Калейдоскопические арки

Свет люминесцентных ламп отражался в кривых зеркалах рабочих столов, скользил по ровной глазури настенной плитки, забирался в каждую шероховатость промеж ровных серых квадратов напольного покрытия. Электронное табло маленьких пластиковых часов давно погасло и не желало показывать время, как бы я не старалась. До меня то и дело доносился какой-то звук. Не шорох, не гудение, не звон, не гул, а… Скорее, стонущий шум. Словно где-то ломается дерево, и в этот момент по полу тащат мешок с горохом. В глубокую цеховую раковину из крана упала капля. Я подошла ближе. Совершенно сухо. Никаких признаков воды. Голоса моих коллег сливались с обстановкой. Они были бы частью киноленты, если бы я смотрела кино. Не было ощущения, что это живые люди, не было ощущения их присутствия. Я походила взад и вперед. — Даш, а чеков нет? — тревожно спросила я диспетчера в приемной. — Очень много. — А что же ты не приносишь? Она посмотрела на меня так, словно я сказала какую-то дикость. В груди неприятно кольнуло, и я отошла вглубь цеха, решив поискать себе занятие чтобы скоротать время. Собрать коробки для пицц, порезать зелень, ещё раз протереть столы… Вдруг дверь распахнулась и в диспетчерскую вбежал повар Максим с пакетом молока в руке. Он держал его за краешек, а второй рукой, словно ребенка, придерживал туго набитый пакет картошки. На нём был свитер со странными узорами, который (и которые) я прежде не видела. И чем дольше я вглядывалась в них, тем сильнее чувствовала необъяснимую тревогу, стремительно превращающуюся в чувство страха, а затем и натурального ужаса. Свитер был чёрно-зеленого цвета. Разлинован, как школьная тетрадь, а в каждой строке расположились символы, шедшие в строгой последовательности. Спирали, переходящие в линии и галочки, косые кресты с хвостиками… Даже сейчас, когда всё давно позади, мне сложно вернуться к тем воспоминаниям, чтобы воспроизвести увиденное в уме, потому что сразу возвращается постыдное ощущение какого-то природного бессилия и человеческой незначительности перед беспощадной колоссальностью вселенских тайн. Хотя они и приоткрылись мне мимоходом: почти случайно и на самую ничтожную часть. Но заигрывать даже с таким пустяком в моем случае опасно, и опасность эта куда хуже смерти. Что-то внутри меня явно дает это понять. Пожалуй, тот факт, что мы все ещё не знаем об окружающем мире очень многого — это, скорее милосердное сострадание Вселенной к своим детям, блуждающим во тьме времен, а не её равнодушие. А ещё у меня есть смутное ощущение, будто бы нельзя выстраивать эти символы в ряд на бумаге. Иначе произойдет что-то плохое… — Брлх, холодно! — В его голосе звучали чужие, холодные, незнакомые интонации. Он бросил продукты на полку склада и юркнул в раздевалку. Я снова задумчиво расхаживала взад и вперед, заложив руки за спину, то и дело цепляясь взглядом за маленькое окно. Единственное окно на нашем производстве, которое было в диспетчерской. За время смены я почему-то ни разу в него не выглянула. «А когда вообще началась смена?..» За окном бушевала метель. Но не обычная — она была похожа на телевизионную рябь, в которой то и дело пролетают рваные пиксельные линии. «Это частички нового мира. А мы кружим в его околоплодных водах, как чаинки в стакане». Это была не мысль, а скорее, физическое ощущение. Знакомое и естественное, быть может, поэтому оно меня и не испугало. Все, кроме Максима, были раздражены тем, что я заглянула в окно. Когда я отвлеклась от него, то поняла, что разговоры стихли, а люди бросили свои незатейливые дела и неотрывно смотрят на меня: зло, раздраженно, будто не веря, что у них на глазах произошла такая дикость. — Откуда ты пришел, Максим? Где ты взял молоко? — Я старалась не обращать на них внимание. Ответа не последовало. Максим исчез. Я торопливо прошла на склад и поняла, что пакет молока размок и порвался, но оно не растекается. Расползается только бумажная упаковка, а жидкость продолжает держать свою изначальную форму, волнуясь крупной рябью. «Красная коровка. Молоко ноль процентной жирности. Наша коровка. Мир новый, а коровка старая! Мы заботимся о наших…» «С любовью, Мироздатель. Вкусно пейте и радуйтесь». «Странно-то как… Откуда ты вернулся… Где ты это взял?» — Разве это Максим? — Даша раздражённо повернулась ко мне словно читая мысли. Одна половина её лица превратилась в грязное болезненное опухолеобразное месиво. Половина губ, красных и тонких, двигались с отвращением. Красные ресницы даже не колыхнулись, когда глаз без зрачка моргнул. Говорила только одна половина её рта. Вторая половина лица и тела совершенно не замечали ни разговора, ни происходящего вокруг. Она умиротворенно занималась своими привычными делами. — Нарождается новый мир. И мы будем единственными, кто помнит старый. Это необходимо, чтобы тонкая самонастройка нового произошла без ошибок и повторений. — Ого… — Да. Плохая новость в том, что наш мир никуда не делся, это мы, можно сказать, умерли. Но кто-то или что-то (одушевлённый механизм саморегуляции Вселенной, наделенный разумом) запер наши сознания в доле секунды, как в кадре, и вырезал его с общей пленки, унеся с собой. А потом скрепил два конца, словно так и было. На нас уносят, как полезные бактерии, чтобы создать благоприятную среду в озере. — А хорошая? — Хорошая в том, что… Мы не чувствуем голода, холода и жажды. Как и скуки. Иначе бы давно померли от неё. — Откуда ты всё это знаешь? — Я приподняла бровь, не зная, чего ожидать. Раньше Даша не отличалась особой любовью к изучению времени и пространства. Да и разговорчивостью. Она цокнула, словно я из вредности упираюсь, отказываясь просто принять на веру очевидные вещи. Взяла телефон и поднесла трубку к моему уху. Вкрадчивый голос начал говорить, говорить и говорить. А перед моими глазами замелькали простые для понимания схемы и иллюстрации. Я выпала из реальности на несколько часов, но когда пришла в себя, линия, пролетавшая за окном на огромной скорости, не успела скрыться за его рамой. — Получается, мы будем существовать везде и нигде? Исходя из того, что я услышала. Обычная половина Даши очнулась, мягко подключившись к разговору. Уродливая часть болезненно сморщилась и замолчала. — Это мне неизвестно. Если так подумать, то неизвестный голос в трубке… Быть может, не самый надёжный источник. — Ого. Слова и действия двух разных половин так отличаются… — Конечно, иначе мы были бы одинаковыми. — Она тепло улыбнулась. — А ещё приятные новости есть? — Ну, кое-кто сумел сбежать. Остальные девочки — чья-то проекция. Твоя или моя. Точно не знаю. Они не настоящие, потому что умерли на несколько секунд раньше. А для нас время остановилось, потому что мы попали в «кадр». — Значит, и Максим тоже… — Мне удалось улизнуть наполовину. Так что одна половина оказалась в месте, которое зовут Чистилищем, а вторая — здесь. Можно сказать, что нас разрезало. И каждая достроила нужную половину самостоятельно. «Как червяка лопатой». — Черви живут везде. От лошадиного кишечника до дна морского, миллиардами лет не видевшего света. Это совершенная форма жизни, способная к самовосстановлению и размножению в условиях абсолютного хаоса. Кем же мне быть, как не червем? Он ведь, по сути, хозяин жизни. — Ты что, читаешь мысли? — Да. Мы ведь теперь одно целое, — вернулась к разговору другая половина её головы, а противоположная затихла. — Слушай… —Я смущённо покраснела, отвернувшись к окну. — А какая половина — настоящая? — Обе, — впервые ухмыльнулась «опухоль». Но мне это не понравилось. Было в этой ухмылке что-то чужеродное. Неестественное, хищное. Кожа покрылась мурашками. — Не бойся. У судьбы на тебя другие планы. Картошка на полке развалилась и рассыпалась маленькими стеклянными шариками, оставляя в пакете сухой пергамент грязной кожуры.