На грани

Припарковавшись возле двухэтажного деревянного барака на окраине города она невольно замялась. Сложно, очень сложно. Последние годы она делала все возможное чтобы попросту уничтожить себя, некогда живущую в этой постройке, которую даже язык не поворачивался назвать домом. Её машина, одежда и вся девчонка в принципе давно не вписывалась в общую картину не привилегированного слоя общества. Один перстень на её пальце был дороже комнаты, в которой ютилась целая семья. Было ли ей от этого лучше? Определённо. Ей повезло прочувствовать страдания в бедности, и она пришла к простейшему выводу — деньги действительно решают многое. По крайней мере сейчас она захлопывала дверь премиального немецкого автомобиля, а не общественной бани. И вправду ощущения были куда приятней. Сжав губы девушка все же перевела взгляд на убогое строение. Там она родилась, выросла и по-настоящему повзрослела. Отвращение единственная эмоция красовавшаяся на её лице. Ей было мерзко от всего на что падал взор, хотя навряд ли хоть кто-то нашел бы что-то привлекательное в разбросанных бутылках из-под дешевого алкоголя или в чьих-то заношенных тряпках, вывешенных прямо во дворе. Не покошенная трава на не используемых участках давно доросла до колен, а бережно высаженные ей самой георгины давно заросли бурьяном. Было физически больно открывать заржавевшую калитку ступая на вытоптанную дорожку. Дверь с давно облупившейся белой краской открывала портал в ненавистное прошлое. Неравномерно покрашенная лестница блевотно-зелёного оттенка ухудшала и без того плачевное состояние помещения. Скрип деревянного пола отдавал в ушах заставляя поморщиться. В коридоре были слышны разговоры доносящееся с общей кухни. Майорова старалась передвигаться как можно быстрей, в попытке остаться незамеченной. На слегка потертой деревянной двери виднелась все та же старательно выведенная надпись «Шлюха». Ключ в дверной скважине проворачивался с таким же трудом как и ранее, заставляя её ещё больше нервничать. По щеке потекла окрашенная в черный цвет от заграничной туши слеза. Не поменялось ничего, все те же две кровати, два шкафа и её письменный стол на который падал лучик солнца. Здесь прошло её детство и самые страшные годы жизни. Возле кровати стоящей по левую руку она обещала сделать все, но солгала. Неосознанно. Тогда ещё Макарова искренне верила в действие чудо пилюль оказавшимися обычными пустышками. Иронично, но она действительно проводила параллель между бесполезными таблетками втюхаными наивной девчонке и собой. Эта мысль её убивала, ведь без денег она действительно ничего из себя не представляла. Самое отвратительное в этой ситуации — осознание. Осознавать что ты ничтожество всегда больно, скорее даже страшно, но она нашла в себе силы и это только вдвойне её разрушало. Ей хотелось стать одной из тех, кто уверен, что действительно заслужил лучшего в жизни, она же не была достойна и малости из имеющегося. Хотя, по правде говоря, был ли кто-то достойным? Навряд ли те же мелкие рэкетиры ставшие серьезным криминалитетом заслуживали всех благ. Её часто хвалили за незаурядным ум, который на деле был довольно примитивным. Документы в которых она числилась студенткой какого-то престижного столичного вуза были лишь очередным подтверждением того насколько важны деньги и в особенности связи. Вряд ли у кого-то другого, даже гениального, закрыли бы глаза на наличие документа о окончании лишь восьми классов, так ведь? Естественно бумажка свидетельствующая о полном среднем образовании со временем в заведении появилась, но все же. Все так же стоя в проходе она будто превращалась в пятнадцатилетнюю версию себя. Она просто не знала, что ей делать, более того не знала зачем вообще решила сюда приехать. Ощущение схоже с тем если бы под кожу одновременно ввели тысячу иголок. Смахивать соленные капли падающие с ресниц казалось ей бессмысленным, ведь новые накатывались с небывалой скоростью. Смотря на все окружающее хотелось попросту закричать, убежать и больше никогда сюда не возвращаться. Но нет, она и так слишком долго бежала в неизвестность, что по итогу просто пробежала круг. Обстановка была насколько удручающей и насколько бедной, что хотелось взвыть. «Бедность», что это такое? Если бы про это спросили у Мишель, то она дала бы максимально точную, но для большинства непонятную формулировку — «я до замужества». В её определение включалось все, от трижды зашитых вещей вплоть до того, что было попросту нечего есть и приходилось воровать еду из школьной столовой. Как хороший человек она могла стерпеть и это. Терпеть можно долго и она бы протерпела всю жизнь, но иногда жизнь ставит тебя в такие обстоятельства, что бездействовать опираясь на мнимую честность просто нельзя. Приоткрыв свой шкаф её глаза невольно устремились внутрь, а руки будто не поддаваясь хозяйке потянулись к коричневой мини юбке. Держать кусок твердой, будто каменной ткани было тяжко во всех смыслах. В крохотном карманчике до сих пор хранился пакетик с маленькими белыми гранулами собственноручно натолченными из таблеток, купленных по поддельному рецепту. При прикосновении к полиэтилену кожа будто плавилась, обжигалась, оставляя лишь кости. Закидывая ширпотреб в сумку, вместе с содержимым, она невольно усмехнулась. Все, что с ней происходило было настолько глупым, что аж комичным. Заявившись сюда после стольких лет ей казалось, что не изменилось совсем ничего, даже она сама была такой же разбитой как и ранее. Фотография стоящая на подоконнике будто вынуждала её открыть шкаф в противоположной стороне, и ей не хватило сил сопротивляться. Проводя лишь кончиками пальцев по педантично выложенным вещам она почувствовала как по коже прошлось что-то колючее, но не острое. Самодельный конверт из пожелтевшей бумаги отдавал таким знакомым и родным запахом, его не чувствовал никто, никто кроме неё. Открывать его было страшно и слегка стыдно, но девчонка не могла сдержаться.

«Девочка моя, если ты это читаешь, то меня наверняка уже нет в живых. Не переживай этот конверт и предназначался тебе. Я благодарен за все что ты делаешь или уже делала для меня, но я хочу, чтобы ты вернулась в школу. Валенька, тебе нужно образование, ты должна жить лучше, чем я мог нам позволить. Уволься с работы, поступи в техникум, моих сбережений должно хватить на первое время. На похороны не траться, ты и так сделала больше, чем могла. Не вини себя, мы над смертью не властны. Люблю тебя, внучка!

С безграничной любовью твой дед Миша. 23.04.1989»

Водопад из слез создавал влажные пятна на груди, а чувство вины росло с небывалой скоростью, буквально цепляясь и обвивая шею в попытке задушить насмерть. Он просил не винить себя, но она опять не смогла. Такое нежное, отдающее теплом обращение, написаное дрожащим почерком на бумаге. «Валенька», только это заставляло её задыхаться и в попытках прийти в себя буквально рвать ногтями платье. Куски ткани вперемешку с кровью были чем-то мерзким, но до боли знакомим. Сидя на корточках возле его кровати девушка буквально разорвала одежду, даже не заметив как начала сдирать кожу. Если бы она могла сделать хоть что-то, то согласилась бы даже прожить в этом бараке до конца жизни, а это для неё было куда страшнее смерти. Обнимая потрепанного медведя, которого дедушка все же умудрился достать во время олимпиады в 1980-м она тихо извинялась. Просила прощения не только за то что не смогла спасти, больше за то кем стала, он презирал таких как она, вот ирония. Аккуратно сложив письмо и фотокарточку с подоконника в сумку она продолжала стоять, слезы не останавливались, но ей уже было все равно. С трепетом закрывая дверь ныне Майорова продолжала прижимать некогда дефицитную игрушку, осознавая, что ради неё дедушка всю зиму проходил в рваных ботинках. — Валька, ты что ли? — послышалось из-за спины. — Валя умерла, — ответ заставивший выпучить глаза соседку средних лет. — Типун тебе на язык. Я смотрю ты теперь в других кругах вертишься, — осматривая до ужаса растрепанную девчонку у которой не смотря на только что порванное платье в руках была сумка ценой в годовую зарплату женщины. — Можно и так сказать, — пожимая плечами отвечала она. — Может до получки займешь? — Хватит? — протягивая женщине стодолларовую купюру спросила девушка. — Можете не возвращать, — добавила Майорова, избавляя себя от радости выслушивать фальшивые благодарности. В коридоре ничего не изменилось, ровно как и во дворе. За исключением того, что уже стемнело и наручные часы блеск которых смотрелся мягко говоря неестественно среди ремонта времен революции, говорили о том, что она пробыла здесь более восьми часов. Она не станет ничего менять. Там всегда все будет одинаково, даже оскорбительная надпись анонимного автора на двери имела некую ценность. Сугубо для неё, естественно. Вернувшись сюда девчонка получила отрезвляющую пощечину, причем не единожды. Каждая секунда в ущербном строении ощущалась хуже избиения. Не сказать, что она станет иначе относиться к жизни, но теперь сделает все, чтобы никогда не вернуться к подобному. Дым вылетал из легких в сторону двухэтажного барака, одновременно с этим приходило понимание, что она больше не милая Валя, за которой девушка несомненно скучает. При всем желании она больше не станет его маленькой и что главное любимой девочкой. В данный момент она Мишель Майорова, полная противоположность Валентины Макаровой. Больно убивать себя живьем, но куда приятней нежели умереть оставшись ничтожеством.