Записки молчаливого

      Было тихо. Ещё за несколько километров деревня встретила меня предупреждающим знаком, где белым по синему было написано: Пороша. И действительно, ночью небо обсыпало твёрдую землю тонким слоем снежного порошка.       Столб с этим знаком был несколько согнут. То ли ветрами, то ли смертельными авариями, то ли неведомыми силами, которыми любила в детстве пугать бабушка. За спиной висел всего лишь небольшой рюкзак, куда влёгкую уместились мои университетские пожитки, а вокруг — сплошь поля. Белые, с редкими зелёными залысинами; грязные горизонты сливались с выцветшим небосклоном. Такова была наша весна.       Автобус вытолкнул меня на конечной намного раньше, и идти до самой деревни пришлось пешком. Ни одного живого человека по пути не попалось. Транспорт напрямую до Пороши не ходил, и я не винил его, с усмешкой глядя на дороги с угревой сыпью из ухабин.       Чем дальше я шёл, тем плотнее становился узел в горле. Я и подумать не мог, что так хорошо помню эти места. В этом было и что-то ностальгически-приятное, но гораздо больше всё-таки пугающее. Как будто по приезде я лишался всех своих достижений в городе, всего своего опыта взрослой жизни и снова возвращался туда, где чувствовал себя беспомощным мальчиком-мишенью.       Потом я напомнил себе, что терять было особо нечего.       Интернет перестал ловить. Последним в уведомлениях валялось сообщение Феликса: «доехал?»       Я помнил, что жизнь в деревне Пороша просыпалась ранним утром. Первые старички уже накануне рассвета выходили за водой. Я ехал всю ночь, и цветовая гамма утра уже потихоньку осветляла эти выстроенные вразброс домишки, ничуть не изменившиеся за годы моего отсутствия… Но никого не было.       Никого. Даже собаки не лаяли.       Я и подумал было: может, бабушка была последней, кто здесь остался? Отчего же так тихо? Деревня находилась у подножия горы, и я был готов к тому, чтобы она, чёрная гора, изошлась лавой, лишь бы не это обезжиренное молчание.       Всё в моём приезде ощущалось неправильным.       Ещё издали завидел дом бабушки. И деревянный забор, и раздетые вишни, и зелёные ставни, и высоченный, по-особенному уютный когда-то чердак. Слишком уставший и сонный для тревоги, я просто просунул руку через забор, отодвинул изнутри деревянный засов и коленом подтолкнул дверцу, словно делал это каждый день. Словно и не уезжал отсюда в десятилетнем возрасте.       Бабушка не встретила меня на крыльце. Когда-то под ним, под крыльцом, у нас была собака, Дуня. Славная такая, жизнерадостная. Я не знал, что с ней случилось, погибла ли она от старости или вовсе сбежала, вот только будка, так и вырезанная под лестницей, выставила из своего тёмного рта язык-цепь, и больше ничего не было.       Крыльцо проседало с непозволительно громким для спящей деревни скрипом. Меня одолело желание как можно скорее куда-нибудь присесть.       И картина, которую я всеми силами вытравливал из памяти, появилась передо мной обыкновенно. Я скинул рюкзак. Вся мебель, старая, укрытая пледами и шалями, разила покинутостью. Цветы с подоконников убрали. Тикали громоздкие настенные часы. Блёклый солнечный луч сквозь окошко бил в хмурый шифоньер, за толстым стеклом которого стояли пыльные иконки.       Бабушка умерла два месяца назад.       Я отставил кроссовки на круглый цветастый коврик, плетёный её руками из пакетов. Ничего не хотелось. Подумал, хорошо, что мама отказалась ехать со мной. В непротопленном доме было чуть ли не холоднее, чем на улице, и я боялся представить, каково будет сейчас нырнуть в ледяную кровать.       Но я нырнул, не раздеваясь. Кровать пахла старьём, скрипела при каждом повороте, шершавое постельное бельё царапало щёки… Было настолько холодно, что я даже взбодрился, немного пришёл в себя, вскочил и открыл в главной комнате окно, чтобы избавиться от прокисшего воздуха. Возле подоконника по памяти нащупал розетку и поставил заряжаться телефон, так и не сумев ответить Феликсу из-за плохой связи. А потом — бездарно лёг.       И задремал.       Мне снился он — взрыв. Снилась ныне уничтоженная горница, снилось оглушение, горящие вишни и кровь во рту. Соседи не выбегали помочь, потому что каждый был сам за себя. Бабушка с оторванной ногой осталась в задымленном доме. Я проснулся расстроенным: этот приевшийся кошмар не появлялся несколько месяцев, и вот опять. Психотерапевт бы мной не разочаровался, сказал бы, что это совершенно нормальная реакция психики, вот только я себя нормально не чувствовал. Затылок был взмокшим, ноги — синими, на душе — погано. Руки блестели от влаги, сердце оробело тормошило грудь. Сложно было заставить себя встать на ноги. Умом я понимал, что мне ничего не угрожает, но прочувствовать этого не мог. Мирное, но страшное место.       Я слишком чутко прислушивался ко всему происходящему снаружи, но ничего не находил. Кто знал, выкурили ли те события ещё многих после меня.       Помимо того, желудок страшно сосало от голода. Сон не входил в мои планы — в них входило согреться под одеялом и дать ногам отдохнуть, но тревога всегда порядочно усыпляла меня. В таких случаях психотерапевт повторял что-то про защитные механизмы, но для меня было главным то, что во время сна ты отключался. Не мыслил, не чувствовал тела. Можно сказать, не существовал.       Но ни о каком полном успокоении не могло быть и речи при таком бардаке. Закрывая окно, я выстраивал в голове схему уборки. Чтобы сдвинуть ржавую защёлку, нужно было приложить усилия. Я справился, несмотря на замёрзшие пальцы, и — остолбенел.       Однако не удивился и не расстроился, когда обнаружил провод зарядки обгрызенным. Включил телефон. Время близилось к двенадцати, процентов не прибавилось. В окне, под блёклым солнцем, на заборе умывалась довольная серая кошка.       Я вздохнул. На холоде наверняка оставшиеся проценты иссякнут ещё быстрее, чем я приму первый звонок от матери.       Ничего не оставалось, кроме как обратиться за помощью к соседям. В деревушке только взаимовыручкой и жили, хотя мне ужасно не хотелось с кем-либо взаимодействовать, собирая недоверчивые взгляды.       Бабушка учила делать всё через «не могу».       В моём детстве соседями справа было семейство Ли. С ними у бабушки, как и, впрочем, с любыми жителями Пороши, были приятельские отношения. Соседский дом с тех пор не изменился: двухэтажный да с чердаком, облезлые доски выкрашены в голубой, дорожки из сколотых плит и больная берёза. Разве что ни одного члена семьи слышно не было. Участок их был тесным не по причине небольшого количества соток, а по причине кучи построек, перетекавших одна в другую, и вертлявых проходов между ними. Кроме того, земля находились под уклоном: бабушкин участок уходил вниз, но мне не составило труда перейти с него на чужой, повыше. В одном месте забор так и не восстановили, поэтому я перелез через сугробы и колючие кусты малины, двинувшись к голубому дому.       Мне вспомнился Минхо. Мы немного дружили и вместе катались на велосипедах. Он был постарше меня (я хвастливо рассказывал бабушке, что общаюсь со взрослым мальчиком) и любил шутить по этому поводу, после чего я стабильно обижался, пока не получал многообразие извинений. Больше о нашем отрывистом общении в памяти ничего не нашлось — давно это было.       Крыльцо было высоким. Постучал. Не открыли. Постучал дважды, трижды… Я уже разочарованно развернулся, чтобы нагрянуть на другой соседский участок, как изнутри сломали кость щеколде. И дверь приоткрылась.       Именно приоткрылась — отодвинулась совсем немного, на сантиметров десять. Оттуда недоверчиво выглянуло белое лицо с большими глазёнками. Мужчина немногим старше меня, симпатичный. Я кивнул вместо приветствия и полез за блокнотом в карман куртки…       Но меня безапелляционно затащили в дом.       Я не успел удивиться, как в меня вперился претенциозный взгляд. Мужчина в белом кардигане крупной (сразу видно — ручной) вязки сложил руки на груди, смотря на меня так, будто я самолично вломился к нему домой. Он покрутил пальцем у виска, и тут я узнал его.       Внешность Минхо стёрлась из моей памяти подчистую напару с его голосом и деталями нашей короткой дружбы. Однако я был уверен, что передо мной стоит именно он, повзрослевший — с тёмными кругами под глазами и пушистыми отросшими волосами, цветом ушедшие в рогожь.       Я дёрнул подбородком в хмуром и немом вопросе. Встречная враждебность проснулась внутри. Недовольно оглядев меня с головы до пят, Минхо сам себе махнул рукой и широкими шагами отправился в проход справа, достаточно низкий, чтобы ему пришлось пригнуться. С порога открывался вид следующий: левее — большая синяя лестница, под ней — шкаф с книгами и дряхлая занавеска, из-за которой пробивался свет; правее — скамейка с сушащимися на ней травами, а в отдалении непонятный хлам и тот самый проход, где я посчитал нужным также исчезнуть вслед за хозяином, сняв обувь, за неимением альтернативы.       Я этого не помнил, но почему-то был убеждён, что даже расстановка мебели не поменялась. Стеной и большой белой печью первый этаж разделял чью-то комнату и кухню, в конце которой пылилась лестница чуть ли не под прямым углом, ведущая наверх. Минхо схватил с верхушки холодильника листок в жирных пятнах, за ним — ручку, и стал писать на низеньком столе, под одну ногу которого была подложена книжка, чтобы не шатался. Такое отношение к литературе углубило морщину на моей переносице. Стол был застелен клеёнкой, и слышно было, как под рукой мужчины давятся крошки.       Он писал левой. Спустя столько лет Минхо казался мне неизвестнее простого незнакомца, и всё же… почему он не говорил?       Неужто то же, что со мной?..       Закончив, он выставил передо мной листок. Я перенаправил его под тусклый свет из окна, чтобы прочитать следующее:       Я видел, как утром ты заходил в дом бабули Хан. Ты пришлый? Сегодня день тишины.       Из этих сдержанных трёх предложений всё стало понятно. Во-первых, Минхо не узнал меня. Во-вторых, пустынность улиц, отсутствие связи и недружелюбие первого живого человека, на которого я наткнулся, обретала объяснимость — день тишины.       Конечно. Середина марта.       Это был весенний праздник очищения и уважения к силам, на которых, как считалось, держится деревня. В этот день нельзя было разговаривать вслух и покидать стены собственного дома. В детстве это был мой самый нелюбимый день в году, потому что даже электричество отключали и ни одного мультика невозможно было втихушку посмотреть. Бабушка наглухо запирала зелёные ставни и все сутки проводила в полнейшей тишине за вязанием ковров из лоскутков. Мне было убийственно скучно.       Жители искренне верили, что каждый, кто выйдет наружу, рискует своей же жизнью перед существами, что разгуливают по поселению от трёх ночи до трёх дня. Я помнил, как боялся бабушкиных наказов, и помнил, что не здешних, не уважающих этот обычай, люди клеймили чужаками и всячески впоследствии игнорировали.       Повезло, если никто больше меня не увидел.       Нервно зажав зарядку в кулаке, я поклонился в извиняющемся жесте и засеменил к выходу. Просить что-либо после такого неуважения было бы неправильно, и я решил поскорее уйти, чтобы вдоволь отоспаться и начать со следующего утра никудышный день заново.       Но Минхо перекрыл собой проход. Он прислонил и листок, и отчасти меня самого к стене. Над самым ухом зачиркала ручка, и я застыл от бесцеремонной близости, на которую были способны только не городские люди вроде моей бабушки, что тоже никогда не знала понятия личных границ. Минхо написал одно красноречивое слово:       Нельзя.       Я не сдержался и закатил глаза, прекрасно зная, что нельзя, но не оставаться же здесь? До окончания дня тишины нужно было ждать приблизительно несколько часов, если с тех времён ничего не поменялось… Но взгляд Минхо был строг и непреклонен, а сил спорить не было. Хотелось нормального сна, нормальной еды, тепла и отдыха.       Послушаться соседа казалось мне единственным решением проблемы. Если честно, мне было глубоко всё равно, что, где, с кем и когда.       Давно уже.       Заметив по лицу, что я сдался, Минхо перестал напирать и дал мне больше воздуха. Я поднял изжёванную зарядку и указал на неё глазами. Недовольно поджав губы, Минхо посадил меня на табурет с вязаной сидушкой и всё-таки удалился через дверь, над которой висели часы.       Да, до окончания дня тишины оставалось целых четыре часа. Касаться поверхности стола я не рисковал.       Трудно было дать однозначную характеристику этому месту. Оставшись в одиночестве и расстегнув куртку, я принялся за неприличное разглядывание. Повсюду было много нужных и ненужных, ожиданных и неожиданных вещей аляповатой расцветки. Никакого выделяющегося запаха — только специфический, подслащенный запах чужого дома. Какие-то картины природы, банки с вареньем, мёртвые мухи у окна, холодные доски пола, в которых был вырезан прямоугольник с откидной ручкой — погреб… В семье Ли всегда было много конфет, которыми родители Минхо меня щедро угощали.       Я этого не помнил до сегодняшнего дня. Необычайно странное ощущение — возвращение туда, где тебя сломало.       Минхо вернулся напряжённым. Кинул на стол зарядное устройство и чиркнул на листке, чтобы вернул завтра. От меня последовал кивок.       Я знал десятки самых разных оттенков тишины, и эта — самая тёмная. Минхо жёг меня взглядом до тех пор, пока я не вскинул брови едва не насмешливо.       Нас перебило мяуканье.       Серая кошка тыкалась лапкой в стекло и просительно мяукала. Минхо поспешил приотворить окно, перегнувшись через меня и впустив животное на облупившийся подоконник. Пахнуло улицей и холодом. Сразу же сменив настрой с враждебного на мирный, Минхо пригладил спинку кошки и засуетился у холодильника. Страшно было вообразить, сколько разных зараз там, в серой шёрстке, плясало. Подол кардигана метался, пока Минхо наливал молоко из бутылки в железную мисочку, заранее заготовленную под столом.       Это была та же самая кошка, что перегрызла мою зарядку. Я ревностно смёл со стола и своё, и одолженное зарядное устройство, после чего отодвинулся подальше. Минхо вопросительно на меня посмотрел. Я многозначно повертел повреждённой зарядкой, и — Минхо впервые улыбнулся.       Он с заботой поставил перед животным миску с молоком и вновь нагнулся над листочком.       Это потому что ты не местный. Её зовут Мака.       Я возмущённо смотрел на то, как Мака с удовольствием лакает угощение. Веселье хозяина дома над вплотную прижатыми к моей груди зарядками нисколько не помогало. Мака облизалась в последний раз, на шёрстке повисли белые капли. Мы пересеклись с ней взглядами. До чего же глупо…       Ещё глупее было то, что Минхо взял моё запястье и подвёл его навстречу насторожившемуся животному. И держал до тех пор, пока Мака не обнюхала мне пальцы, скользнув по ним влажным носом в молоке. Что-то вынудило меня проглотить детскую обиду — должно быть, это было элементарное кошачье очарование — и причесать серую шейку. Минхо, уперевшийся локтями в стол, тоже был по-кошачьи очарователен, когда улыбался, а не супился.       Ты ей понравился, — был его вердикт.       Мака тёрлась о мои костяшки, а Минхо бесшумно колдовал с тарелками. Пальцы ног медленно коченели. Электричество действительно отключили, но не зря посапывала печь. Её закоптившаяся пасть периодически хлопала, пока Минхо разводил огонь, подкидывая в маленькую дверцу над полом щепки. Вскоре запахло едой: мы с Макой вместе облизнулись. Стоя с рукой на боку, Минхо помешивал что-то в красной чугунной кастрюле, разогревая. В конце концов под нос сунули тарелку с ухой, пар над которой обволакивал лицо. От Минхо поступил зрительный приказ: «Ешь», и я вспомнил о достигшем пика чувстве голода.       Я помыл руки в ручном умывальнике и жадно приступил к пище, позабыв и про крошки, и про липкость на клеёнке. Рыба была немного жирновата, но с голоду всё что угодно показалось бы мне шедевром кулинарии. Потеряв внимание, Мака мызгнула обратно на улицу, а Минхо, закрыв за ней окно, принялся в него молча смотреть. Он сидел напротив меня, подперев рукой щёку. Глаза сделались тоскливыми, скучающими. Руки — красные, как у Базарова, а сердце Аркадия. Окно выходило на расчищенный огород.       Потирая стопы друг о друга, я приподнял тарелку, выпил остатки бульона с её краю, облизал отдающую алюминием ложку и откинулся на стенку с блаженством. В животе потяжелело, потеплело, растаяли сопли. В печи продолжал трескаться огонь, и жар расползался по стенам. Я написал на всё том же листочке искреннее «спасибо». Минхо мотнул головой, не читая надпись, мол, пожалуйста.       Я немного подумал и дописал:       Хочешь выйти?       Минхо маячил большими глазами от написанного до меня и обратно, прежде чем пододвинуть листок к себе.       Да. Работа стоит, это нехорошо.       Это была странная и непонятная мне тяга — рыться в земле, губить спину и потеть на солнце, поэтому тему я оставил. Несмотря на то, с чего мы начали наше «новое» знакомство, в смиренной тишине меня обуял комфорт. В кои-то веки я не чувствовал себя неполноценным из-за бесчувственных губ и мне не приходилось оправдываться. Всё сводилось к поразительной мысли: хорошо, что не остался дома.       Чем займёшься?       Минхо почесал высокую скулу в раздумьях.       Сначала вымой за собой посуду.       Я не обременился этим, а после Минхо вывел меня из кухни. Под лестницей на второй этаж притаился вздутый книжный шкаф, и каждый из его стареньких зубов оказался классикой. У меня заблестели глаза. Заметив это, Минхо гордо повёл рукой — предлагал выбрать что-то для себя, а сам отдёрнул занавеску и забился в угол шениллового дивана с безымянным синим томиком. Там располагалась маленькая комнатка: стулья с рассадой, земля сыпалась из горшков с растениями, ссутулилась лампа. Пока светило солнце, нельзя было упустить шанс на послеобеденное чтение, от которого душе всегда становилось особенно хорошо.       Однако я всё равно с полчаса проторчал возле коллекции книг: дышал жёлтыми страницами, изучал имеющихся авторов, ласкал корешки… Пыли было неестественно мало — за этой частью дома тщательно ухаживали. На такую долгую задержку с выбором Минхо никак не отреагировал, словно и вовсе забыл про меня. Сдавшись, я пригрел на руках «Вечера на хуторе близ Диканьки» и уселся на другой конец дивана.       Выпал из жизни на час.       Я влюбился в Колю ещё на школьной скамье. Он был моей, наверное, первой школьной любовью? Так, по крайней мере, настаивала мама, от которой мне и достались все воспоминания о детстве, потому что собственных хранилось больно мало. Коля говорил до чёртиков красиво, да такие небылицы рассказывал, что все в классе смотрели на него косо. А мне нравилось. Мы были парой чудиков, коротавших время вместе за последней партой. Бабушка его тоже любила, называла даже уважительно Николаем Васильевичем за новое слово в литературе. Поговаривали, что всякая влюблённость забывается, но я знал, что первая — нет. Сколько лет прошло, а я по-прежнему упивался слогом Гоголя, поглаживая ему щёки страниц. Его «Вечера...» окунали в лето, пока за окном стыли грязные сугробы.       Из-за занавески комнатка казалась совсем крошечной, до невозможности уютной. С редкой периодичностью постанывал каркас, если кто-то из нас менял позу, так и оставаясь по разные концы дивана. Когда в глазах зарябило, пришлось сделать перерыв. Я скатился по дивану пониже и положил затылок на подлокотник, во рту назрел сытый беззвучный зевок. Минхо даже не смотрел на меня, но тоже зевнул в кулак. Это улыбнуло меня.       Он не смотрел, зато смотрел я. Цвет волос Минхо был точь-в-точь как пожелтевшие книжные страницы. Хозяин источал спокойствие в противовес изначальному недружелюбию. Я слишком мало помнил о раннем Минхо, но то, что мы снова проводили время вместе, ощущалось почти утопически. Это был новый для меня человек со скромным общим прошлым. Пожалуй, никогда между нами не царило такой безмятежности. Будучи детьми, мы всё готовы были отдать, чтобы ввязнуть в какую-нибудь передрягу. Прыгали через костёр, забирались в заброшенные участки и лазали по баням…       Складывалось ощущение, что тогда, в малолетстве, была настоящая жизнь, которая по иронии чуть ли не полностью мной забывалась.       Я сходил за нашим листком на кухню и забыл проверить часы, чтобы узнать, сколько осталось коротать под одной крышей. Спросил, что Минхо читает. Оказалось, что «Записки юного врача».       Подходит под настроение, — пояснил он.       Я вздыхал над Булгаковым прошлым летом и отлично понимал, что имеет в виду Минхо. Булгаков был идеальным собеседником для свержения зимы.       Какой твой любимый рассказ?       «Крещение поворотом».       Почему?       Потому что я никогда так не смеялся над родами.       Я улыбнулся ему.       За перепиской о классике понадобился второй, третий и четвёртый листок. Бессмертная мозоль от ручки на среднем пальце даже начала побаливать. Минхо зажёгся, и мы перетёрли косточки Гоголю, сдвинувшись на середину дивана как-то случайно. Выяснилось, что он был любителем военной прозы, которую я на дух не переносил. Тем не менее оказалось донельзя приятно побывать с человеком, разделяющим интерес к чтению. Большинству из моего окружения школа молотом и гвоздями вбила идею о нудности классики, так что я довольствовался ею один. До того момента.       Я ожидал, что Минхо продолжит обсуждение абсурдности и гениальности «Носа», но левая рука соседа вывела иное:       Ты замёрз?       А я продрог до косточек, до клеточек, но не видел смысла об этом заявлять. На моё неуверенное кивание Минхо сбегал на второй этаж, откуда вскоре в меня полетели шерстяные носки и колющийся свитер, заменивший куртку. Одежда не пахла Минхо — она пахла древним шкафом. В завершение на меня облаком опустился плед, и мы вернулись к чтению, изредка усмехаясь каждый в свой текст.       Окончательно согревшись, я и не понял, как заснул.       Там были крики, там — в моём сне. Я тоже хотел кричать, но не мог. В этот раз мне самому оторвало ногу, и я не мог угнаться за соседскими мальчишками. Ещё снился Феликс: мы таки созвонились, но его телефонный голос менялся на бабушкин и наоборот. Снилось, что в дом Минхо тоже попал снаряд.       Он, Минхо, меня и разбудил. Буквально, словами:       — Эй, засоня, просыпайся.       В первую очередь я испугался, но не шевельнулся, а лишь с трудом разомкнул веки. После кошмара тело всегда ощущалось раздробленным, смятым и неподъёмным. Осознал, где я и почему, далеко не сразу.       — Кошмар?       Минхо на пару секунд прикоснулся тыльной стороной ладони к моему лбу. Рука у него была горячая, и мне тоже было необычайно горячо под тяжёлым одеялом и столькими слоями одежды. Под головой взамен подушки была свёрнута моя куртка, и я не мог определить, моих ли рук это было дело. Кислое послевкусие беспокойного сна засыхало во рту. Солнце село, рассаду освещала ярко-розовая лампа. Шея затекла.       — Я разогреваю для тебя молоко, но, если хочешь, спи дальше.       Тогда до меня дошло: Минхо, говорящий вслух, сидел передо мной на полу. Я был в его доме. В Пороше. Волосы у корней вспотели; еле как приподнялся на одном локте. Подо мной был прежний диван, а Гоголь отлёживался на его спинке.       Я постучал себе по внешней стороне запястья, как бы спрашивая время. К счастью, Минхо это правильно считал.       — Уже восьмой час. Ты отключился на часа четыре, я не стал будить. Если что, день тишины закончился, ты можешь нормально говорить.       У самого Минхо голос оказался несказанно нежным и вкрадчивым, отчего так и хотелось скользнуть обратно в сон. Но, зажмурившись, я сначала упал на куртку, а после показал на горло, затем изобразил крест.       — Не… Ты не хочешь говорить?       Я сонно замотал головой и настойчивее повторил предыдущие жесты.       — Не… не можешь?       Немо подтвердил, не сумев отыскать ни любопытства, ни удивления в чужом выражении из-за смыкающихся и смыкающихся спросонья век. После продолжительной паузы Минхо выдал:       — Хорошо. Если хочешь, вставай и приходи на кухню.       Мне показалось, он не стал спрашивать, потому что осознал — вспомнил. Или же это была простецкая тактичность.       Собрав себя по частям, я рухнул на уже знакомый табурет кухоньки и уронил лицо в локтевые сгибы, чудом сопротивляясь желанию вновь заснуть. Бежевые шторы были задёрнуты. Минхо разогрел нам молока в кастрюльке и разлил по кружкам, к которым присоединилась пачка мятных пряников. Вкусности меня частично отрезвили.       — Мне мама говорила, что тёплое молоко помогает лучше спать, — сказал Минхо, неряшливо жуя пряник. У него забавно надувались губы и щёки от этого движения, а из-за обильных глотков молока образовались смешные белые усы, в точности как у Маки.       Мне бы тоже хотелось верить, что проблемы со сном можно решить стаканом молока.       Потихоньку я проснулся и почувствовал прилив благодарности к возмужавшему другу детства. Минхо зачем-то заботился обо мне весь день, хотя для этого не существовало видимых причин. Скорее были причины сохранять раздражение: я здесь так или иначе был чужаком, нарушившим незыблемые правила в первый же день приезда. Но Минхо не дал волю предрассудкам в отношении меня, невзирая на очевидный консерватизм Пороши.       Мы не спеша пили молоко, вдоволь наговорившись ранее. Осадок плохого сна постепенно растворялся на языке. Приходя в себя, я размышлял о том, что, сколько бы ни хранил молчание, мир вокруг никогда раньше не убавлял своей громкости. В городской суете и крутящемся восьмёркой шуме разговоров даже внутренний голос сложно становилось расслышать. Но этот день тишины стал исключением. Мне понравилось молчать с кем-то ещё, и я собирался поклясться, что Минхо подал мне в стакане не молоко вовсе, а дистиллированное удовлетворение.       Так, по крайней мере, это ощущалось. Хотя я и знал, что это всё — удовлетворение — отвратительно временно и что по приходе домой меня ожидает там завсегдатай-угнетатель, следящий за мной в зеркалах.       И всё-таки иногда пребывание в тишине усмиряло даже самые громкие мысли.       Я намекающе провёл себе под носом, и Минхо смущённо вытер молоко над своей губой рукавом. Писать надоело; я просто сложил ладони в благодарном жесте, параллельно выковыривая языком размякшие кусочки пряника из дёсен. Минхо взял оба опустевших стакана и пошёл надевать утеплённые галоши, чтобы помыть посуду снаружи.       — Не за что, Джисон.       Как только до меня с опозданием дошло звучание собственного имени, всё моё лицо, вероятно, превратилось в один знак вопроса. Минхо усмехнулся как будто облегчённо:       — Значит, угадал.       Я не знал, как быть, и не двигался с места. Уставше прокрутив головой, Минхо поторопил меня подмахиваниями руки. Толкая щеколду, напомнил:       — Не забудь переодеться и взять зарядку.       Он вышел, не закрывая дверь до конца. Я встрепенулся, скинул свитер с носками, схватил зарядки и задержался всего ничего. Сделал отчего-то взволнованную пометку на листке и тоже вышел, невзирая на то, что жутко этого не хотел. Минхо издали, сгорбившись над уличной раковиной, помахал мне, перебиравшемуся через сугробы на бабушкин участок. Я активно помахал в ответ, наконец-то окружённый звуками жизни: соседи с разных сторон повываливались из домов, чтобы позакрывать теплицы да поболтать по пустякам.       Мы не расстались врагами, как можно было бы предположить. На листке мною было напоследок написано:       Хорошая коллекция книг, Минхо.