Что мы?

А мерзости кругом — останков да скелетов! Как будто их сюда нарочно принесло — Всплывают из глубин то склизкое весло, То рыжий клок, то бок медузы, фиолетов. Ужасно бегство, и неведом эпилог. «Бегство» Гийом Аполлинер Ты просто не хочешь видеть в нас плохое. Но я-то знаю, каково убить человека. На улицах тебе это и в голову не взбредёт. А здесь, в тоннелях, прибьют за сигарету или за пять баксов, да за что угодно, а потом спокойно пойдут дальше по своим делам. «Кроты» Дженнифер Тот

      В тоннеле горел костёр. Как ночник — Билл лёг рядом, чтобы свет пригревал сквозь веки, будто солнечный. Он всё равно не слышал разговоров, да и люди у костра его не тревожили — такие обычно не гонят, если первый их не тронешь.       Наверное, они были семьёй — двое взрослых теней и пара юных тенят. Готовили ужин — в темноте он любую пищу звал ужином — сквозь запах плесени тянулся привкус макарон с сыром, кипучий, дымящийся, пряный на языке и губах с солёной плёнкой масла и       Билл проглотил кислую слюну и покрепче прижал к груди нож.       Эти люди ему не друзья. У него нет друзей. Особенно здесь, внизу, во тьме. Он не проснётся от звука, но, если его разбудит вибрация, будет готов       чтобы никто больше       А если он вообще не проснётся?       Он ведь не может жить здесь. Как прирученное животное не выживет в дикой среде — умрёт от голода или его растерзают более приспособленные особи. Дарвиновское происхождение видов прямо тут, в риверсайдском тоннеле. Пора бы деньжата за вход собирать и водить экскурсии для ублюдков из этих пентхаусов — Стэн всё заливал ему, что ходил на оргию к одному такому снобу.       — У него там плётки, ошейники, херня всякая, а сам сидит и зырит. Даже не дрочит, прикинь. И бухла хоть ужрись. Я бы и нам бутылку взял…       Как люди становятся бездомными? Не пацаны, вроде него, а взрослые — у всех же есть семья, жизненный опыт — отец любил корить (любил кормить) его своим, что больше в глотку не лезло — от таких и бегут набивать синяки на коленях.       Добегают вот до Нью-Йорка.       Коленки обхватывают и, как в детстве, присосаться бы к ссадине губами — от столбняка прививку получил, а вот       ты тоже заражён       Когда ушёл от Алекса, затолкав в рюкзак хламьё, что лишь под руку пришлось, всё равно отправился в ресторан — не домой.       Владелец ресторана, наверное, собой гордился. Дал работу глухому мальчишке — можно славненько спать, спихнув свои дряблые мощи с супруги, — оправдав свои махинации с налогами и неофициальными сотрудниками — иммигранты, малолетка, — которые работают за бесценок.       Билл кивал. И работал. И прятал свой бесценок в туфли под шнуровкой.       Ну хотя бы управляющей судьба маленьких нью-йоркских беглецов небезразлична — разрешила ночевать в раздевалке, пока не найдёт жильё.       — Дома бьют?       Да не       — Выгнали?       Да ну вро-оде       Если бы правду знала — что сам свалил, что гомик, что его — не разрешила бы остаться?       Ночью в ресторане круто, как бы ни страшили мудаки с работы, раскуривая на троих косячок, — гляди ещё кражу на тя повесят, гляди пропадёт чё, гляди ещё.       А у него первый собственный дом.       Плёлся в душ — стоял под горячей водой, сам себе разминая затёкшие плечи. Доедал что осталось с ужина для персонала и мыл посуду, словно устраивая ребячью ночёвку, готовил себе ночлег из одеял.       Хотя бы теперь не нужно собирать слова с губ, рассыпая по пути звуки из дырявых карманов, — догадываться-прислушиваться. Лгать — да я всё с-слышу, тут п-просто гудит духовка.       Он один — один — и это было потрясающе, и от одиночества хотелось выть.       Тёр-тёр глаза-уши-пальцы докрасна. Кожа на руках шелушилась омертвевшими чешуйками — морщилась от воды, как древний старик-сосед — тянет ладонь с блестящим серебряным долларом и скрипит:       — Возьми. Хороший мальчик. Возьми.       И он бежал — чудилось, что продаст ему свою юность.       Здесь-то бояться поздно. Здесь у мальчишек юность сам город крадёт.       Спал он отрывками. Когда уборщик с утренней смены хлопал дверью, вздрагивал, как прячется от света ресторанный таракан.       Жмурился, тихонько скуля, — впереди ещё один ублюдский день. В этом ублюдском городе, что пытается то наебать, то выебать — то вшивый, как лобок бездомного, то богатый, как сраный Рокфеллер.       Вот и врезал этому козлу. Ну то есть одному из них — урод оставил немытую плиту и загаженный толчок со своей смены. Пускай попробует улыбнуться без переднего зуба — пускай попробует теперь пошутить за его спиной — ну хоть сигарету так поудобнее тянуть будет, да?       А хорошо быть оглоблей, как тот мужик       свернёт тебе шею       с причалов следовал за ним, словно змея, очарованная флейтой факира. Больше некуда ведь и не за кем.       Пошёл, пригрев взгляд на его широких плечах — не глядел под ноги, на светофоры, автомобили, лишь бы не потерять его из виду. Будто этот человек может рассказать ему что-то о нём самом. Он не знал, как спросить, вот и сбежал, вот       испугался       Незнакомец захлопнул чары за дверью, словно прищемив хвост воздушному змеёнышу. Оставив с — что это за улица? как мне в-выйти к метро? — спрашивал у прохожих.       Лица, голоса.       Ночной холод в замерзающих пальцах. Свет в глазах — от фонарей-машин-окон — не грел ему сопливый кончик носа.       Ходил от одного человека к другому, пока не набрёл на железнодорожные пути.       Влажная трава вдоль них примялась колеёй — он прибился к паре бесполых силуэтов, что шли сквозь парк. Рельсы — все поросшие сорняком и припозднившимися одуванчиками — мерцали под светом ручных фонарей, и в руках мошнёй болтались сумки.       По нему тоже прошёлся луч. Будто его поймали на границе с пачкой дешёвых сигарет и мечтами о лучшей жизни в этой прекрасной свободной стране.       А ну, стоять       — (вопрос)?       Он промолчал.       — (ещё вопрос — речь булькающая, как могли бы говорить рыбы).       Он промолчал.       — (бормотание, точно человек пережёвывал слова беззубыми дёснами).       — (бормота) отвали от него. Тебе-то чё?       Рыбий голос выругался — себе под нос, а ругательства-то разобрать несложно. Луч поник, как член после дрочки, плеснув белёсым пятном на траву, и силуэты направились в тоннель.       Пригласили с собой или нет — двинулся за ними следом.       Поначалу он ещё видел огни автострады сквозь металлические балки — далёкая жизнь, что едет по своим делам, пока он. Спустя минуту остался лишь свет фонарей — гладил против шёрстки крыс и наступал им на голые хвосты.       Был один паренёк, что отирался у Стэна, — он работал в службе контроля за вредителями. Сам ещё заходился:       — Они думают, что все геи в блестящих шмотках и с бабскими ногтями. А кто поверит, что я им в комбезе тараканов травлю?       Так вот он рассказывал, что никому в Нью-Йорке не укрыться от вспышки чумы.       — Покупаешь квартирку — вид на Центральный парк — смотришь там спальню, кухню, гостиную, бар, всё роскошно. А потом из толчка тебе в жопу тычется крыса — такая ну чё, типа, как дела, хорошо тут сидишь? Ну и я посижу. Видели бы вы подвалы и вентиляцию на Ист-Сайде. Кто бы знал, что в манхэттенской подземке живёт.       На заброшенной станции метро тепло горчит в глазах — от гари костров, а казалось, от прогорклого дыхания. Здесь жили люди — десятки людей, наверное. Словно затерянный подземный мир из книжек, что он когда-то давно любил и читал дождливыми днями в библиотеке.       Бродил между людьми призраком от огня к огню — среди палаток и хижин, как будто из фантазий Уильяма Голдинга или из мечтаний Джорджи.       Над одним кострецом не то окуривалась, не то сушилась одежда. Здесь же готовили еду. Иные озирались забитым взглядом, потирая нос и ёжась, — будто в надежде, что следующий человек сверху принесёт им дозу.       Он видел детей, что жались к отцовским брюкам, и женщину со здоровенным животом       боже, завести семью в кротовой норе       родиться здесь       Ребёнком — лет в пять — он понял, что лишён чего-то — что мир способен звучать и греметь, и шептать, и признаваться в любви — не ему — однажды и эти дети увидят, что им не хватает света, чистоты и тепла, и друзей, и школы, и колледжа       и если они захотят выбраться отсюда, им придётся работать в сотню раз больше, чем всем остальным, лишь бы быть наравне со всеми — лишь бы догнать хотя бы парочку аутсайдеров.       Иным будет легче вернуться в тоннель.       В нос бил запах пота-гноя-крови-мочи — всех жидкостей, что способны вытекать из человеческого тела — застывать на коже коркой и разлагаться на ней. Он кривился и натягивал куртку повыше — искал почище закуток. Едва не наступил на       под сырым драным пледом люди елозили друг на друге       просипел им сквозь зубы — да как вы уже       куда ни пойди, опять ебля — да чтоб вы утрахались да чтоб весь город захлебнулся да чтоб вы все тут сдохли       почему он       Наверное, он спит. Или сошёл с ума. Всё, что было после той ночи с Алексом, — как лихорадочный сон.       Просто нужно отдохнуть. Прилечь, и завтра всё будет в порядке.       Он нашёл свежее место, откуда ещё видно костры, и там пристроил к стене рюкзак — лёг, подтянув к груди колени.       У него был складной нож. И он не боялся пустить его в ход. Гладя грязными пальцами рукоять, как первобытный фетиш-талисман, закрыл глаза.       Под землёй нет времени — спи, когда хочется, кради, если голоден. Часы тикают там, наверху, под луной и солнцем.       На запястье его незнакомца.       У него не было ни жёнушки, ни детей. В этом ошибся, выходит. Он жил один в своей полуподвальной квартире, где запотевшие окна дрожат, когда мимо проезжает метро — как в городской антиутопии скоростные поезда без остановок мелькают над трущобами и срывают шляпы с прохожих.       Из дома он уходил рано. Риверсайд-парк под косыми лучами едва успевал отряхнуться от сна, а он уже хмуро оглядывал хрустящее утро — глаза, как иней на мёрзлой траве.       Возвращался домой под вечер, ступая по сумеркам. Что-то невидимое приносил с собой из города, как запах дыма на одежде, — воспоминания или мысли о чём-то далёком.       А его незнакомца тяготило одиночество когда-нибудь?       Почему он один? Люди падки на таких — с тёрпким взглядом и поджатыми губами, и сильными руками, и членом, как с витрины секс-шопа, — мог бы любого уложить.       Мог бы сниматься в порно-киношках. Они двое на камеру под лазурным небом, и мальчишка слизывает — собирает досуха сперму языком по коже, где бугрятся вены.       Стэну не понравился бы разве что — незнакомец чутка старше его типажа и на завсегдатаев злачных мест не тянет, ничем не примечательный и ничего не добившийся человек — таких в городе полно. В этом с ним похожи.       Снилось прикосновение его руки к подбородку.       А когда люди сбиваются вместе, они перестают быть одиночками? Или просто переживают одиночество рядом с другими — каждый своё?       Снилась рука на его предплечье. Лёгкое — почти ласковое — похлопывание, как мама будит в школу. Его хотели       убить?       ограбить?       Почему они просто не оставят его в покое? Почему не могут дать ему умереть, если гонят даже отсюда?       Он схватил человека за руку — перекатился на колени и встал рывком. Оттолкнул силуэт, чтобы посильнее замахнуться. Тень упала на пол, словно ничего не веся, как и подобает теням, — локтями-ступнями завозилась, отползая прочь.       Это была девочка — лет десяти. С грязными хвостами и замаранным носом. У её туфель жестянка катилась по полу, пролив нечто склизкое, будто блестящие мёртвые медузы, — это       банка консервированных персиков       она принесла ему консервированные персики — нет-нет, она просто хотела его накормить — выпросила еду у родителей ради него — проверить, жив ли он, дышит-в порядке-голоден?       А он стоял над ней с ножом.       Тени у костра обернулись.       Даже бездомным не плевать на свою жизнь и жизни своих детей. Даже если у них чесотка от коросты и даже если они никогда не спали в тепле своего дома, обнимают их и завязывают им хвосты, и поют колыбельные — никому нельзя поднимать руку на ребёнка, иначе       Он сбежал — не то от смутного эха чужих шагов, не то от своих.       На улице моросило. Тянуло свежестью и влажным холодом. Он обхватил себя одной рукой, оглядываясь в черноту тоннеля метро, пока не дошёл до парка. Прищурился — сквозь тучи слабый свет резанул по зрачкам.       Поэтому, наверное, люди возвращаются на станцию, в человеке всегда остаётся что-то оттуда — голод, который не заешь, сколько ни пытайся, — грязь под ногтями не выскоблишь — воспоминания о безразличии, которое выгнало тебя на улицы.       Он втянул голову в плечи и сжал пальцы в ботинках — обувь наглоталась влаги из мокрой травы. Сам плёлся, как поломанная фигурка, сойдя с тропы и тревожа гладь жёлтых листьев.       В траве что-то трепыхалось. Вроде бы птица с еле различимым кл-кл-кл-клёкотом. Он подошёл ближе — серый оперившийся бок дыбился, как долька персика на голом полу, — голубь ёрзал, колотя по воздуху одним крылом.       Скоро он умрёт от переохлаждения, если хищники не найдут его раньше. Не схватят за бок, впившись клыками в тело, прокусив до горячих внутренностей       желудок свело спазмом       Как будто он мог съесть смерть.       Он точно сошёл с ума — от голода или — или болен, или       заражён       тоже       Прикончить птицу духу не хватило.       Он пересёк парк и мелькнул под эстакадой — всё ещё сжимал нож в руке, словно маленький дикарь, но если его       Окна полуподвала выдавались на пару футов над землёй, словно когда-то давно улицу затопило паводком. Он сел на корточки и поискал лезвием задвижку. Дома забирался так в свой подвал, когда заимствовал у отца что-то для их со Стэном прихотей — об исчезновении чего отцу знать не следовало.       Из-под рамы брызнули щепки, стоило ковырнуть ножом. Он поддел защёлку, и та сдвинулась — только бы один замок, пожалуйста, пускай, пускай будет один — надавил на стекло — зацепить раму ногтями, будто вот-вот выломаются из кожи или стекло треснет.       Окно поддалось — скрипом резануло до костей. Пальцы обласкал поток воздуха, словно ветер, стекающий с ледяного обрыва.       Он поглядел по сторонам. Слева вдоль линии метро спешил удаляющийся силуэт, по правую руку мигнула дверь магазинчика. Что ж, раз его не видели, их проблемы. Он вернулся к окну.       Зазор вышел размером едва больше ливнёвого стока — протиснется ребёнок или тощий пацан, будто выискивал там потерянные сокровища, прицепив к ветви жвачку для липкости. Тычет наугад, с улицы попробуй разбери что-нибудь.       Под окном, как в висячих садах, — полка с растениями. Ниже — кровать вплотную к стене. Он сдвинул цветочные горшки вбок и уже собирался было прыгать, а вовремя опомнился — бросил рюкзак на пол, протиснув в зазор, швырнул грязные ботинки следом и куртку за ними — пятки лизнул холод с тротуара.       Здорово рискуешь, дружок.       Сам засуетился локтями, как бы не застрять и не сбить всю зелень, вот тебе и живая изгородь от воришек. Тут бы хоть голову поберечь — куда ему до кошки с девятью жизнями, что всегда приземляется на лапы, — рама царапнула по уху, счесала скулу — лишь сильнее оттолкнулся. Пролез до пояса.       Удар выбил не то хрип, не то выдох, так сдавило грудную клетку — он скатился с кровати — сколько же в человеческом теле костей — сколько же может       сломаться?       болеть       Замычал, сбившись в комок. Пережидая, пока сможет вдохнуть и пока схлынет боль — она тоже ничего не знает о времени. Или время её боится — медлит-медлит, как бы не оступиться и по краешку её обойти.       По полу вился сквозняк, словно насмешкой над его продрогшим нутром. Над воспоминанием, как приходил домой по дождю, — сам ещё мечтами в приключенческих книжках, — бросал грязные вещи в корзину и мог рассчитывать на куриный бульон и какао с шоколадным печеньем.       Он кашлянул, подтягиваясь. Почти встал на колени, носки скользнули по полу, и без сил приник к кровати — лицом в подушку.       С запахом шампуня, свежего и мыльного, с запахом тела — чистого тела — и места, которое кто-то совсем чужой ему звал своим домом.       Если бы бродяга, вроде него, влез к нему в постель, Билл попросил бы маму прокипятить простыни или лучше сразу их выбросить. Но когда у него была своя кровать? Когда у него был дом? Когда последний раз его простыни пахли порошком и солнцем, ведь сушились на ветру во дворе?       Его незнакомцу тоже будет мерзко. И ему бы контроль за вредителями вызвать, чтобы вычистили квартиру от паразитов.       Сам справится — тяжёлой рукой на загривке или ударом, что в ушах зазвенит. Вдруг поэтому он один? Поколотил жену, ведь та приятельничала с соседом, ребятню свою хлестнул за компанию, и уличному мальчишке всыплет.       Ничего не мог с собой поделать — Билл обхватил подушку обеими руками — вот бы проспать здесь хотя бы одну ночь, хотя бы полежать тут недолго, может, тогда ему станет лучше и тогда он решит, в какую нору забиться потом.       Если у него будет потом.       Он заплакал, обнимая подушку, словно единственного на свете родного человека.