Калейдоскопические арки

Акула восторженно озиралась по сторонам, ошалело поворачиваясь всем телом. Затем задрала голову, глубоко вдохнула и повела плечом, поудобнее устраивая на нём грубый ремень футляра. Слава труду — гласил потемневший от времени транспарант, бросивший всякие попытки удержать красную краску, когда-то придававшую ему звон тихой решимости и веры. Та отшелушивалась, оголяя его беззащитную перед стихиями поверхность и падала вниз. Или повисала под углом грубыми остроконечными лохмотьями. За разбитыми, покрытыми бледной грязью окнами замерли призраки домашнего быта: тяжёлые серванты-зоопарки со своими хрустальными подопечными, книжные шкафы, рассыпавшие большую часть отсыревших пожелтевших книг с покосившихся полок, ковры ручной работы. Кое-где выглядывали уголки пузатых телевизоров, пожелтевшие бока холодильников и радиоприемники. Оставленный кем-то во дворе совсем ненадолго юркий запорожец накренился и замер навечно, врастая в землю. Всё здесь покорилось судьбе, ничто больше не бросало ей вызов. Сухие листья рассмеялись эхом детских голосов. — Кротик водит! Кротик водит! — Выше ноги от земли! Ветер поднял их и понёс куда-то далеко, мимо гаражей, которые поглотили остатки прошлого и молча переваривали его в труху, мимо ржавых качелей и турников, мимо вкопанных в землю колес и мимо каруселей: те скрипящими, ржавыми цветами распустились в безжизненном дворе. Что может быть поучительнее, чем созерцание самого центра мира, который теперь мертв? Целые народы, целые цивилизации мертвы. Их древние истории, их великолепные культуры, их научный триумф. Всё мертво. Их парки, сады, поля, тенистые прохладные леса, луга, озера и реки. Дикие степи, непокорные моря и океаны, и всё, что когда-то жило в них, от мала до велика. Каждая бактерия. Каждая живая клетка. Никто из людей всерьез не верил, что умрет. Каждому казалось, что уж он-то будет жить вечно. Что смерть заберет всех вокруг, кроме него. Для него она обязательно сделает исключение. И вот мы здесь. «Оу, нет. Я здесь». И это пр-р-росто великолепно. Внизу живота сладко сжалось. По спине пробежали мурашки, вздымая тонкие светлые волоски. Акула дернула головой. Боже… Ну кто из них всерьез мог подумать, что у меня получится? А это оказалось правдой, я смогла. Никакая сила, ничто на свете, даже Боги не способны убежать от необходимости умирать. Не это ли лучше, чем что-либо другое доказывает существование ещё более могущественных сил, чем они? Где-то на краю сознания навязчиво, как уж в вязкой грязи, ворочалась мысль о том, что произошедшее вовсе не является нарушением природы вещей, а напротив, её неотъемлемой частью. И ничего невозможного не случилось. — Раз так, то почему люди этого не предвидели? — зло пробубнила Акула, — если всё это в порядке вещей, то почему они были к этому не готовы? — Пожары происходили до эры человека и на всем её протяжении, но, даже зная об этом, большинство людей не имело дома огнетушителя или, на худой конец, песка. Вывод? — отозвался внутренний голос. — Будь это всё в порядке вещей, то хоть одна форма жизни да приспособилась бы и смогла пережить случившееся. Голос ничего не ответил. — Я победила. Она тревожно глянула на свою ношу. В воздухе повис немой вопрос: «Сколько на Земле было катастроф до того, как случилась эта? Сколько раз почти всё живое погибало? А если говорить глобально, то сколько раз Вселенная — маленькая неприметная точка в Модели Измерений возвращалась в состояние сингулярности, а затем вновь взрывалась мириадами звезд так яростно, что раскаленное эхо не утихало спустя тысячи эпох? Сейчас Акуле казалось, что оно насмешливо разлетается где-то там — в вечно холодных просторах космоса — и напоминает ей, что произошедшее ничего не значит. В глубине души та признавала, что это была совершенная правда. Но так же осознавала, что всё познается в сравнении. Поэтому сейчас победители и проигравшие определялись исключительно углом обзора. Тишина стояла полная, даже ветер стих, стыдливо спрятавшись среди домов. Все мертвы. Что Боги, что последний бледный таракан, навечно застывший за пыльным треугольником плинтуса, сложив усы. «Только мы остались: я и цель, ради которой ничего не жалко. Эта земля свободна. Значит свободна и я. От общества, которое меня не понимало и мешало так сильно, что мне пришлось отказаться от его присутствия, а не пригласить в свой форт из подушек. Как же я ненавидела этих трусов с их жалким, омерзительным нытьем о научной и экологической этике. Каким плоским и ограниченным должно быть сознание, чтобы отказаться от величия и обречь тысячи своих потомков на поругание реальностью, где они проживут жизнь куда более короткую, печальную, нуждающуюся и бесполезную, чем могли бы? Ради чего? Ради постоянства в изменчивой среде, приводящего к проигрышу? Глупость. Ради всеобщего блага? Научная стагнация, это и есть благо? Ради своей и чужой жизней, ради природного благополучия, которыми они в конце концов поступаются, когда их вынуждают обстоятельства? Только абсолютный дурак искренне поверит в сорванный стоп-кран поезда, когда тот едва двинулся, ради пассажиров. Скорее всего, они хотели сделать все по-своему (топорно и по-идиотски), поэтому выгадывали время, дурача дураков и затыкая рты тем, кто поумнее. Гомоном этих самых дураков, которые с удовольствием подхватывают любую чушь, лишь бы та была поневероятнее. То, что пока мертва одна планета (что крайне мало даже в масштабах галактики) лишь означает, что впереди ещё много работы. Много интересных открытий, от которых нужно постараться не сойти с ума и не возомнить себя Богом. Я всего-навсего скромный ученый. Служитель науки. Я хочу знать, что будет, если спутать Богам все карты. Что будет, если уничтожить вселенную так, чтобы она снова не вернулась в самое начало. Что будет, если создать цивилизацию, где интеллект и рационализм торжествуют над чувственной составляющей. Если говорить о культуре, то она завела людей в место, где они восторгаются грязными холстами, в геометрических фигурах и цветастых абстракциях видят глубокие образы. Не верю, что таким масштабным идеям не могли найти более достойное вместилище. Могли, но по Сеньке и шапка, как говорится». Ей вдруг пришло в голову, что происходящее похоже на игру, в которой нужно развиваться, улучшая свои постройки и технологии. Ты победил начального соперника и можешь спокойно заниматься созданием своей цивилизации. Конечно, есть вариант, что смерть вселенной не позволит Акуле выбраться из своего пространственно-временного пузыря и узнать, как по-настоящему работает реальность. Быть может, она даже не человек, а часть компьютерной симуляции, которой позволили себя осознать. Сейчас исследователи вернутся с обеда, запишут результаты и нажмут рестарт. Девушка на секунду замешкалась. Нет. Нельзя позволить собственным страхам запугать себя. Так или иначе, но нужно узнать, что будет. И как будет. И как может быть. Даже если все эти знания будут утрачены в конце, даже если окажется, что это совершенно не важно. Узнать столько, сколько удастся узнать. И вероятный создатель ей не мешает, потому что сломать маленькую частичку мироздания — это поступок безвредный. Ночь наступает не от того, что во вселенной заканчивается свет. День наступает не потому, что тьме не осталось места. Она. Хочет. Знать. И это прекрасный повод сделать то, что для этого нужно. У ступеней звёздного храма, повинуясь легкому порыву ветра, качнулся первый распустившийся лотос. И засмеялся хором эпох, радостно приветствуя его. Что есть ветер? Неотъемлемая часть лотоса. На горизонте, затянутом серыми тучами, полыхнула молния. По небосводу, над мрачными крышами, глухо прокатился гром.