Призрак Сан-Дени

Тяжесть в груди после ограбления была не просто метафорой — она ощущалась как холодная, необработанная сталь, привязанная к ногам утопающего. Ирен долго не могла уснуть. Её временным пристанищем стала старая палатка. Спальное место было жалким подобием тех шелковых простыней, к которым она привыкла в Сен-Дени. Вместо кровати — наваленная в углу куча жесткого сена, прикрытая парой потрепанных, колючих шерстяных одеял, которые кололи кожу даже сквозь одежду. Вместо подушки — свернутый кожаный плащ, пахнущий дождем и лошадиным потом. Сквозь щели в прохудившейся ткани просачивался мертвенно-бледный свет луны, рисуя на холодной земле  причудливые, пугающие тени, похожие на тянущиеся к ней костлявые руки. Она ворочалась, кутаясь в колючую шерсть, пока забытье наконец не накрыло её, словно тяжелый саван. Но осознание пережитого ужаса не исчезло — оно трансформировалось, обретая форму самого страшного кошмара. Сначала из липкой темноты проступил Мика. Его лицо, освещенное призрачными вспышками выстрелов, казалось маской дьявола. Он стоял посреди залитой кровью гостиной того особняка, и его рукава были пропитаны багрянцем до самых локтей. В углу, под перевернутым кофейным столиком, виднелось маленькое, неподвижное тело. Та самая девочка. Её светлое  платьице стало тяжелым и темным от крови, а золотистые кудри слиплись в грязные колтуны. А затем сон сделал резкий, болезненный кувырок. Ирен увидела себя. Она стояла в той же комнате, но Мика исчез. Тишина была такой абсолютной, что она слышала только собственное прерывистое дыхание и мерный, тягучий звук капель, падающих на пол. Она посмотрела на свои ладони. Они были липкими, горячими и пугающе красными. Кровь забилась под ногти, затекла в складки кожи, словно впитавшись в саму её суть. В правой руке она сжимала тяжелый, револьвер. Его металл жег ладонь, а из ствола тонкой струйкой поднимался горький пороховой дым. — Нет... — выдохнула она, чувствуя, как внутри всё обрывается. С оглушительным металлическим грохотом револьвер выпал из её ослабевших пальцев, ударившись о паркет и расколов тишину сна. Ирен в ужасе устремила взгляд вперед. Там, прямо перед ней, стояла она. Та самая девочка, которую пристрелил Мика. Малышка стояла неподвижно, склонив голову набок. Её остекленевшие глаза, лишенные жизни, смотрели прямо в душу Ирен с немым, парализующим укором. На груди ребенка зияла рваная рана, из которой медленно, толчками выходила чернота. Девочка не кричала и не плакала, она просто была там — живое воплощение греха, который они совершили. Кровь на руках Ирен начала казаться её собственной плотью, которая гниет заживо. Она хотела отступить, забиться в угол, но ноги не слушались. Девочка медленно, с жутким костяным хрустом подняла маленькую бледную руку и указала пальцем прямо на окровавленное лицо Ирен. В этот миг Ирен поняла: в этом кошмаре убийцей была она. Это её палец нажал на спуск. Это её револьвер оборвал эту хрупкую жизнь. — Посмотри, что ты наделала, принцесса, — прошептал из темноты голос, в котором смешались насмешка Мики и свист холодного ветра. Ирен задыхалась. Холодный пот градом катился по её вискам, смешиваясь со слезами. Граница между сном и явью окончательно рухнула, когда девочка сделала шаг навстречу, протягивая свои окровавленные ручонки к её горлу. Она резко вскинулась на сене, едва не закричав. Грудь ходила ходуном, а легкие обжигало от холодного ночного воздуха. В темноте палатки  она судорожно, до боли начала тереть ладони о грубую ткань одеяла, пытаясь содрать, соскрести ту призрачную, горячую кровь, которая всё еще чудилась ей на коже. Вокруг не было ни души. Только тихий шелест мышей в соломе и далекое уханье совы. Она была совершенно одна со своим ужасом, наедине с холодом этого забытого места и мертвыми глазами ребенка, которые теперь будут преследовать её каждую ночь. Ночная тишина лагеря была зыбкой и обманчивой. Ирен, гонимая призраками собственного разума, выбралась из-под колючего одеяла и босиком, едва касаясь ледяной земли, вышла на улицу. Воздух ночи, пропитанный сыростью и хвоей, ударил в легкие, но не принес облегчения. Она подошла к старой деревянной бочке. На её поверхности отражалась бледная, надломленная луна. Ирен погрузила руки в воду — холод был таким резким, что кончики пальцев мгновенно онемели. Она плеснула водой в лицо, судорожно смывая остатки липкого сна, стараясь вытравить из памяти остекленевший взгляд той девочки. Вода стекала по шее, забираясь под ворот, но сонное марево лишь неохотно отступало, оставляя после себя горький осадок бессилия. Ложиться обратно не было смысла. Сон стал врагом. Тяжело ступая по влажной траве, Ирен подошла к костру, который уже почти сдался ночи. Лишь красные, пульсирующие угли слабо подсвечивали темноту. Она опустилась на поваленное, покрытое мхом бревно. Её черная рубашка, темная и бездонная, как сама бездна, была небрежно расстегнута на несколько верхних пуговиц, открывая бледную кожу шеи и ключиц, на которых еще поблескивали капли колодезной воды. Спутанные, но густые волнистые волосы рыжим пожаром рассыпались по её плечам и спине, закрывая её, словно тяжелым живым плащом, пытаясь защитить от ледяного горя этого мира. Она закрыла лицо руками, прячась в собственных ладонях. «Хоть на минуту… пусть эта боль стихнет хотя бы на минуту», — пульсировало в голове. Вокруг нее жил своей жизнью ночной лагерь. Слышалось мерное фырканье и переступание копыт пасущихся лошадей — Аниви и Ночи, которые в темноте казались лишь бесформенными тенями. Треск остывающих углей походил на тихий шепот обвинителей. Ирен начала медленно, с методичностью хирурга, вскрывать собственную душу. Мысли кружились в голове ядовитым роем. «Кто ты теперь, Ирен?» — спрашивала она себя. Она ведь была Призраком. Легендой, которую боялись в темных подворотнях. Она без тени сомнения пускала пулю в лоб самым мерзким ублюдкам, насильникам и убийцам, чьи жизни не стоили и цента. Она делала это без жалости, без страха, с холодным изяществом хищника. Так почему же сейчас её мир рухнул? Перед глазами снова возник старик-охранник, чье лицо исказилось в предсмертной гримасе, и та маленькая девочка, чью жизнь Мика стер, как случайную кляксу на листе бумаги. «Я не спасла её», — эта мысль жгла сильнее, чем каленые угли. «Я стояла там. Я видела. Я — часть этого хаоса. Чем я лучше Мики, если я дышу тем же пороховым дымом, что и он?» Её руки, тонкие и изящные, которые всегда были тверды, как сталь, теперь мелко дрожали. Она смотрела на свои пальцы, и ей казалось, что они стали чужими. Словно она впервые в жизни коснулась револьвера и осознала его истинный, убийственный вес. — К черту это всё! — внезапно вырвалось у неё. Голос прозвучал хрипло и надломленно. В порыве ярости и бессилия Ирен со всей силы ударила кулаком по шершавой коре бревна. Боль в костяшках была настоящей, осязаемой, и на мгновение она вытеснила ту, что грызла её изнутри. Она замерла, тяжело дыша. Её голубые глаза, обычно ясные, как небо, теперь превратились в два холодных сапфира, в которых отражался последний предсмертный танец тлеющего костра. Ирен не отводила взгляда от углей, наблюдая, как крошечные искры взмывают вверх и гаснут в пустоте, точь-в-точь как жизни тех, кого она не смогла — или не захотела — защитить. В эту ночь Призрак Сен-Дени окончательно умерла, оставив на своем месте лишь изломанную женщину, пытающуюся найти хоть какую-то опору в пепле своего прошлого. *** Минуты тянулись бесконечно долго, превращаясь в тягучие часы томительного бодрствования. Ирен сидела неподвижно, и только отблески умирающего пламени танцевали в её расширенных зрачках. Тихий хруст веток за спиной не заставил её вздрогнуть — она узнала эту походку. Спокойную, размеренную, лишенную бандитской суеты. Чарльз Смит, стоявший в ту ночь на часах, бесшумно приблизился и опустился на край бревна. В его руках была пузатая бутылка дешевого бурбона. Он не стал задавать лишних вопросов; он видел её плечи, вздрогнувшие под тяжестью рыжих волос, и расстегнутый ворот черной рубашки, за которым билась жилка на бледной шее. Он протянул ей бутылку. Напиток был паршивым, обжигающим горло, но сейчас это было единственное средство, способное хоть немного притупить остроту её чувств. — Я понимаю... говорить, что всё будет хорошо, сейчас не в моем положении, Ирен, — проронил Чарльз с едва заметной, горькой и нервной усмешкой. Девушка медленно подняла на него взгляд. В глубокой синеве её глаз отражалась такая усталость, будто она прожила сотню жизней за одну эту ночь. — А когда оно будет «хорошо», Чарльз? — её голос прозвучал тихо, почти шепотом. — В Сен-Дени я думала, что знаю цену жизни. Оказалось, я знала только цену смерти. Чарльз заговорил медленно, его глубокий монотонный голос действовал на неё магически, убаюкивая разбушевавшихся демонов. Он смотрел не на «Призрака», не на опасную налетчицу, а на женщину, чей разум был слишком острым, чтобы не чувствовать боли. — Ты не такая плохая, какой пытаешься себя выставить, Ирен. Плохой человек не пошел бы на помощь таким, как я. Несмотря на всю опасность. Ирен, взяв бурбон из его рук и сделав глоток, горько и нервно хихикнула. Жидкость опалила внутренности, но внутри всё равно было ледяно. — Даже то, что я никого не спасла в ту ночь? — она в упор посмотрела на него. — Я просто стояла и смотрела, как Мика... я видела её глаза, Чарльз. Я убийца. Чарльз тяжело вздохнул, глядя на тлеющие угли. — Артур рассказал мне, что ты сделала там, в лагере индейцев. Меня там не было, но Морган редко говорит о ком-то с таким уважением. Он сказал, как ты защищала тех, кто не мог защитить себя. Ты рисковала головой ради народа, который тебе чужой. — Это было другое... — начала Ирен, но Чарльз перебил её. — Нет, это было то же самое. Это была твоя суть. Ты не такая, как Мика. Он наслаждается этим, а ты... ты болеешь этим. Твой ум позволяет тебе осознать ценность каждой жизни, и это твоя кара. Но именно это делает тебя человеком. Очень сильным и мудрым человеком, который понимает, что каждая отнятая жизнь — это дыра в мире. — Я убила того охранника, Чарльз, — прошептала она, сжимая бутылку так, что побелели костяшки. — Он был просто стариком, который делал свою работу. — Не всех мы можем спасти, — Чарльз повернулся к ней, и его взгляд был полон спокойной мудрости. — Но ты пыталась. Артур видел это. Я знаю это. И за то, что ты сделала для моих братьев, для индейцев — я тебе благодарен. Ты дала им шанс, когда у них его не было. Ты не должна позволять одной ужасной ночи перечеркнуть всё то добро, которое в тебе есть. Ирен опустила голову, её рыжие волосы рассыпались по плечам, закрывая лицо от холодного ветра. — Ты действительно так думаешь? — Я знаю это. Плохие люди не сидят в слезах у костра, терзаясь из-за смерти незнакомой девочки. Они празднуют добычу. А ты сидишь здесь. Чарльз поднялся, его массивная фигура на мгновение закрыла собой свет углей. Он положил свою тяжелую ладонь ей на плечо, слегка сжав его в жесте безмолвной поддержки. — Постарайся поспать, Ирен. Ты нужна нам сильной. Не ради банды, а ради себя самой. Он медленно вернулся на свой пост, а Ирен так и осталась сидеть на бревне. Слова Чарльза, переданные через мысли Артура, эхом отдавались в её голове. Она всё еще чувствовала вес револьвера в руке, но теперь, под этим живым плащом из своих волос, ей стало чуточку теплее. Она продолжала наблюдать за костром, надеясь, что к утру пепел в её душе перестанет так сильно жечь. Ночь медленно перетекала в предрассветный час, когда холод становится особенно колючим, пробираясь под самую кожу. После ухода Чарльза тишина лагеря перестала быть давящей; она стала задумчивой. Ирен продолжала сидеть, глядя на то, как последние искры воюют с наступающим туманом. Бутылка в её руках заметно опустела, и тепло алкоголя наконец-то начало бороться с тем ледяным оцепенением, что сковало её в палатке. Она прикрыла глаза, и в голове снова зазвучал голос Чарльза, пересказывающий слова Артура. «Морган редко говорит о ком-то с таким уважением». Эти слова жгли сильнее бурбона. Артур видел её в деле, видел её в крови, видел её самой разной — и всё же, в разговоре с Чарльзом он выделил именно ту искру человечности, которую она сама в себе так яростно пыталась затушить после резни и пожара.  Ирен медленно провела ладонью по волосам, откидывая их назад. Волосы были влажными от ночной росы и пахли дымом. — Искупление… — едва слышно выдохнула она, пробуя это слово на вкус. — Какое может быть искупление для Призрака? Она вспомнила лагерь индейцев. Лица женщин, иссушенные горем, и глаза мужчин, в которых не осталось ничего, кроме тихой ярости. Тогда, под луной, её действия казались единственно верными. Она стреляла, чтобы защитить тех, кто слабее. Но в ту проклятую ночь с Микой грань стерлась. Грабитель, налетчик, соучастник — эти слова теперь прилипли к ней, как деготь. Внезапно из темноты, со стороны коновязи, донеслось тихое, низкое фырканье. Аниви. Пегий мустанг, почувствовав беспокойство хозяйки, забил копытом по мягкой земле. Этот звук окончательно выдернул её из меланхолии. Ирен встала, пошатываясь от усталости и выпитого, и подошла к коню. Аниви ткнулся мягким, бархатным носом в её ладонь, ища угощение или просто ласку. Его голубые глаза в предрассветных сумерках казались двумя светящимися точками. Ирен прижалась лбом к его крепкой шее, вдыхая родной запах лошадиного пота и сена. — Хотя бы ты не судишь меня, — прошептала она, запуская пальцы в его густую гриву. — Для тебя я просто та, кто ведет тебя вперед. Она стояла так долго, слушая мерное дыхание мустанга, пока небо на востоке не начало окрашиваться в грязно-серый, предвещая тяжелый, пасмурный день. Ирен понимала: Чарльз прав в одном — она не Мика. Мика никогда бы не почувствовал этой дыры в груди. Мика бы не искал утешения в глазах лошади. Она вернулась к костру, который окончательно превратился в кучу серого пепла. Подняв свой кожаный ремень с кобурой, оставленный у бревна, Ирен на мгновение замерла, глядя на рукоять револьвера. Металл был холодным. Она решительно застегнула пряжку на талии, поправляя расстегнутую черную рубашку. Боль не ушла. Она просто стала частью её веса, как патроны в патронташе. Снова Призрак? Нет. Теперь она была кем-то другим. Женщиной, которая знает цену каждой пули. И если судьба даст ей шанс спасти следующую «девочку», она не застынет. Она выстрелит первой. Развернувшись, Ирен направилась к своей палатке. Ей нужно было хотя бы полчаса забытья без сновидений, прежде чем лагерь проснется и Датч даст команду седлать коней. Ей нужно было встретить этот новый день с гордо поднятой головой, даже если под ногами всё еще хлюпала кровь её прошлых ошибок.