Записки молчаливого

      Надо сказать, при всей своей любви к ужасам я с детства был страшно боязлив и — угрюм. Это особенно проявилось в начале апреля того года, в который я впервые приехал в Порошу спустя столько лет. Снег ещё лежал тяжёлыми кучами на грядках, и я никак не мог заставить себя очистить участок. На улице ты мгновенно околевал, хоть выходи в водолазке с горловиной да в городской куртке сверху.       Это были дни рецидивов. Неизбежные, но оттого не менее ненавистные. Дни, когда ты сам обесценивал всю проделанную работу, когда срывался на себя, разочаровывался, плакал, злился и метался, а всё потому лишь, что эмоции цикличны. Так, в послеобеденные часы, литрами выкачивающие все цвета из округи, согреться мне помог костёр, разведённый прямо в бочке. Я сжигал весь мусор, собранный во время генеральной уборки, и шмыгал носом над писклявым пламенем. Психотерапевт говорил, что подобные ритуалы служат хорошими помощниками.       Уборка правда помогала, но не тогда, когда становилась маниакальной: когда жгло кожу от моющего, кружилась голова и болело тело. Я хотел бы отмыть дом бабушки так, чтобы он не напоминал о ней ничем. Несколько дней кряду рука ни на что ни поднималась; я был изнурён постоянным чувством мнимой опасности, не дающей ни спать, ни писать. Мне нужно было переждать это, я знал, но одиночество и усталость камнями засыпали лёгкие, теснили сердце… Физически это воплощалось в том, что тело ощущалось совсем непригодным, грязным, бесчувственным от холода. Всюду зудело, а воду на участках обещали включить только к концу месяца. Приходилось таскать её с колонки, так что как следует вымыться не удавалось с самого приезда.       Мне нельзя было долго находиться одному. Мысли вытравливали из своего же тела. Казалось, я слишком слаб морально, раз в голову снова пробирались утверждения о том, что я никудышный сын, никудышный внук, никудышный ученик, никудышный человек. Не хотелось ни есть, ни пить, ни заниматься письмом. Максимум — спать круглые сутки, чтобы не думать ни о чём. Я так и делал: просыпался и перетерпливал день с целью снова заснуть.       Во мне подкипала нелюбовь к регулярным вереницам неудачных дней, когда осознание их смены на сносное настроение давило реализмом, а желание было только одно — по-детски дрогнуть в нижней губе и выпросить жалости, утешения.       Боже, я скучал по бабушке. Потеря была громче, чем мне бы хотелось.       Огонь пыхтел, умирая в железяке. Я потирал над ним ладони, что даже в перчатках не находили тепла, как вдруг сугробы предупреждающе скрипнули. Обернулся: Минхо неведомо зачем лез на бабушкин участок, закутанный в длинный пуховик, висящий на нём весьма забавно. Я хлопнул себя по карманам и раздражённо сомкнул веки, ведь блокнота там не оказалось.       — Привет. — Подзапыхавшись, Минхо размашисто махнул большой ладонью и остановился в шаге от меня. — Чем занимаешься?       Я глупо, насупленно кивнул на костёр. Минхо безапелляционно притиснулся ко мне плечом (куртка свистнула) и тоже шмыгнул носом — холодно было даже ему, бывалому.       — Не в настроении, да? — Он оглядел истекающие грязью сугробы. — А я хотел тебя попросить помочь натаскать воды в баню. Отвлечёшься хоть. — И боднул свой локоть моим.       Его простота была обезоруживающей в любой момент, кроме этого. Тогда она вызвала тихое раздражение. Я не хотел, чтобы меня трогали, но из вежливости не стал отказывать в помощи. В конце концов, мы с Минхо были друзьями.       Бывшими друзьями. То, как мы общались после моего возвращения, нельзя было назвать чем-то большим, чем приятельские соседские отношения. Я втихую довольствовался ими, зная, что в полной изоляции зачахну. Не хотелось, чтобы кто-то лез в душу, особенно, чтобы лезли воспоминания — они были чересчур настырны и просыпались как раз из-за Минхо, из-за знакомых пейзажей, затуманенных взрывами в моей памяти. Но я был соседу благодарен.       Далёкая мрачная гора дышала туманом. Небо хмурилось, тучилось. Мы встретили пару тухло одетых, шаркающих по земле людей, пока добирались с вёдрами до огромных ржавых бочек, огороженных проволочной сеткой (впрочем, порванной в некоторых местах). Молчали, слушая, как прыщет вода из крана и гремит от неё железо. Руки околели вдвойне, на что Минхо предложил варежки, но я отказался, решив устроить себе маленькое наказание. Слишком маленькое для того, сколько неприязни к себе я чувствовал в тот момент.       Почему я снова расклеился? Почему не мог быть сильнее?       В то время я всё ещё был непозволительно для деревни, по-городскому щуплым, но не выказал ни толики той боли, которая сопровождала мышцы рук всю дорогу обратно. В вёдрах словно сконцентрировалась не тяжесть воды, а вся моя тяжесть душевная. Правда, когда мы поставили полные вёдра на деревянную скамейку перед баней Минхо, а тот сказал: «Ну, ещё ведёр шесть так натаскаем, и хватит», мои глаза устрашённо выпучились. Минхо рассмеялся так, что я чуть не спутал этот звук с утренней птичьей трелью.       — В детстве тебя из бани силком было не вытащить, что случилось-то, Джисон?       Мы оба знали, что случилось, и после моего помрачневшего лица Минхо мгновенно осознал свою ошибку.       Случилась целая рассыпанная жизнь.       — Хочешь… Хочешь тоже помыться у меня?       Это, должно быть, выпала из него попытка загладить крохотную вину за неосторожное слово. Минхо мило смутился, расчёсывая заднюю часть шеи. Под давлением привычки я почти отказал, но затем вспомнил, что, даже натаскай я воду себе на участок, вымыться не получится. Баня всё ещё была непригодна: взрыв откусил ей крышу, которую быстренько залатали чем попало, но печь внутри так и стояла бесполезная, а тепло не задерживалось. Бабушка жаловалась, что в холода ей приходилось бегать мыться к соседям, а у себя предоставлялась возможность лишь летом. Она грела воду в доме и относила в баню, чтобы хотя бы двухминутно ополоснуться.       Я не думал об этом, когда импульсивно ехал в Порошу. Собственная брезгливость волновала в последнюю очередь, однако, стоя перед Минхо вымерзший и грязный, я не рискнул произнести слово «нет». Одна мысль о тепле и чистоте раздобрила нутро.       — Мне баня всегда помогает избавиться от плохих мыслей, — сказал Минхо, утерев сопли под носом.       Кивок.       Кивок мой был без расчёта на то, что баню будем принимать вместе. Поначалу я просто помог с растапливанием, вовремя закидывая в печь щепки и старые газеты. На улице температура оставалась низкой, потому ждали, пока всё прогреется, минимум полтора часа. Но даже это количество времени в тишине, как ни странно, не угнетало меня бездельем. Так бывало в городе, но вдали от него — нет. Мне не было скучно: чем реже я брал в руки телефон, тем легче становилось без него обходиться. Замочив веник в железном тазу, я вышел, чтобы не дышать дымом; уселся на сырое крыльцо, дал простор гнилым мыслям и стал наблюдать за тем, как Минхо колет дрова. С каждым взмахом топора я напрягался, но игнорировал советы отсесть подальше. Дрова летели с громкими стуками, пока вспревший Минхо не упал рядом.       — Хочешь, квасом угощу, как помоемся? Сам делал.       Мы отнесли наколотые дрова за баню, которая представляла собой небольшой прямоугольник. Изнутри у неё под крышей сушились душистые веники и пахло детством. Минхо принёс мне чистый халат, поставил вспотевший, ледяной квас в слегка пыльном предбаннике и принялся пояснять, раздеваясь:       — Баня у меня хорошая, но старая. Дед ещё строил. Пол в прошлом году прогнил, так что будь аккуратен. Там образовались маленькие отверстия внизу, поэтому пар долго не держится, а заделать руки никак не дохо… Ты чего не раздеваешься-то?       А я с отвисшей губой глядел на него, снимающего туго надетые слои тёплой одежды. Минхо был… сильным. Как подобает для людей, занимающихся землёй. Просто за его обыкновенно многослойной одеждой этого было не заметить. В коже Минхо, столкнувшейся с апрельским холодом, проросли мурашки. Я посмотрел на него, как на одичалого.       — Раздевайся, да. Я же сказал, что пар быстро выходит. Или хочешь потом в одиночестве, но в остывшей бане мыться? Вместе проще. Давай, не стесняйся. Чего я там не видел.       Сам Минхо, очевидно, не стеснялся, стягивая с себя остатки одежды и складывая их на укрытый полотенцем диванчик. Возможно, мы и мылись друг при друге, но в шкуре детей, и мне, отвыкшему от подобной деревенской простоты, было поразительно и неловко.       — Поторопись, — вздохнул Минхо и, пригнувшись, чтобы не удариться головой о дверной проём, заскочил в горячее нутро бани, хлопнув низенькой дверью. — И одежду захвати, я застираю!       Меня подстегнул мороз, посреди которого избавляться от одежды казалось пыткой — тем быстрее я прыгнул за Минхо. Тот выглядел в действительности невозмутимо по отношению к своей и чужой наготе, и я силком заставил себя расслабиться. Разводя воду, он даже не смотрел, пока я обходил чёрную печь и устраивался на прогретом полке. Долгожданное тепло вывернуло пальцы ног, выбило из лёгких насыщенный наслаждением выдох. Сам я на Минхо, конечно, тоже не смотрел, но мне, не занятому делом, это давалось сложнее. Он стоял у другого конца полка и застирывал наше бельё в тазу. Как только не брезговал?       Я постучал по дереву, чтобы привлечь его внимание, и ткнул на себя, а затем на тазик. Это была просьба постирать вещи самому. Во мне зудела необходимость принести пользу, да и неловко было, что Минхо занят таким делом. Тот, конечно, отказал, но я упрямо спрыгнул с полка и пошёл занимать его место.       Деревянный пол под ступнёй просел, послышался треск.       На талии обвилась чужая рука, тут же припечатавшая меня обратно к полку.       — Пол местами прогнил, помнишь? — чуть насмешливо бросил Минхо. — Будь аккуратнее. Лучше просто сиди и грейся. У тебя, вон, губы давно посинели.       Он убрал руку с моей кожи, а я зачем-то представил, как заболеваю после такой безрадостной погоды. Исход вполне вероятный, зная слабость моего иммунитета. В Пороше единственное лекарство от болезни — это ожидание, но, может быть, Минхо по доброте душевной проведывал бы меня.       Я встряхнул головой и отодвинулся подальше.       Маленькое окошко запотело. В уголке его вилась паутинка и лежало немножко прошлогодних дохлых мух. Вечерело, но спасала крохотная тускловатая лампочка. Я кусал губы, желая поскорее отмыться от гнетущих дум. О чём я думал? О том, о чём по традиции думает всякий, запертый в собственной черепной коробке. О том, что бездарен и даже переезд не помог написать что-то стоящее. О том, что бесполезен и даже с банальной стиркой справиться не в состоянии. О том, что старания зря и проще вернуться, продолжив себя душить. О том, что не заслуживаю такой хорошей компании, как Минхо. О том, что надеяться на лучшее состояние глупо. О том, как же просто и привычно пойти да избить себя до синяков на ляжках.       Я не был уверен, что мне хватит сил помыться. Тело действовало автоматически, но так вяло, будто у него садился аккумулятор.       Если честно, раньше я думал, что проблема в месте. Но, сменив его, другим человеком я не стал. Проблемы переехали со мной, в багаже, в мозгу.       — Пиздануть?       Я удивлённо уставился на Минхо, наливающего кипяток в ковшик. Руки переливались под светом, с них струился серебряный пот.       — Ну… — Он раскачал ковшик в попытке разъяснить. — Залить камни водой?.. Не знаю, как это по-нормальному называется.       Я чудом удержал усталый смех на губах. Минхо сдался и махнул рукой.       — Забудь. Вот два таза. Левый мне, правый тебе. Я развёл прохладную, но она согреется, пока паримся. Ты как жару вообще переносишь? Нормально, не плохо? Если что, то спускайся на пол.       Слушая в лучшем случае вполуха, я всё равно кивал на каждое предложение. В один миг Минхо подошёл ближе, чем я ожидал, чтобы достать с полочки два крохотных флакона.       — Что выбираешь: эвкалипт или мята?       Поколебавшись, я выбрал первое, и Минхо добавил несколько капель в ковшик. Свежий запах тронул нос, касание — бок.       Минхо оттянул тонкую кожу на моём боку, нахмурился.       — Ты худой.       Не зная, какой реакции от меня ждут, я пожал плечами и потупил взор. Простонала дверца печки, Минхо плеснул кипятка с масляными ароматными лужами, и плюнул пар. Раненая печь зашипела.       — Ложись на живот.       Пахло до ужаса вкусно, но дышать было больновато из-за духоты. Ноздри шпарило. Кожа изливалась по́том. Берёзовый веник обжигающе хлестал по спине, и я готов был выть и гнуться, когда Минхо милостиво обдавал лопатки прохладной водой. Смущение растворялось вслед за паром. Я мог поклясться, что прогрелись даже кости.       — Не сильно жарко? — спросил Минхо мне в ухо, подталкивая за бок, чтобы я перевернулся. Сильно жарко на самом деле было, но я не посмел жаловаться. — Я же говорю, что баня всегда помогает.       То трудно было оспорить.       — Дыши веником.       Я покривил душой — всё-таки этот же веник секунду назад касался потного тела — и всё же вдохнул тёплые листья, а показалось, что вдохнул сам лес. Переднюю часть тела пропарил сам, с досадой отмечая, что жар уходит. Минхо щедро сполоснул меня упоительно-прохладной водой, проигнорировав мои попытки сделать это самому. Сквозь заливающую уши воду я слышал, как он приговаривал, водя мне по голым лопаткам:       — С гуся вода, с раба божьего вся худоба…       Вода забиралась в рот, манила. Кружилась голова. По ощущениям лёгкие были полны чистого огня. Я не думал, что ноги меня выдержат, но после веления Минхо идти отдыхать холодный диван в предбаннике словно сам очутился подо мной. Он почудился мне мягчайшим, хотя в реальности был совершенно не таким. То, с каким остервенением я присосался к бутылке кваса, скрипя подушечками пальцев по её влажным стенкам, равнялось первому глотку воздуха после мучительных двух минут под водой.       Это всё отдалённо напоминало самобытный ритуал очищения, а сама баня — плюющееся жаром существо. Сентиментальная привязанность к русским обычаям обняла меня.       С тела влачился пар. Было дурно, но баню я предпочитал именно такую — чтобы до полусознания. Я уже не помнил, какие сомнения гложили меня здесь полчаса назад. Квас с хлебным привкусом хлестал горло льдом.       В таком же наслаждении вскоре вывалился и Минхо, плюхнувшись подле. Мокрый и красный. Отросшие концы волос липли к его шее, капли катились по мышцам, он загнанно дышал. Квас струёй вылился за его губы, очертил подбородок. Минхо скоро пришёл в себя, завернул полотенце на бёдрах и вытащил себя наружу. Послышались его ласковое шипение и хруст снега, втираемого в кожу.       Отдохнув, мы зашли в родное пекло. Я стал развешивать постиранную одежду сушиться на крючках, а Минхо подкидывал дрова. Печь защёлкала старой челюстью, пережёвывая их и смакуя язычком пламени.       Я мылся жадно. Так, что мочалка грозилась расцарапать кожу. Мы по бытовой традиции пошоркали друг другу спины. Стеснение ушло, когда я упёрся локтями в полок, а Минхо, устроив ладонь на моей талии, натирал спину практически до боли. Пена стекала, благоухала, и его ладонь то и дело соскальзывала на живот. От чужих движений меня покачивало из стороны в сторону. Мы поменялись — спина Минхо, необъятно широкая, была вся в родинках. Что поле в одуванчиках. Я не осмелился тронуть пропаренное белое тело, лишь заботливо промыл напряжённую спину, вцепившись в оранжевую мочалку сразу двумя руками. Минхо не помешал бы массаж с его-то работой в огороде.       Позже от него не укрылась моя физическая слабость, и он, не принимая возражений, отправил меня мыться на полу, ненадолго приоткрыв дверь. Я был в странной гармонии со всем и разрешил Минхо снова ополоснуть себя, как ребёнка, трижды повторив с ним «С раба божьего…»       Остатки воды мы вылили на себя залпом, перевернув над головой вёдра. Неистово хорошо было выползать в предбанник по скользкому полу.       Остывали. Клонило в сон. На стенах красовались картины обнажённых полных женщин с пышными вениками в руках. Я сонно-вопросительно указал на целлофановый пакет с чем-то тёмным внутри, что лежал возле стопки газет.       — Это чёрный хлеб для банника, чтобы он не злился. Помнишь, нам бабушка Хан ещё в детстве рассказывала, что после одиннадцати в баню ни ногой, потому что дух накажет? Можешь смеяться, но Чанбин так ожог о печку и получил. Он, конечно, тогда снова напился и мыться последним пошёл, но...       Я усмехнулся и не задумываясь отцепил берёзовый лист от ляжки Минхо. Видать, перегрелся: была у меня грешная ребяческая привычка сидеть в бане до тех пор, пока тошнота не подкатит.       — Живой?       Я что-то промычал, лениво обтираясь полотенцем.       — Продует же, — по-родительски проворчал Минхо, уже каким-то образом укутанный в тяжёлый зелёный халат. — Давай, подымайся.       На мой стонущий протест он сам потянул меня за запястье вверх и накинул на плечи ещё один махровый халат. Я не успел сориентироваться, а Минхо уже запахивал его на мне и завязывал пояс. Его лицо, покрывшееся румяной корочкой, со спелыми дольками губ, расположилось смущающе близко. Воздух заметался в лёгких потревоженной птицей. При затягивании пояса меня невольно подтолкнуло к Минхо. Тот встретился со мной взглядом, выглядя так, словно сам был удивлён собственным действиям не меньше моего.       — Извини… Я просто… — Он поспешно сделал шаг назад, ладонь приклеилась к затылку. — Ничего, ничего… Ты остыл?       Тогда в моей голове впервые ясно загорелась мысль о том, какой же Ли Минхо странный.       Но в тот вечер я повёл себя не менее чудаковато, предложив ему зайти ко мне. Правда была в том, что мне жутко не хотелось возвращаться в мрачный бабушкин дом одному. До этого мы с Минхо уже сидели у меня: однажды я вежливо зазвал его на чай с конфетами «Ромашка» после того, как он помог мне раскидать сугробы. Иногда, когда было скучно, Минхо предлагал просто посидеть на крыльце вместе, и инициатива с его стороны каждый раз выбивала меня из колеи. А со мной-то разве не скучно? Со мной, не способным и дать собеседнику словесный ответ?       Минхо согласился. Мы не стали обговаривать, с какой это стати я пригласил его в гости, а он — активно закивал, ведь мне даже угостить его было нечем.       Переодевшиеся в чистое, мы лезли на бабушкин чердак, пугающе заострённый и высокий. Но я любил его: любил за то, что следы снаряда в нём вымели подчистую, восстановили как следует, утеплили; любил за гору одеял вместо кровати, за старые мягкие игрушки и обнимающий пространство торшер. Вот только лестница наверх была воплощением неудобства. Железные прутья впивались в стопы, наклон в девяносто градусов пугал — легче лёгкого было вальнуться. Так что Минхо придерживал меня снизу, пока я забирался. Потом уже я тянул его за руку — мозолистую и тёплую, пахнущую мылом.       Разум так и прохлаждался, опьянённо-пустой. Упасть в одеяла было всё равно что исполнить детскую мечту. После уборки на чердаке царила пленительная свежесть, и под её влиянием, как под снотворным, мы с Минхо сели, подложив под спины подушки. За окном всё высосала чернь. Ночь поглотила планету.       — Хорошо, что до одиннадцати успели.       Дома я наконец-то мог взять в руки блокнот.       Опять ты про своего банника?       Минхо просто улыбнулся, сам себе на уме.       — Ты прав. Какой банник? — Он подогнул ноги. — В этот час бояться нужно Жердяя.       Я закатил глаза, а Минхо завёл рассказ. Снаружи ветки скреблись о ветхий дом. Луна расчищала небо. Глотая зевки, я слушал, сползая всё ниже, пока не оказался на боку, лицом к Минхо, с рукой, подпирающей голову. Это напоминало лагерную ночёвку.       — Жердяй через «е» если что, от слова «жердь». Сейчас поймёшь. Мне было лет семь, когда я его увидел. Нет, честно, дослушай. Мама всегда рано укладывала меня спать, но какому ребёнку это по душе? Я же тогда не понимал, зачем она это делала. Помню, как читал с фонариком под одеялом, забылся как обычно… Захотел пить. А вода у нас всегда в кувшине у печи стояла, я на цыпочках пошёл, чтобы маму не разбудить, а там…       Опасно-сонно смежались веки. Образ Минхо таял передо мной. Наверное, его голосом можно было бы погрузить в сон даже самого неусидчивого ребёнка.       — А там какой-то шорох. Из печки. — Мне подумалось, что Минхо был изрядно хорош собою. Губы его влажно поблёскивали. — Я решил, что это опять уличная кошка в дом пробралась, и пригляделся… — Он посмотрел мне прямо в глаза. — В печке были руки. Тёмные, все в золе. Пальцы — жутко длинные, будто и не пальцы, знаешь, а сплошные ногти. Они медленно перебирались и стучали прямо как ветки за окном.       Минхо скопировал движение рук, о котором говорил. Блеск поселился в его радужках. Я всё искал в нём хоть намёк на издёвку.       — Я не совсем понял, что увидел, поэтому скорее растерялся, чем испугался, но про всякую воду позабыл и побежал обратно в кровать. Светил фонариком на каждый шорох так долго, что он просто сел. А ночь была неспокойная, ветреная, сна ни в одном глазу. Как сегодняшняя. — И правда, на чердаке особенно отчётливо слышался каждый скрип доски и каждый толчок ветра. — Конечно, страх меня со временем вымотал, и я почти заснул, но потом — увидел два глаза. Точнее, сначала это были просто маленькие светящиеся точки в окне около кровати. Я вгляделся и оторопел.       От представления этой картины поневоле сделалось не по себе. Я быстро метнул взгляд к окошку над нами и едва поборол желание забраться под одеяло.       — Там был силуэт. Настолько высокий, что, чтобы заглянуть на второй этаж, ему всё равно пришлось пригнуться. И высокий, и худой. — Минхо очертил в воздухе тонкий скелет, случайно задев меня кистью. Я отчего-то втянул живот. — И лицо… Нечёткое, впалое, с глазами этими… Ну что за недоверчивый взгляд?       Минхо легко посмеялся в ответ на моё выражение лица, развеяв напрягшуюся атмосферу. Я смог немного свободнее выдохнуть через нос и расслабить спину.       — Верь, не верь, а я на всю жизнь запомнил. Побежал к матери спать.       Я нащупал блокнот.       Ты был ребёнком с богатой фантазией       — Да, и поэтому не стал списывать всё на какие-нибудь ночные тени. Разве не в этом прелесть?       От жёлтого света лампы начинало пощипывать глаза.       Ты по-настоящему в это веришь?       Минхо лишь загадочно ухмыльнулся и перенял мою позу. Мы легли лицом к лицу. Я всё ещё ощущал от нас запах банного мыла и одинакового шампуня.       — Жердяй — это, говорят, нечистый дух, который бродит ночами по деревне. Его привлекает свет в окнах. Он наблюдает за людьми, и его запросто спутать с деревом. Когда холодно, он греет руки в трубах, а если ты не спишь, то…       Минхо занёс руку, неторопливо приближая её ко мне. Я замер. Не двигался и тогда, когда его пальцы сомкнулись на моей шее, легко сжав.       — Он протягивает свои длинные руки через окно или трубу, душит людей и сворачивает им шеи.       После этого Минхо отнял руку и хихикнул в подушку.       — Да ты весь, смотрю, перепугался.       Я обиженно залез под одеяло, стараясь не улыбнуться на переливчатый смех Минхо. Но если б я и улыбнулся, то вышло бы наверняка нервно — Жердяй, пусть и выдуманный, кусал мурашками спину.       Так ты с самого детства здесь? И никуда не уезжал?       — Так точно. — Минхо опустил глаза, тепля мимолётную улыбку на губах. — А ты… почему уехал?       Он сомневался, озвучивая этот вопрос, и сомневался не зря: сердце заикнулось. Я зажевал губы и тоже спрятал взор в складках одеяла.       Ты знаешь причину       Перенимая блокнот, чтобы прочесть мой ответ, Минхо невесомо задел мои пальцы своими. Он недолго помолчал, прежде чем в некоторой степени опечаленно вздохнуть.       — Что ты помнишь о нас?       Этого вопроса я никак не ожидал. Растерялся, смутился даже. Натянул одеяло до шеи и коротко мотнул головой, мол, почти ничего. Так и было.       — Ничего? Ну, ты был маленьким. Зато я многое помню, потому что постарше тебя. На самом деле, я… вроде как дорожил нашей дружбой. Было грустно, когда ты уехал, толком и не попрощавшись. Я всё ждал, что ты вернёшься, и твоя бабушка ждала… Можно говорить о ней?       Велеть телу шевельнуться было непросто. Одеревеневший скелет неохотно повиновался, и я кивнул, не обращая внимание на то, как болезненно ресницы воткнулись в глазные яблоки.       — Мы с ней часто говорили о тебе. Любили это. Когда моя бабушка… В общем, в одно время я стал чаще ходить к бабуле Хан и помогать ей по хозяйству. Хотя она, ты знаешь, всё сама да всё сама.       Ещё на середине его речи я снова схватился за блокнот. Наружу беспричинно просилось одно ясное слово, но с неясным адресатом.       Извини       Минхо покачал головой. С особой силой взвыл ветер.       — Я понимаю, почему ты уехал. И бабушка твоя понимала. Все в Пороше хотели бы того же. Ни у кого нет желания жить в постоянной опасности. Слава богу, сейчас этой опасности нет. Хотя иногда я просыпаюсь посреди ночи под звуки стрельбы, а потом оказывается, что это просто дождь пошёл. Глупости.       На его лице кривилась обезображенная болью улыбка, которую мне захотелось растереть пальцами до кровавых мозолей. Я не знал, последовала ли семья Минхо моему примеру или же исчезла, потому что осталась. Мне бы хотелось, чтобы уехала. Чтобы Минхо сам уехал, но не вернулся, как я.       Я был мальцом. Минхо тоже был ребёнком. Мы жили под обстрелом. Били по мирным. Пороша была тогда такой тихой, как зори у Васильева. День тишины растягивался на недели, и люди на улицах были такой же редкостью, как солнце в феврале.       Осколок снаряда попал к нам. Бабушка лишилась ноги, я — дара речи. Минхо, возможно, семьи.       — А теперь вот мы с тобой совсем другие люди. Странно, да?       Ещё более странным было то, что после этой фразы я немедленно почувствовал единение с человеком рядом с собой. Поддавшись внезапному порыву, я похлопал по одеялу. Минхо ойкнул, замешкался, но всё-таки лёг со мной, вернув себе прежнюю расслабленность.       Просто холодать стало.       Спасибо, что заботился о ней, пока меня не было       — Брось. Тебе спасибо, что вернулся. Она наверняка этому очень рада.       Я не верил в души, в Бога или в жизнь после смерти, но охотно согласился.       Слёзы откатили с неимоверным усилием. Прости меня, бабушка. Прости меня, потому что я себя простить не могу.       Расскажешь ещё про Жердяя?       С одной стороны, я неумолимо хотел спать, но с другой — ни при каких обстоятельствах не хотел расставаться с атмосферой ночёвки и теми самыми задушевными разговорами, которые можно было вести только в это время суток. Истории Минхо могли послужить почвой для будущих рассказов, и я зацепился за это. Ветки царапались об окно.       — Ну, говорят, он является порождением одиночества. Заглядывает в дома к людям и убивает их, потому что завидует нашей жизни, нашим эмоциям, нашим возможностям. А он всегда скитается в одиночестве и не испытывает ничего, что дано нам. Напоминает горьковского Ларру, не думаешь?       Глаза опять метнулись к окну. Колкий испуг на секунду сжал сердце от чёрной уродливой тени, но это, вне сомнений, было обычное дерево. Ветер возился в трубе со звуком, похожим на скрежетание ногтей — немного.       Сглотнув, я жестами попросил выключить свет. Минхо выключил и вернулся ко мне.       Без света писать что-либо было бессмысленно, хотя сказать хотелось многое. Пожалуй, я слишком часто чувствовал себя Жердяем. И, как ни крути, боялся его — состояние, которое он воплощал.       На сердце, как и утром — как и несколько дней «до», — лежал свинец. Но в ту минуту Минхо скрашивал моё одиночество, излучая тепло своим телом.       Я смочил губы языком. Смочил горло слюной. Подготовился. Блокнот лежал далеко. Не зная, как передать жестами то, что чесалось на языке, я подозвал Минхо поближе пальцем. И был рад, что он не застопорился, склонился… Наконец, я прошептал:       — Останешься? Мне… немного страшно.       Я соврал. Мне не было страшно. Лишь хотелось, чтобы Минхо не уходил. Он немножко отстранился и посмотрел на меня с грозящимися выпасть из орбит глазами. Хлопал и хлопал ртом, но так и не придумал ничего лучше, чем неуверенное и зыбкое:       — Ладно.       Как только голова Минхо коснулась соседней подушки и покинула моё личное пространство, я лишился на дикость приятного напряжения в мышцах. К счастью, он не стал спрашивать ничего про мой голос. Догадался сам.       Минхо спросил другое:       — Тебе лучше? Чем... было утром?       Подложив ладони под щёку, я задумался, чтобы не соврать дважды. Да, компания меня отвлекла, а баня — уморила достаточно, чтобы уснуть в забытие, однако... Тоска не исчезла. Она никогда не исчезала полностью.       Я прошептал правду:       — Нет. Но спасибо.       Меня сморило слишком быстро — а так хотелось проболтать всю ночь напролёт. Может быть, ощутить резь в связках. Вкусить слова, разодрать ими рецепторы и прочувствовать силу в губах. Но я уснул, не касаясь Минхо, на мокрой от накапавшей с волос воды подушке.       По Пороше тихими, медлительными, огромными шагами плёлся Жердяй. Его кости звенели вместе с ветками деревьев при каждом дуновении апрельского ветра. Жёлтые глаза сияли, как звёзды над молчаливой горой. Острые пальцы водили по стенам домов, ища приюта. Ни одно окно не горело, и в наше он тоже не заглянул — там нечему было завидовать. Перешагивая избы, Жердяй хотел плакать.       Однако чудовищам этого было не дано.