Калейдоскопические арки

За окном электромобиля струились багровые пески, улетая туда, где никого не было. Великий Мад лениво, сонно клонился к горизонту, вызолотив намеченный путь. — Эмили, — спросила Анна-Мария, — если бы пришлось дрочить на порно со свиньями или на порно с собаками, то на чём бы ты полетела в космос? — С собаками. Не хочу прикасаться к копытам, которыми в хлеву месили дерьмо. — задумчиво ответила девушка, — а ты? — Я бы выбрала порнушку с тобой. Ты будешь в костюме чёрной вдовы. И пусть в ней будут клоуны. — Думаю, он жутко неудобный. — Ничего, клоуны будут тебя кормить, — она помедлила, — пирожными. — Но ведь пауки пожирают самца после спаривания? — Это же просто костюм. Твое дело есть сладости и потеть, Анна. Анна-Мария повернулась, чтобы дать Кристине затрещину, но передумала. — Ну всё-всё. Не кипятись. Давай дальше. — Давай. — Если ты пищеварительное расстройство, то понос или запор? — Запор. Думаю, это немного легче. — Если ты мечты, то о блондинке, у которой вместо головы цветной принтер без картриджа или о способности убивать комнатные цветы морганием? — Здесь тысячи лет назад все цветы передохли. — Тогда блондинка? — Ну, чёрно-белый картридж остался, вроде как? Так что она будет полезна в хозяйстве. Откроем свою контору, будем печатать объявления о пропавших. — Ну, их и пропадает-то не так много. Наверное, потому, что здесь вообще редко кто появляется. Возможно, нам даже придется самостоятельно их похищать, чтобы дело было прибыльным. Ладно, дальше. Блондинка хихикнула. — Если ты дырка, то в носке или заднице? — Лучше в носке. Здорово позорить всяких ублюдков прилюдно. — Это носок на копытце свиньи, которая месит им дерьмо в своем хлеву. — Чёрт! — К слову, сколько на твоих часах, Анна? — Пятнадцать минут шестого. — Время безудержного веселья! — Господи, и на моих. Как хорошо, что они не отстают! — Люблю сломанные часы. Они всегда говорят, что времени ещё полно. Нужно только сломать их в подходящий момент. Девушки свернули и остановились в тени выветренной тёмно-красной скалы. Потянув за прядь волос, Кристина начала осторожно снимать потрескавшуюся кожу со своего лица. Анна-Мария возилась с прической, стараясь снять свою маску так, чтобы её не испортить. — Давай помогу. — Кристина подхватила хрупкую кожу на затылке и, приподняв её, потянула, в то время как Анна оттянула ту на подбородке, просунула под неё пальцы и подняла вверх. Крышка маленького рефрижератора с шипением распахнулась, готовая продлить жизнь двум бесформенным, когда-то красивым лицам, застывшим в отчаянном крике. Ландат небрежно бросила их внутрь, захлопнула крышку и потянулась к бардачку. — О, Ландат! Это ты? — Да, это я. Привет, подружка! Сколько лет, сколько зим?! Какими судьбами в этой машине? — Да вот, такими! Твоими молитвами. Молиться-то тебя уже научили. — Вот ещё. — Ну ладно, — отмахнулась Шезат, не желая продолжать тему, а затем вдруг спросила: —Ты бы хотела жить где-нибудь в другом месте? — А ты помнишь, каково это? Каково быть человеком? Я спрашиваю, потому что везде кроме Земли мы будем такими же чужаками, как и здесь (разумеется, до ритуала). Так что это место ничем не лучше других. А Земля уже давно не та, какой мы её помним. Даже если хотела бы, это слишком… Глупо. Безответственно по отношению к самой себе. Некуда мне податься. — Каково быть человеком, я помню очень смутно, — скромно, будто стыдясь собственной дикости, ответила та. — Вот и я не помню. Но знаешь, я думаю, Боги о нас не забыли. Иначе стали бы они присылать сюда всяких Анн-Марий, Кристин, Иосифов и прочих миссионеров-энтузиастов? — Да эти сектанты просто проезд обезопасить хотят по пустыне к святилищу, вот и всё. — Она моргнула и нахмурилась. Чешуя на её переносице собралась в тонкие складки, выдавая крайнее презрение к целям пришельцев, которые, по мнению Шезат, существовали только на словах. — Н-е-ет, дорогая. Тогда бы они просто нас перебили. Это им ничего не стоит, уж поверь. Бог любит нас. Даже таких, какими мы стали. Он о нас не забыл, говорю же. — И что будет дальше? — Поживем — увидим, — ответила Ландат, обнажив ряд маленьких острых зубов в подобии улыбки. — Пей давай. Без доброй браги и дорога — не дорога. Уснуть можно. Ведёшь так, словно старух на воскресный бридж везёшь. Взгляд той, что сидела за рулем, упал на бурдюк с фруктовой брагой, и она горько усмехнулась. Сделала несколько больших глотков и затихла, наслаждаясь нарастающим шумом в голове. Почти сразу в груди вспыхнул огонек злобной ярости. — Просвещенность и цивилизованность — лишь личины, которые дикарь примеряет, хорохорясь, красуясь перед зеркалом нового времени. В душе человек навсегда останется обезьяной, которую радуют власть, насилие, секс, пьянство и унижение тех, кто слабее. Стоит только внешним ограничениям исчезнуть, и она с удовольствием заканчивает обременительное притворство. Человека, которым она себя мнила, никогда не существовало. Всегда был лишь примат, который принял на веру правила для слабаков. Все это знают, но ни у всех хватает смелости это признать. Потому что многие согласно закону джунглей окажутся слабыми, жалкими, могущими претендовать лишь на объедки из общей кучи и мастурбацию вместо нормальной еды и самки. А в цивилизованном обществе у них гораздо больше возможностей их получить. Вот и стоят за него горой. Поэтому для них мы никогда не будем ровней. Мы — дикари, стоящие на ступень ниже. Они нас не уважают. Им нас жаль. — От чего приятно — то и правильно. Что весело — то и делай. Мы хотя бы себе не врем. И ничего плохого с нами не случилось, хотя мы тоже люди. — О, нет-нет, мы потерянное колено израилево, — ехидно ответила Ландат, сделала ещё несколько глотков и завела мотор. Приятное тепло разливалось в животе, а значит самое время трогаться в путь. Иначе потом будет уже лень. — Это для них уже не люди. Они таких в зоопарках показывают. Она прокашлялась. — Ну отстегивайся, чего сидишь?! Мы приехали веселиться или пылью подышать? Над скалой нависала густая удушливая темнота, в которой яркий свет фар вырезал два аккуратных отверстия. Электромобиль заревел и тронулся на встречу загорающимся звёздам.