Призрак Сан-Дени

Вечер окутал лагерь сиреневыми сумерками, и над лесом поплыл густой аромат рагу Пирсона. Но главным событием стал не ужин, а преображение «Призрака». Внутри палатки Ирен чувствовала себя как в ловушке, несмотря на щебет Мэри-Бет и Тилли. Каждое прикосновение гребня к волосам казалось ей напоминанием о кандалах. Девушки колдовали над ней, пытаясь вернуть блеск «золоту Сен-Дени», а Ирен сидела, впившись пальцами в края складного стула. Она знала: это платье — её последний щит. В мире мужчин, пороха и грязи изумрудный бархат был единственным способом напомнить им, кто она такая, прежде чем её окончательно поглотит эта лесная бездна. Когда она вышла к костру, тяжелая ткань платья неприятно холодила кожу. Ирен шла медленно, стараясь не выказать боли в боку, но внутри неё всё дрожало. Она видела их взгляды. Пирсон, стоя у своего котла с половником в руке, смотрел на неё тяжелым, сальным взглядом, оценивая не её красоту, а её чужеродность. Этот взгляд лип к коже, как жир от его рагу. Датч же замер у своей палатки, и его надменный, царственный взор обжег её холодом. Он смотрел на неё не как на союзника, а как на редкий трофей, который случайно забрел в его владения. Ирен нервно улыбнулась, чувствуя, как пересыхает в горле. «Улыбайся, Ирен. Или они решат, что ты слишком гордая, чтобы жить среди них», — пронеслось у неё в голове. Она понимала: здесь, за кругом этого костра, законы Сен-Дени не действуют. Здесь либо ты часть стаи, либо ты добыча. Она слышала о банде Ван дер Линде и раньше — в Сен-Дени их называли фанатиками и убийцами. Даже будучи «Призраком», Ирен никогда не хотела переходить им дорогу, зная, что за их лозунгами о свободе скрывается беспощадная мощь. Теперь она была в самом сердце этого улья. — Матерь Божья! — Шон едва не поперхнулся виски, глядя на неё. — Гляньте-ка! Она ж теперь как ангел, только с глазами, в которых черти в кости играют! Он подлетел к ней, размахивая руками. — Мисс Ирен, вы в этом прикиде... это ж просто смех и грех! Я б на вашем месте побоялся ходить мимо Штрауса, он вас сейчас прямо тут на аукцион выставит! А конь ваш? — он кивнул на Аниви, который стоял у края света, яростно копая землю копытом. — Откуда у такой леди такой дикарь? Он же выглядит так, будто сожрал собственного хозяина и не подавился! Ирен натянула еще одну улыбку, которая стоила ей огромных усилий. — Он — мустанг, Шон. Прирожденный дух прерий. Его нельзя купить или вывести в конюшне. Он — сама свобода, — она посмотрела на жеребца, и в её сердце кольнуло. Аниви был единственным, кто по-настоящему понимал её тоску по воле. Тут к ней подошел Леопольд Штраус. Он поправил очки, и его глаза заблестели лихорадочным блеском жадности. Он смотрел на коня так, словно уже видел на его месте горы золотых слитков. — Мустанг? — его голос дрожал от возбуждения. — Вы шутите, мисс де Витт? В этой масти... в этом росте? Это же уникальный экземпляр! Если это дикая кровь, то она бесценна. Я знаю людей в Нью-Йорке, которые отдали бы за «Духа прерий» такие деньги, на которые можно купить половину этого штата. Это не лошадь, это золотой прииск на копытах! Штраус бросил оценивающий взгляд на саму Ирен, задержавшись на изумрудном бархате и тонких запястьях. Он видел в ней не женщину, а огромную наживу — живой выкуп, который стоил больше всех их прошлых дел вместе взятых. Только старик Хозия подошел к ней с истинным изяществом. Он слегка поклонился, протягивая ей кружку с кофе, и в его глазах не было ни жадности, ни похоти — только тихая, отеческая печаль. Он понимал, какую цену ей придется заплатить за это «гостеприимство». — Вы выглядите прекрасно, Ирен. Не обращайте внимания на этих оборванцев. В их мире слишком мало красоты, чтобы они знали, как с ней обращаться. Ирен присела на бревно рядом с Артуром. Он сидел неподвижно, глядя в пламя. Изумрудный бархат её платья коснулся его бедра, и она почувствовала, как он вздрогнул. Артур всё это время стоял в стороне, скрытый тенью дерева, и лишь периодически наблюдал за ней. Он видел каждый нервный жест, каждую натянутую улыбку. Он знал, как ей страшно, но поражался тому, что её лицо, словно маска из Сен-Дени, не проронило ни единой капли этого ужаса. — Морган, — тихо позвала она. — Твои друзья смотрят на меня так, будто я — индейка на День Благодарения. Артур медленно повернул к ней голову. Его взгляд был другим — в нем была горечь и странная, болезненная нежность. Когда Ирен чуть покачнулась, теряя равновесие от нахлынувшей слабости, его мощная рука мгновенно обхватила её за талию. Ладонь Артура была горячей и тяжелой, она уверенно прижала её к его боку. — Не вертись, — буркнул он, и его голос вибрировал в её плече. — Сиди смирно. Я тебя держу. Ирен закрыла глаза на секунду, позволяя себе расслабиться в его руках. «В какую бездну я попала? — думала она. — Бандиты, убийцы, жадные бухгалтеры... и этот человек, который пахнет кожей и опасностью. Это мой новый мир. И из него нет выхода». Когда костер начал затухать, к ним подошел Датч. Он двигался как хищник, уверенный в своей силе. Он долго стоял напротив них, заложив руки за спину, и окутывал Ирен густым дымом своей сигары. — О, мисс Ирен... — его голос прозвучал низко, с вкрадчивой, опасной хрипотцой. — Вы — редкая драгоценность. И, как всякая драгоценность, вы требуете достойной оправы. Он сделал медленный круг вокруг бревна, и Ирен почувствовала, как Артур рядом с ней напрягся, словно взведенный курок. Датч остановился прямо перед ней и наклонился так низко, что она почувствовала запах его дорогого одеколона, смешанный с табаком. — Вы понимаете, что мы сделали для вас? Мои парни... они могли бы сейчас грабить поезда или пить в салунах. Но вместо этого они здесь, охраняют вас. Мы поставили на кон всё. Нашу безопасность, наш покой. Он выпрямился, и его взгляд стал жестким. Жадность Датча была более требовательной, чем у Штрауса. Он жаждал не просто денег, а полной преданности и контроля над её судьбой. Ему не нужны были оправдания — ему был нужен результат. — Филип де Витт — человек огромных ресурсов. Вы — ключ к его сейфам, Ирен. Вы теперь не гостья. Вы — наш вклад в будущее. И этот вклад должен начать окупаться немедленно. Ирен почувствовала, как по позвоночнику пробежал колючий, ледяной холод, словно кто-то приставил острие ножа к её шее. Воздух в лагере внезапно стал густым и липким. — Мика и Билл будут ждать тебя, — голос Датча прозвучал как удар молота. — Принеси мне этот банк, Ирен. Докажи, что ты не просто фарфоровая кукла. Нам нужно золото, и нам нужно знать, что ты готова запачкать свои руки ради этой семьи. — Датч, ты в своем уме? — голос Артура прозвучал яростно. — У неё рана в боку. Она едва дышит! Какое ограбление? — Артур, сын мой... — Датч даже не повернул головы. — В этом мире выживают те, кто готов кусаться. Ирен хочет свободы? Пусть заплатит за неё. Ирен почувствовала, как во рту пересохло. В её воображении всплыл образ испуганного кассира и запах пороха. Её тошнило от одной мысли о том, что ей придется сделать. Она никогда никого не грабила. В её мире деньги были цифрами на бумаге, а не добычей, вырванной под дулом пистолета. Датч стоял неподвижно, его фигура в свете костра казалась огромной и зловещей. — Три часа, Ирен, — повторил он без тени жалости. — Или ты приносишь нам капитал, или Штраус завтра же начнет переговоры о твоей рыночной стоимости. С тобой или с твоим конем — мне уже будет всё равно. Артур резко дернулся, его челюсть была сжата так, что желваки ходили ходуном. Его рука на талии Ирен невольно сжалась, передавая ей свою ярость и бессилие. Ирен сглотнула комок в горле. Она посмотрела на свои тонкие, изящные пальцы. Теперь им предстояло сжимать холодную сталь револьвера. — Я поняла тебя, Датч, — произнесла она, и её собственный голос показался ей чужим. — Я принесу тебе этот банк. Она нервно улыбнулась, и эта улыбка больше походила на оскал раненого зверя. В эту ночь «Призрак» должен был умереть, чтобы на его месте родилось нечто гораздо более темное. Датч удовлетворенно кивнул и ушел в темноту, оставив Ирен один на один с её ужасом и тяжелой рукой Артура, которая была единственным, что удерживало её от окончательного падения в пропасть. Она знала, что за этим грабежом последует что-то еще более страшное, но пути назад не было — бездна уже начала её поглощать. Это преображение стало финальной точкой. Изумрудный бархат, в котором она блистала у костра всего час назад, теперь лежал на кровати в палатке — холодный, красивый и абсолютно бесполезный. Ирен смотрела на него секунду, прежде чем решительно отвернуться. Она достала свои старые вещи. Те самые, в которых она бежала через болота и прыгала по крышам. Кожаный плащ, некогда дорогой, теперь насквозь пропах дымом костров, тиной и засохшей кровью. Он был потерт до такой степени, что швы кое-где разошлись, а кожа загрубела от влаги. В этом облачении никто бы в здравом уме не признал в ней наследницу миллионов Филиппа де Витта. Теперь она выглядела как еще одна тень этого жестокого мира, как бродяга, у которой за душой нет ничего, кроме револьвера. Ирен подняла руки, чтобы заплести волосы в тугую косу. Каждое движение отдавалось в боку вспышкой острой, пульсирующей боли. Рана протестовала против такой нагрузки, и девушке пришлось закусить губу до крови, чтобы не вскрикнуть. Пальцы дрожали, не слушаясь, коса выходила неровной, но ей было плевать. Ей нужно было убрать это «золото» с лица, чтобы оно не мешало убивать. Когда она взяла в руки свою черную шляпу, по телу прошла мелкая дрожь. Ирен медленно надела её, и как только широкие поля коснулись лица, бросая тень на её черты, в глубине голубых глаз вспыхнул первобытный, парализующий страх. Это был момент истины. — Пожалуйста... только бы без жертв, — едва слышно прошептала она в пустоту палатки. Голос её сорвался. В груди всё сжалось в тугой узел. Она была «Призраком», она умела пугать и убегать, но она никогда не была палачом. Мысль о том, что ей придется войти в банк и забрать то, что ей не принадлежит, наставляя оружие на живых людей, вызывала у неё физическую тошноту. Ирен тяжело, с натугой, закинула на плечо дробовик. Тяжелый патронташ неприятно давил на плечо, напоминая о весе каждого заряда. Каждый патрон — это потенциальная смерть. Она чувствовала себя так, будто идет на собственную казнь. Выйдя из палатки, она не смотрела на Артура. Она боялась, что если встретится с ним взглядом, то просто упадет на колени и разрыдается от бессилия. Она шагала к Аниви, и каждый шаг давался ей с трудом. Жеребец, почувствовав её состояние, тревожно вскинул голову и забил копытом. Он ощущал запах её страха — резкий, горький, бьющий в ноздри. Ирен положила дрожащую руку на шею мустанга. — Мы просто сделаем это и вернемся, — пробормотала она, скорее убеждая саму себя. — Просто... деньги. Никакой крови. Но холодная сталь дробовика за спиной безмолвно напоминала ей: в мире Датча Ван дер Линде «просто» ничего не бывает. Она запрыгнула в седло, едва не потеряв сознание от резкой боли в боку, и направила Аниви к выходу из лагеря, где её уже ждали тени Мики и Билла. В ту ночь лес казался ей пастью огромного зверя, который приготовился её сожрать. Дорога к городку казалась бесконечной. Ночная тишина давила на уши, прерываемая лишь ритмичным стуком копыт и поскрипыванием кожаных седел. Ирен ехала между Биллом, чувствуя себя зажатой между жерновами. Билл Грей за всё время пути не проронил ни слова, но его тяжелый, неприязненный взгляд Ирен ощущала физически. На одном из крутых поворотов тропы, где сосны подступали вплотную, он придержал коня, поравнявшись с ней. Его массивная фигура в свете луны казалась горой грязного тряпья и застарелой злости. — Ты думаешь, надела поношенный плащ и стала одной из нас, принцесса? — прорычал Билл, сплюнув в дорожную пыль. Его голос, хриплый и пропитый, был полон желчи. — Я не забыл тот день. Мы две недели пасли тот дилижанс, а ты выпорхнула, как чертова летучая мышь, и увела наш куш прямо под носом. Билл подался вперед, сокращая дистанцию. Ирен почувствовала вонь дешевого табака и пота. Его взгляд скользнул по её фигуре, намеренно и грязно задержавшись ниже живота, там, где под кобурой и потрепанной кожей плаща скрывался её пол. Это был жест неприкрытого доминирования, попытка унизить её, напомнить, что в этом мужском мире она лишь тело, оказавшееся не на той стороне закона. — Слушай меня внимательно, — Билл вытащил револьвер и, не глядя, крутанул барабан. Щелчки механизма прозвучали в тишине как взведение капкана. — Если ты сделаешь хоть один шаг, который мне не понравится... если ты хоть на секунду замешкаешься или решишь, что ты здесь главная — я пристрелю тебя на месте. Датч получит свои деньги, а Артур — твой труп. И поверь, я не пролью ни единой слезы. Ирен замерла. В горле встал колючий ком, и она нервно сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от первобытного ужаса. Она видела, что Билл не шутит — для него она была лишь досадной помехой, зазнавшейся девчонкой, укравшей их добычу. Но внешне она не дрогнула. Её лицо оставалось неподвижным, спрятанным под полями черной шляпы. Только Аниви почувствовал её трепет: мышцы жеребца под её бедрами напряглись, он заложил уши и издал утробное, предупреждающее фырканье, словно обещая перегрызть горло любому, кто тронет его всадницу. — Я здесь за деньгами, Билл, — холодно ответила она, хотя сердце её колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. — Следи за дорогой, а не за моими шагами. — Увидим, леди, — хмыкнул Грей, пришпоривая коня. — Увидим, из чего ты сделана, когда из тебя потечет настоящая кровь, а не духи из Сен-Дени. Они выехали на открытый участок, и впереди показались первые огни городка. Ирен крепче сжала поводья. Боль в боку стала тупой и тяжелой, но страх перед Биллом и тем, что ей предстояло сделать, был сильнее. Она понимала: в этом рейде враги были не только в банке, но и за её спиной.