступления! Почти рыча от гнева, он выхватил саблю и бросился на ненавистного врага, не замечая никого и ничего. Мир, как обычно в такие моменты, сузился до объекта ненависти, и уже никакие окрики Катринца, никакие трепыхания Аида не сумели бы его остановить. Локли не стал пассивно дожидаться момента, когда разбушевавшийся кронпринц снесет ему голову. Поскальзываясь на мокром полу, он бросился за телепортационную установку, к пульту управления, напоминающему большую металлическую трибуну, где у него был припрятан дедушкин меч. Мечником Локли был средним – его главным оружием был язык, но против Каллистана одним языком было не обойтись. Схватив оружие, прикрепленное к задней части трибуны, он развернулся – и вовремя, ибо сабля Каллистана со свистом обрушилась ему на голову. Локли едва успел поставить неловкий блок. - Подонок, - сквозь зубы процедил Каллистан, наваливаясь на него всем телом. Он словно стремился разрубить меч, а затем и всего Локли пополам. – Как ты мог… - А… почему бы… и нет… - прошипел в ответ Локли и, ловко извернувшись, отскочил в сторону, - Вы, проклятые Депультияки, никогда не брали во внимание деяния моей семьи! Всё, что мы для вас делали! Вы… Ему пришлось рухнуть на пол, спасаясь от мощного рубящего удара Каллистана. Перекатившись назад, он пружинисто вскочил и отбежал шагов на пять, спасаясь от преследований кронпринца. - Вы отдавали наши земли врагам, вы лишали нас титулов и имений! Кто мы вам – крысы? - Предатели! – рявкнул Каллистан и, совершив рывок, попытался ухватить ускользающего Локли за рукав. Ему это почти удалось, но всё же консул сумел изловчиться и избежать поимки. – Хуже крыс! Локли яростно сплюнул на пол, услышав слова кронпринца. Казалось, они взбесили его до предела. Но в атаку он все же не кинулся, предпочитая уворачиваться, да ускользать. Каллистану, ослепленному и оглушенному гневом, не оставалось ничего иного, как следовать за ним попятам, пытаясь достать проворного консула то мечом, то рукой. А тот продолжал сыпать обвинениями, словно грешник на исповеди: - Вы, властолюбивые свиньи, вы заключили этот проклятый договор! Договор, который полностью меня уничтожит! - Этот договор обогатит нашу страну, наша тяжелая промышленность пойдет в гору! - Пусть катится с этой горы, ведь я буду разорен! Вы, идиоты, согласились на строительство нового торгового пути напрямик! Забыв о том, что со старого пути кормится половина королевства! Каллистан замер, внезапно всё осознав. Новый торговый путь, который вскользь упомянул Аид – вот, что было стрелой, попавшей в гнилое сердце консула Локли! Старый торговый путь, по которому ехали грузы из королевства Итара, пролегал как раз по его территориям. Согласно еще действующим законам, Локли имел право взимать пошлины с них каждый раз, когда они пересекали его земли. Договор же лишал его этого источника доходов. Нет, больше, договор лишал его почти всего, ведь зарплаты консула не хватило бы даже на то, чтобы закупить достаточное количество дров для отопления замка. Увидев его растерянность, Локли зарычал: - Видишь? Видишь, кронпринц?! Что скажешь теперь, надменный подонок?! Язык проглотил?! Может язык Каллистан и проглотил, но вот всем остальным телом владел так же хорошо, как и до момента озарения. Перехвати саблю удобнее, он молниеносно кинулся на Локли. Прежде, чем тот успел вновь отскочить, он обрушил на него град мощных ударов, которые буквально вдавили консула в пол. Продолжая рычать, тот с трудом блокировал их – орудовать дедушкиным мечом, скованным два века назад и порядком заржавевшим, было нелегко. Особенно не имея достаточного опыта в этом деле. Неловко покачнувшись, консул открылся сбоку, и Каллистан мгновенно воспользовался слабостью противника – его сабля со свистом прошлась по бедру предателя. Остатки брюк напитались кровью, консул громко вскрикнул. - Домэна! – позвал он, с трудом выдерживая натиск Каллистана. Но бледноликая колдунья как лежала бесчувственной кучей под телепортационной установкой, так там и осталась. Приходилось рассчитывать на одного себя и на свои сильные стороны. И, глядя в затуманенные гневом и яростью глаза Каллистана, Локли пришел в голову замечательный план по их использованию. Плашмя ударив по луже, он обрушил на кронпринца фонтан брызг. Тот вынужден был слегка прикрыть глаза и принять защитную позу. Однако Локли и не думал нападать – едва Каллистан отстранился, он тут же, хромая, припустил от него в направлении шипастой телепортационной установки. - Вы все идиоты! – хохотал он. – Достаточно было приписать освобождение диссидентов в перечень требований, и вы поверили, что виноват Тарквадор! Да этот толстозадый придурок был верен вам, как пес! Но, признаюсь, было забавно следить за вашими метаниями! Какие из вас короли, кронпринцы? - А какой из тебя преступник? – крикнул в ответ Каллистан, на этот раз решивший не спешить. Верткость и увертливость противника действовали ему на нервы – он решил чуть повременить, чтобы рассчитать силы и удар. – Даже Родчард вычислил тебя, чего уж говорить об Аиде. Ты наоставлял столько магических следов, что твой замок едва ли не светится! Признаться, Каллистан сам мало верил в то, что говорил, но в данном случае это не было очень важно. Главное – он сумел ухватить суть. Локли скривился, словно от зубной боли: - Ну что ж, Домэна была права: магия – сплошная морока. Но ведь еще не утро, не так ли? – он стрельнул глазами в столону телепортационного обруча. – Все у нас впереди, кронпринц. Мой план по-прежнему действует. Ты можешь бегать за мной до посинения – но что толку? Ты и твой кузен – вы всё равно умрете, а принц, прошу прощения, кронпринц Катринц последует за мной. И ему до конца его жалкой жизни придется плясать под мою дудку, выполнять все мои прихоти и подписывать только те бумажки, что подам ему я. Каллистан бросил взгляд на Катринца – тот был полностью поглощен заботами об Аиде, который даже сесть не мог. Слов Локли он не услышал и не обернулся, но сердце Каллистана сжалось в комок, а затем расширилось. Черная злоба вырвалась из него и заполонила все его сознание. Впившись в саблю, он бросился на консула, испуганно замершего у установки. Казалось, он не ожидал пробудить в кронпринце столько злобы. - Никогда! – рявкнул Каллистан и всю свою ненависть, всю злобу и боль вложил в точный, прекрасно выверенный рубящий удар… Но сталь не вошла в плоть – Локли извернулся, как уж, поменялся с Каллистаном местами и во второй заехал ногой по луже. Вода взметнулась вверх, окатив Каллистана брызгами. Он резко выпрямился, опасаясь удара исподтишка, и... напоролся плечом на торчащий шип установки. - Ох, - только и сказал он, недоуменно глядя на острый кусок железа, что внезапно вырос у него из плеча сантиметров на десять. - Согласен, - рассмеялся Локли, переводя дух, - сам не ожидал, что это будет настолько легко. До чего же ты прост, кронпринц… Он почти ласково потрепал Каллистана, и тот, вскрикнув, обмяк. Ноги у него подкосились, и он обвис на шипе. Алый мундир медленно багровел, напитываясь кровью. Консул же, отряхнув ручки, полез под установку помогать Домэне, которая наконец-таки начала подавать признаки жизни. Даже несмотря на маленькие неурядицы, все продолжало складываться просто замечательно.