Записки молчаливого

      — Быстрее! Быстрее!       Хрупкие ножки прыгали по кочкам расплывшейся деревенской дороги. Я толкнул стекло наружу и сел у окна, кривясь от усталости в коленях. На днях я готов был вот-вот сорваться и уехать обратно в город, запрятав воспоминания о Пороше как можно глубже и дальше, однако… Пришла настоящая весна. Плаксивая и вымазанная свежей грязью, как ребёнок. Она растопила дороги, и я нашёл в этом замечательный предлог задержаться, иначе путь вышел бы крайне трудным. Хотя я прекрасно понимал, что на самом деле тянуло меня остаться.       Это был я сам.       Дороги в те дни размыло страшно. Пороша выла, изливаясь ручьями по склону. Ветер точил несокрушимую гору, а бабушки придерживали юбки, ходящие ходуном. Как ни странно, проклёвывалось первое тепло. Меня оно тоже раздобрило. Осознав, до чего же зависим от погоды, я решил устроить долго откладываемую генеральную уборку. Весна обещала помочь.       Полдня мы с Минхо кашляли пылью, хлопали ковры и мели из дома умирающую старость. Он с радостью согласился составить компанию. Конечно, я не ожидал от него другого, но выдохнул с облегчением. Убирался Минхо не так тщательно, как мне бы того хотелось, зато усердно: во время моего перерыва у окна он продолжал натирать книжные шкафы и изредка чихать; так тихо и мило, как было даже странно для мужчины.       Подле окна дышалось легче, а двум детям, бегущим наперегонки с пробкой, отпущенной по ручью, дышалось, должно быть, настолько легко, что у них кружилась голова от детства и жизни. Журчащий напев стал первой музыкой весны того года.       — Быстрее! Быстрее!       Их в спину подгоняло счастье, знакомое лишь детям, а мне в загривок вгрызлась наглая зависть. Я мало помнил детство.       Но, пожалуй, это было хорошо. Есть юности, что лучше не вспоминать.

* * *

      — Быстрее! Быстрее!       Я подгонял Минхо шёпотом, в котором всё больше тормошилось раздражение. Он всегда был таким мнительным! Хоть я толкался локтями, коленками и прочими остриями, он всё равно боялся скрипнуть лишней доской и шёл так, будто под ним раскалённые угли, а не пол моего родного дома.       — У бабушки сейчас тихий час, ну же, давай!       Наконец мы очутились на кухне. В куче одеял и подушек спала сладкая тыквенная каша, которую бабушка приготовила перед тем, как прилечь на дневной отдых. Она похрапывала совсем рядом, за занавеской, на которой лакомилась моль. Я откинул ковёр, разбудив зловещую пыль, и пригрозил Минхо пальцем, чтобы тот не смел чихать и портить весь наш план.       — Что ты удумал, Сони?       Под ковром — очертания погреба. Я посмотрел на Минхо снизу-вверх.       — Слабо́?       Глаза Минхо застекленели, отразив мою ухмылку. Я знал, какой он трусишка. И это было так весело!       — Клянусь, по вечерам оттуда доносятся странные звуки. Сначала я думал, что это ветер в печи, но это слишком похоже на… — Я резко схватил Минхо за голень. — На чьё-то пение!       Тот вздрогнул. Моргнул. Красивый до невозможности… Особенно для ребёнка. Я этой его ангельской красоте по-дружески завидовал, ведь именно из-за неё, а не из-за моих по-детски пухлых щёк девчонки подсаживались к нам на ржавые качели. Ещё у Минхо зеленели синяки на коленях, сбитых так же, как и мои. Наспех вырванный мною из собственного дома, он успел надеть одни только резиновые папины галоши. Они были ему настолько велики, что я хохотал всю дорогу.       — Ты когда-нибудь задумывался о том, как удобно прятать человека в погребе? Или… не совсем человека. Уверен, что это пение русалок!       Я зажал себе рот, как только понял, что разошёлся с громкостью шёпота. Просто во мне плескалось столько предвкушения!.. Главное было не разбудить бабушку, а то обоим влетело бы так, что только б пятки сверкали, как любила выражаться мама.       — Русалок? — Минхо выгнул бровь; его умению делать так я тоже немножко завидовал. У самого не получалось никогда, сколько перед зеркалом ни кривляйся.       Я нахмурился и ударил его по длинным шортам.       — Раз ты у нас такой недоверчивый, то спустись вниз и докажи!       Минхо покрутил пальцем у виска, а я не выдержал и открыл погреб. Старался не издавать ни звука, всё время поглядывая на ширму, за которой то и дело поскрипывал бабушкин матрас. Снизу нас обдало прохладной сыростью и сладким страхом.       — Иначе ты мне не друг, — заявил я и демонстративно показал запястье. Недавно мы сделали себе парные браслеты, которые в действительности были просто одуванчиками с перевязанным стебельком. Мы очень долго искали те, что без муравьёв, ибо Минхо их боялся.       — Не пойду я, — упёрся он, нервно поглядывая в чёрную яму. Банки с едой проглядывались едва-едва — всё внимание засасывала дряхлая лестница, ведущая в тёмную неизвестность. Про услышанное пение я не врал. Любопытство зудело под кожей. — Там пауки и…       — Хрен с тобой. Сам полезу.       Я знал, что это была идеальная провокация. И правда: Минхо, заволновавшись, вскоре стал спускаться вслед за мной.       Лестница казалась бесконечной. Дерево проседало под ногами, как канат под циркачами, которых показывали по телевизору. Я смотрел вниз, смотрел на то, как мои радужные сандалии потихоньку сжирает темнота. И радовался.       — Со светом скучно, — простонал я, подталкивая Минхо за ягодицы обратно наверх. — Прикрой крышку, чтоб бабушка не заметила. Только не полностью. Там есть швабра, подложи её.       Минхо сделал всё это со смешной опаской и снова спустился ко мне. «Ведомый» — так говорила про него бабушка полушутя.       Пахло в погребе, во всяком случае, самым что ни на есть трупом. И пускай представления об этом запахе у меня имелись только из книг. Внизу оказалась холодная земля и сплошь паутина. Темнота не пугала меня, но я мог чувствовать, как напряжено было тело Минхо.       — Всё? Посмотрел? — съязвил он, но я видел, как он отчаянно держался ближе. Я игриво шлёпнул его по груди. Одинокая лента света украшала ему волосы.       — Не трясись ты так, мы всего лишь… Эй!       Подложенная под крышку швабра начала откатываться. Вместо того, чтобы сорваться с места, мы почему-то застыли, вцепившись друг в друга и наблюдая, как она неспешно катилась, крутясь, пока погреб на захлопнулся, подарив нас обоих тьме.       Мы не додумались попробовать открыть погреб — видно, перепугались. Как только всё исчезло из виду в тотальном чёрном, окоченел даже я. Минхо, по ощущениям, медленно ломал мне руку.       — Ёба…       — Не ругайся. — Он на слепую прикрыл мне рот, случайно ударив по носу. Голос у него дрожал сквозь строгость. Я недовольно вырвался, хотя руки сами по себе сдавили его плечи.       — По-моему в этой ситуации только и остаётся ругаться.       Передо мной вырисовывались картины пугающей реалистичности: как мы с Минхо умираем от голода, запертые под землёй, как нас оплетают паутиной жирные пауки и как мы сходим с ума вплоть до того, что пытаемся съесть друг друга. Бабушка любила говорить, что у меня богатое воображение.       Кто-то из нас сделал неосторожный шаг в сторону, и нечто брякнуло с жутким железным звуком. Я тут же сообразил, что это окровавленные топоры. А ведь раньше мне и мысли не приходило о том, что погреб подозрительно схож с заранее подготовленной могилой… Большой могилой. Хоть на двоих, хоть на троих — для меня, Минхо и чудища.       — Блять! — пискнул Минхо.       — Ну вот! Ты же ругаешься!       — Это потому что я старше, умник.       — На два года!       — Твоя бабушка потом подумает, что это я тебя научил материться.       — Но она сама ругается!       — Бабушкам можно материться, — важно заметил Минхо.       Мы одновременно замолкли, выждали несколько секунд и расхихикались друг другу в шеи. За нашей обычной перепалкой даже в такой ситуации часть страха улетучилась.       — Нам пи… — Минхо прокашлялся. — Плохо будет, если щеколда́ случайно закрылась. Я слышал щелчок.       — А правильно говорить не «щеко́лда»? — задумчиво спросил я.       — Сони, сейчас это последнее, о чём тебе нужно думать, — отрезал Минхо, но я слышал, как смущение из-за ошибки пробралось в его тон, и был собой доволен. — Давай позовём бабулю Хан и она нас откроет. Мне тут… не по себе.       — Ни за что! — Я замотал головой столь активно, что захрустели шейные позвонки. Минхо самого начало раскачивать туда-сюда, ведь мы так и не разлепились. — Мне же попадёт по самое не хочу. Подумай обо мне, дружище!       — В данный момент я думаю только о том, как убивают русалки. Ты знал, что они могут есть людей?       Я закатил глаза. Не любил, когда Минхо включал свою поучительную интонацию и использовал эти взрослые фразочки по типу «в данный момент». Зануда.       — Значит, ты поверил.       Минхо цокнул и принялся набирать воздух, чтобы позвать бабушку, но я не зря повсеместно хвастался быстротой своей реакции. Без промаха закрыл ему рот и обиженно прошептал:       — Предатель.       А затем Минхо взял и… лизнул мою ладонь! Я отдёрнул руку, долго-предолго вытирая её о шорты с омерзением, перечеркнувшим губы.       — Ты противный. Я этой рукой только что трогал грязную лестницу. Фу.       — Не фукай, а ищи эту свою лестницу.       И мы в кои-то веки бросились на поиски выхода, но нащупывали лишь банки, мешки с картошкой да пыль. Боязно было потерять друг друга, так что двигались мы со всей настороженностью, не расцепляя потных рук. Честно, я даже у участка Чанбина, где без цепи разгуливал чёрный ротвейлер, проходил всегда с меньшей опаской, чем теперь, в запертом погребе.       Я мог поверить, что именно так выглядит ад — настолько глухо и неизведанно было под землёй. Зрение постепенно привыкало к темноте, я учился распознавать в ней движения Минхо и всё равно не мог отделаться от липкого трепета, от насмешки испуга. Мне представлялось, что в банках вокруг плавает нисколечки не еда, а человеческие органы.       — Может, перекусим? — сказал Минхо с игрушечным весельем.       — Сдурел?!       — Тихо ты…       — Не указывай мне, — насупился я, но в следующий же миг весь сосредоточился, подобрался, притушил на языке всякий звук, потому что Минхо сделался серьёзнее (а серьёзность — тяжёлая для слабого детского организма болезнь).       — Тихо, говорю. Я что-то слышу.       Сначала слышалось одно — мой страх, стучащий в ушах. Но стоило притаиться, как из ниоткуда начало нарастать оно. Пение.       Пение, с которым я был знаком. Под которое засыпал не первые сутки и которое наивно приписывал ночному ветру в объятиях печи. Или русалке.       Именно так я представлял голос русалок. Женский, густой, магический. Это была простая мелодия, эхом заполняющая пространство со всех сторон. На секунду её стало так много, что она заняла весь воздух, не оставив места даже дрожи в моих коленях. Слов было не разобрать — использовался язык чужой, с множеством шипящих. Мелодия была настолько же прекрасна, насколько и страшна.       Я не дышал, а цедил спёртый воздух через зубы и не отдавал себе отчёта, когда обнимал Минхо сбоку. В ответ тот прочно спутал наши пальцы, и я был благодарен до тех пор, пока не осознал, что это вовсе не Минхо. Обе его руки были заняты, прижимая меня к себе за плечи.       Ладонь, связанная с моей, принадлежала кому-то другому.       Я не смог завопить — визг встрял в лёгких, и беззвучно хлопали мои губы, не успевшие озвучить испуг. Меня обезоружил поцелуй. Это был чей-то звонкий чмок в щёку, подобный поощрению матери или пожеланию хороших снов перед ночью. Меня лишь отшатнуло от крупного вздрагивания, смявшего всё тело с головы до пят. Шокированный Минхо тоже помалкивал.       — Я не знала, что делать, чтобы ты не закричал, — оправдался голос, перешедший с всесословного пения на человеческий язык. — Ты поранился. Твоя бабушка хранит здесь вилы, осторожно.       Появился свет. Золотое свечение заискрилось — провода на воде, — вытаскивая из темноты черты погреба. Поначалу это был крохотный огонёк, однако чем больше голос говорил, тем дальше стелился свет. Взгляд магнитился к нему, словно доверчивый светлячок. Волшебное жёлтое покрывало осветило по фигуре стройную девушку — невысокую, чудотворную, облепленную серым тряпьём. Источником света оказались её волосы. Они сияли, как скопление звёзд.       Смысл её слов дошёл не сразу — его донесла до меня щиплющая боль в лодыжке. Я рискнул опустить голову: по радужным сандалиям текла кровь. Я даже не заметил, как задел что-то острое и распорол кожу. Рана была глубока, но почти не болела. Такое случилось со мной однажды во время неудачной езды на велосипеде, когда я разогнался по каменистому спуску и влетел в берёзу. Затылок согревала кровь, а я её не чувствовал. Встал, отряхнулся и покатил велик к дому. Бабушка сказала, это был шок.       Девушка с треском сорвала с подола кусок ткани, присела передо мной и перевязала мне лодыжку. В её движениях угадывалась человеческая резкость. Две длинные косы скрутились на полу, с виду крепкие, как толстые якорные канаты. Вытянутые уши с разнообразием золотых серёжек выглядели до того острыми, что могли поставить на мне второй порез. Я вспомнил о Минхо: на его лице растворились последние крупицы страха, и теперь оно блестело чистым восхищением. Наверное, как и моё.       — Ты фея? — спросил Минхо почти что с надеждой.       Девушка выпрямилась. Она была босиком.       — А ты динозавр? — усмехнулась по-человечески, оглядела Минхо снизу-вверх, руки уперела в обнажённые бока. Белокожая, расписная, с жёлтыми ресницами, пушистыми, как бабушкина пряжа, и оттеняющими глаза хитростью. Обычный её голос звучал намного ниже, чем при пении и чем у любой девчонки, которую я раньше встречал. — Если вам любопытно, кто я такая, то идите за мной.       Она протянула ладошку нам навстречу и обворожительно улыбнулась. Мы с Минхо переглянулись, постояли без движения и смысла. Я решительно дёрнул его в сторону и, поднявшись на цыпочки, чтобы унять разницу в росте, твёрдо проговорил на ухо:       — Пошли.       — Спятил?!       — Я же говорил, что тут что-то есть!       — Сони, ты истекаешь кровью.       — И что? Хочешь сказать, тебе не интересно, кто она?       Невзирая на шёпот, наш спор был отчётливо слышен. Минхо быстро оглянулся: девушка расхаживала по маленькому периметру погреба и беззаботно напевала себе под нос.       — Интересно, но… Ты не думаешь, что это опасно?       — Опасно, конечно. В этом и смысл! — Я запрыгал на здоровой ноге. — Ну пожа-а-алуйста!       Минхо вздохнул, развернулся и выставил свою ладонь. Ладонь незнакомки оказалась примерно такой же маленькой, и от её цепкой хватки Минхо, заробев, опустил нос. Я отчасти позавидовал тому, что именно он держал за руку… диво.       — Меня зовут Юци. Джисон, возьми за свободную руку Минхо, и мы пойдём друг за другом. Ни в коем случае не расцепляться! Иначе потеряетесь. Всё ясно?       Мы одновременно кивнули, гадая, когда успели представиться.       И двинулись в путь.       От нетерпения я так сдавливал Минхо руку, что часто получал от него ворчание через плечо. Под лестницей оказался небольшой тоннель, идеальный для наших размеров. Лодыжка не беспокоила. Удивительно чистые и гладкие бежевые стены тоннеля были радушны. Путь нам освещали косы Юци — они горели лишь тогда, когда она напевала, и волочились по обе стороны от нас, подобно живым кометам.       — Это электричество? — спросил я. — Дед Макар с седьмой улицы электрик. Выходит, он работает с феями?       Минхо вздохнул, Юци отпустила смешок.       Я думал о том, как же можно было потеряться, если на протяжении всего пути нам не повстречалось ни одной развилки, когда пение вдруг стало… обильней. Множество голосов, вторя Юци, отразилось от стен, однообразие которых могло запросто свести с ума любого взрослого. Окровавленной ногой я чувствовал дрожь земли и приближение чего-то, что непросто будет забыть. Хор густел в одинаковой на всех мелодии. Священное пение притянуло нас за поворот.       Пришли.       Гул голосов бил энергией из каждого камушка. Гладкие выступы формировали несколько этажей, в стенах — пещерки-домики, позвоночники хлипких стремянок. Очереди людей, слепленных из белой глины и золота, двигались повсюду шаг в шаг, пели нота в ноту. Тут кипела жизнь, как на сказочном заводе, а внизу, в центре, разлёгся огроменный жёлтый бассейн, куда с каждого этажа сваливались бушующие потоки плавленного жёлтого.       — Это что, всё… золото?       Юци рассмеялась, откинув голову. Её скатившиеся по плечам волосы блеснули, заставив сощурить один глаз.       — Мне бы твоё легкомыслие.       Одни обнимали корзины, залитые бронзой, другие, в пыли, мелодично стучали в пещерках киркой. Зря я вглядывался: среди великолепия лиц и тел попадалась половина чудесностей исковерканных. Созданий, у которых веснушчатое ухо было размером с ногу, на ногах — когти гаргулий, а кто-то и вовсе передвигался исключительно на мостике, выгнув спину дугой.       Я неловко спросил, расчёсывая локоть:       — А почему кто-то такой… красивый, а кто-то..?       — Бестактный? — подсказал Минхо, взвесив мне бойкий подзатыльник.       — Все мы разные. — Юци пожала мягкими, как перьевой матрас, плечами. — У вас, людей, разве не так же?       Я не нашёлся с ответом. Мне всё казалось, что после каждого моего слова хор вот-вот заглохнет, подобно дедовской девятке с раздолбанным капотом; что сотни убогих и великолепных созданий одновременно повернут ко мне осуждающие лица, застыв с занесённой для следующего шага непропорционально-большой ногой.       Но пение не прекращалось.       — Людей? Опять ты их привела? — Их всех неожиданно окружила танцем очередь мелодичных рабочих, из которой резво выпорхнула девочка, выделяющаяся пламенем своих волос; таких длинных волос, что она сама же запуталась в них ножкой и упала Юци на грудь. Та её с готовностью словила, выразительно закатив глаза. — Не сидится с нами-то, внизу, озорница?       Какое же у неё было поразительно невинное, хорошенькое лицо! И как же жутко на её теле смотрелось полное отсутствие рук. Одни только обрубки плечей в ярко-розовых ожерельях.       — Как она расчёсывает волосы?.. — шепнул я бледнеющему Минхо. Тот от шока лишь незнающе мотнул головой.       — Работа для зануд, Черён, — отрезала Юци, поставив рыжую девочку на ноги за те самые обрубки. Песня оплетала их четверых со всех сторон, звеня в ушах церковными колоколами. — Идём, я вам кое-что покажу.       Потребовалось время, чтобы сообразить, что Юци снова обращалась к нам. Чьи-то руки — то ли её, то ли руки Минхо, то ли руки таинственной Черён, то ли руки всех-превсех красавиц и чудовищ — стремительно повели нас неведомо куда. Меня трогали всюду. Песня разбухала торжеством, сочилась первыми весенними соками, рождалась совершенно естественно и прекрасно, оглушая, смеша, заставляя танцевать на ходу. Я подпевал во всё горло словам на незнакомом языке и бежал с каждым за руку, я гоготал и тёрся щеками о чужие щёки, я уже даже запинался о длиннющие красные волосы, прежде чем…       Песня умерла. Померкла перед водопадом. Земля ушла из-под ног, и ветер засвиристел в ушах, как самый опасный разбойник. Я летел. Летел вниз, раскраивая горло визгом, и смотрел на приближающийся жёлтый бассейн. А задышал только тогда, когда окунулся в него с головой.       Все звуки заглохли.       Я тонул.       Мне было мягко и спокойно.       Наверное, я просто в очередной раз случайно заснул за просмотром мультфильмов в зябкой бабушкиной кровати.       — Джисон! Ты что, спятила?       Юци басисто смеялась, вытягивая меня из бездонного одеяла за предплечье. Её хватка была сильнее, чем можно было ожидать.       — Брось, Минхо. Это было безопасно. Ну, почти.       Минхо. Его голос первым помог мне проснуться. Я не стал сразу открывать глаза — до страшного не хотелось расставаться с беспамятством. Так что первым делом меня вновь окутали звуки. Это было не пение, уже нет. Это были звуки труда. Звуки ударов кирки, сыплющихся камней, усталого шага и… будто бы шумящей воды. Прямо как вблизи мельницы, куда мы с Минхо любили втайне ходить искупаться.       Возможно, пение до этого слышал я один.       Глаза открылись.       — Ты в порядке? — Минхо держал меня за подмышки. Под ногами ничего не было, кроме нежности. Я ухватился за его плечи и скосил глаза.       — Друг, да ты весь… жёлтый.       Минхо цокнул, и я убедился, что всё точно на своих местах.       — На себя бы посмотрел.       И я посмотрел, не найдя в себе сил рассмеяться. Ворот любимой домашней футболки, руки и, подозреваю, даже волосы — всё было в солнце. Солнце под землёй. Я как-то так гуашь на бабушкину газету пролил, и даже в тот жуткий вечер слепящего жёлтого было меньше.       — Мне нравится этот цвет, — ляпнул я.       Понимая, что мы в большущем бассейне из одуванчиков.       Водопады из тысячи цветочков находились совсем рядом. Одуванчики щекотали кожу, клеились к ней жёлтой пылью и упрямо вызвали чихание. Воняло зеленью, которую бабушка заставляла косить вручную и которая потом вечно кололась даже сквозь плотные джинсовые штаны. Я прикинул: тут нам можно было сделать парных браслетов на несколько жизней вперёд.       Юци махала нам пальчиками с берега, бултыхая белыми ножками в солнечных волнах.       — Умеешь плавать? — с сомнением спросил Минхо. Пришлось честно завертеть головой.       Но в одуванчиковом озере это умение и не требовалось. Цветы плавно раскачивали нас, словно были домашней натянутой простынёй, пропитавшейся хозяйственным мылом.       — Как думаешь, тут глубоко? — Я сплющил ноздри пальцами и потеребил нос. От желания чихнуть проступили слёзы.       — Не очень хочу проверять.       Одуванчиковое озеро всё услышало: оно понесло нас к Юци.       — Ну как? — довольно поинтересовалась она.       — Ужасно, — ответил Минхо, еле выкарабкавшись из цветов и расстилаясь спиной по земле.       — Потрясно! — воскликнул я, от эмоций позабыв запротестовать, когда Юци обслюнявленными ладонями принялась вычищать мне лицо.       Она говорила мне чуть не в губы, смущая тёплым сладким дыханием:       — Мы зовёмся чудь. Эти водопады — наша помощь огородникам. Мы достаём корни сорняков с их грядок и скидываем сюда. Говорят, у этого озера нет дна. И те, кто способен из него выбраться, достойны жить, в отличие от сорняковой травы. — С материнским усердием Юци натирала мне щёки. — Наш язык — это песня, которую далеко не каждый может услышать. Я привела вас сюда, потому что ты, Джисон, ты меня слышал.       Что-то проворчавший Минхо брызнул в меня одуванчиками.       — Когда люди пришли в Порошу, мой народ скрылся под землёй. Земля — наше всё, но теперь ради неё мы можем только очищать почву изнутри. Мне всегда говорили, что человеческий род был враждебен к нам, но… Мне бы так хотелось попасть наверх!.. Увидеть небо, увидеть луну. Она ведь в самом деле существует, да? Говорят, есть дожди, которые помогают нашей земле становиться плодороднее. — Юци сжала моё лицо в своих ладонях. — Прошло столько лет, неужели люди всё такие же чудовища, как и раньше?       Мне вспомнились скучные до зевоты новости, что бабушка смотрела каждое утро за завтраком, пока я перемешивал творог с вареньем. В телевизоре рассказывали что-то о приграничной угрозе и о многих других вещах, которых я не понимал и не торопился понимать.       — Получается, мы с Минхо особенные? — Я постарался спросить это с воодушевлением.       — Самые особенные! — В Юци опять пропала вся серьёзность. За это захотелось смастерить ей третий браслет из одуванчиков.       Но я отвлёкся на Минхо, что начал тыкать пальцем в другой берег.       — Что они делают?       — Ты ещё громче спроси. — Юци насмешливо шёпнула его по руке. Я невольно хихикнул. Кто, кроме как не девчонки, могли вести себя так с Минхо!       Опомнившись, я присмотрелся к месту, куда Минхо показывал. К людям, на которых он показывал. Это были парень и девушка такого же небольшого роста, как и все остальные здесь. У парня не было челюсти — низ лица, перетянутый кожей, впал внутрь. Девушка же казалась настолько волшебной, что её копыта, спущенные в прилив из одуванчиков, переставали быть устрашающими.       У обоих из них были длинные волосы, самостоятельно переплетающиеся в единую косу. Лбы — друг к другу впритык.       — Волосы — самая сильная сторона женщин моего народа. Они настолько крепкие, что ими можно тягать тяжести. Они… — тут она перешла на заговорщический шёпот: — живые!       Я моментально поверил. Минхо категорично хмыкнул. И именно его запястье стали обвивать переливчатые пряди Юци, распускающиеся из роскошной тугой косы. Они двигались сами по себе, ползли и шелестели, как змеи.       Минхо едва не вскрикнул.       — Расслабься ты, если хочешь узнать свою судьбу. Мои волосы разумнее моего тела. Они могут рассказать о человеке почти всё.       — Почти? Почему почти? — засуетился я, вытаращившись на то, как кончики волос бережно обрамляли у Минхо локоть.       Юци махнула рукой.       — С их помощью я могу почувствовать, что ждёт человека впереди, но в конце концов будущее всегда остаётся его личным выбором. У тебя, Минхо, например… Ты прирождённый сын деревни. Благодаря этому ты и вырастешь достойным, добрым человеком, если только… — Здесь Юци нахмурилась, и мы с Минхо подсели ближе, смяв губы в твердую полоску. — Чтобы стать хорошим, тебе придётся перетерпеть много неприятностей. Главное, Минхо, запомни: не берись за бутылку. Как бы ни было плохо. Иначе никакого хорошего человека из тебя не выйдет.       Я вспомнил про отца Минхо, в которого тот пошёл крылатым красным носом, и обеспокоенно глянул на напрягшегося, облизавшего губы друга. Юци не следовало такое говорить.       — А я, а я? — Мне показалось необходимым сменить тему, и я нетерпеливо поднял руку вверх. К тому же, мне правда очень хотелось узнать, что же Юци скажут волосы о моей будущей жизни. Охлаждающие пряди взвились у моего колена.       — А ты… — Юци прикрыла веки. Подождала. Закусила изнутри щёку. Её волосы пригладили мне ногу, запустив по бедру мурашки. — А у тебя всё будет замечательно!       Дальше Минхо с ней без умолку спорил. Твердил, что так напридумывать каждый горазд и что игра с одуванчиками в «Чай, кофе, молоко» и то лучше с предсказаниями справится. Он до коликов был смешон, когда притворялся строгим, а особенно — когда при этом с треском проигрывал перед остроумием Юци, однако моё разгульное внимание быстро переключилось на другое. На неизведанные пещеры, в которых мы до сих находились. Там были даже качели из стеблей одуванчиков! Я раскачался на них чуть ли не солнышком. И было так странно там, в незнакомом месте, где кипела работа сотен удивительных созданий и где ты, будучи чужаком, себя таковым не чувствовал. Никто меня не знал, но все мне словно были рады.       Если жёлто-коричневое подземелье было не сном, а явью, если оно взаправду было таким, а не дырой адского пекла, то похороны, как я подумал, не самое худшее, что может с человеком случиться.       Мысли о смерти почему-то вернули меня к бабушке. К жизни наверху.       — Дерьмо! У бабули же скоро тихий час заканчивается!       — Не ругайся, — напомнил Минхо, начав подниматься уже тогда, когда заметил, что я подбегаю, панически выдирая на голове желтушные волосы. Минхо взял меня за руку и обернулся на отчего-то спокойную Юци.       Я давно перестал слушать их уединённый разговор, но… Должны ли были люди после разгорячённого спора выглядеть такими умиротворёнными?       — Нам пора, — извиняющимся тоном сообщил Минхо. — Мы же ещё увидимся?       — Это был мой вопрос. — Я угрюмо пихнул Минхо под бок.       — Конечно. — Юци вынула ноги из одуванчикового озера. Они по колено вымарались в солнце. — Приходите в любое время. Главное — не забывайте держаться за руки.       Она вприпрыжку подошла к нам и поцеловала по очереди каждого в щёку. Мы с Минхо разом уставились себе в ноги и, при всей неохоте это признавать, раскраснелись, как помидоры на бабушкиной грядке.       — Держи, — набрался храбрости я, протягивая Юци третий браслетик из одуванчиков. Я успел сплести его, пока думал на качелях о смерти. — Так мы будем связаны. Проблема в том, что одуванчики быстро жухнут и рвутся, но у тебя-то их навалом!       И мы с Минхо гордо продемонстрировали свои собственные браслеты.       Жалко было прощаться с подземельем чуди, так ни с кем и не познакомившись. И сразу всё этому расставанию будто бы воспротивилось, встало на дыбы: раненая нога моя впервые за последний час заныла. Увидев, как я прихрамываю, Минхо без вопросов закинул меня себе на спину. Я не удержался и лизнул его жёлтую шею. Горечь свела язык. А выглядела пыль от одуванчиков такой вкусной!..       Юци не повела нас обратно, и идти пришлось в кромешной тьме. Первое время единственным источником света оставался её чистый взгляд, провожающий нас в спины. Юци прощалась с нами так непринуждённо, что у меня не зародилось и сомнения, что мы с ней увидимся ещё не раз.       Но мы не стали обсуждать, когда вернёмся.       — Боюсь, что если пойду с вами, то не выдержу и рванусь наружу, — усмехнулась Юци. — Я бы так хотела увидеть мирское небо… Я родилась уже под землёй и слышала об этом только мамины сказки. Подождите, расскажите мне напоследок, какое оно, ваше небо? А на нем честно-честно иногда проявляются все существующие на планете цвета?       — Это называется радуга, — сказал Минхо.       — Вот такая! — Я выпятил лодыжку, с которой заново потекла кровь, и потряс радужными сандалиями.       — А правда, что небо может вспыхивать яркими белыми полосами?       — Это она про молнии?.. — Минхо обернулся ко мне лицом, и мы столкнулись носами, но не почувствовали ни капли стеснения. — Ну, небо… Оно…       — Цыц! — Я задорно укусил его за плечо. Минхо заскулил, угрожая скинуть меня на землю. — Не рассказывай! Я сам ей однажды всё покажу.       Так мы и ушли. Почему-то темнота не ощущалась враждебно. Она провожала нас, как примерная хозяйка. Я слушал дыхание Минхо, покачиваясь на его спине, и грел нос о его душистые волосы. Время на момент пребывания в этом тоннеле превратилось для меня в клейкую субстанцию, похожую на пластилин.       — А как мы перед бабушкой появимся? Все в одуванчиках?       — Скажем, что ходили на поле к мельнице, — заявил Минхо, — и сполоснёмся в бочке, если успеем.       — Кошмар. — Я сморщился. — Там грязно и глубоко.       — В озере из одуванчиков тоже было так же, но ты что-то не жаловался.       Возразить было нечего. И я остался благодарен Минхо за то, что он напомнил мне про эти чудесные ощущения. Словно чем дальше мы уходили от подземелья, тем меньше я верил, что мы вообще были там.       Я не хотел бы забыть это место.       — Минхо? — позвал я. У того сбилось дыхание: мы поднимались под уклоном.       — Ау?       — Слушай, мы ведь будем помнить Юци, когда вырастем? И будем приходить к ней, даже когда найдём работу и… и заведём собственных детей?       — Я бы даже при желании такое забыть не смог, — попытался разрядить атмосферу Минхо. Я чувствовал, как всю дорогу дрожали его кости от тяжести неведомых мне мыслей, которые никогда не удавалось в нём угадать.       Думал ли он о том же, о чём и я? Хотя, пускай я никогда не сказал бы этого вслух, Минхо всегда казался мне умнее. Взрослее. По-настоящему старше — не по дням календаря, а по сведённым бровям и неумению громко смеяться.       Всё же, думаю, его размышления были о чём-то другом. О чём-то важнее.       — Ага! Попался! Втю-ю-юрился, да? Так и знал, я так и знал! Выкладывай, о чём вы там без меня говорили.       — Заткнись. Что за вопросы такие?       Я сжался объятием вокруг его плеч и произнёс неожиданно для самого себя значительно:       — Просто я не хотел бы стать взрослым, который не верит в волшебство.       Щеколда на крышке погреба, как выяснилось, не захлопнулась. При выходе нас ослепило реальностью. Мы смогли вылезти за десять минут до того, как проснулась бабушка. Конечно, мы не заметили, что она приподняла одно веко, пока мы скрипели половыми досками, сбегая за теплицу с огурцами. Там, все чумазые, встревоженно избавлялись от улик и перевязывали мою бедную рану старой майкой, оставшейся от деда и давным-давно безжалостно пущенной на тряпки.       — И всё-таки я был прав.       — Чего? — буркнул я, по подбородок торча в заржавевшей бочке. От моего вопроса ледяная вода всхлопнулась пузырями, чуть не заливаясь мне в рот. Волосы противными крысиными хвостиками примерзали к вискам.       — Никакие это были не русалки.       Тут вся моя насупленность потрескалась, как бабушкин фарфоровый сервиз от моего любимого красно-синего мячика (о воспоминании об этом по-прежнему по спине проходил холодок) — и я засмеялся на весь огород, окончательно разбудив бабушку, и Минхо неуклюже засмеялся вместе со мной, и мы долго ещё бестолково смеялись, тревожа птиц над лесом Пороши.

* * *

      — В погребе тоже не помешает убраться, — вздохнул Минхо, не спеша стелить на место выхлопанный ковёр. Пыль щипала нос и горло, но в доме к обеду стало гораздо чище. Согласно кивнув, Джисон схватился за колечко над полом.       За окном отрадные вопили дети и слякоть.       Погреб распахнул гнилую челюсть и дыхнул кислыми внутренностями. Дневной свет высветил в нём нагромождения паутины и черты опустевших мешков. Больше всего внимания приковывала деревянная узкая лестница — точно такая же, какой Минхо её запомнил. Разве что короче, чем в детстве.       Спускаясь по ней вниз с неизменным напряжением в коленях, Минхо поглядывал на Джисона, ища в нём хотя бы один маленький намёк на осознание. Однако Джисон как ни в чём ни бывало спустился следом и вымел весь хлам вместе с надеждой Минхо на то самое воспоминание, что он хранил все эти годы.       Осторожно, — начиркал Джисон на блокноте, — бабушка, кажется, хранила тут вилы.       Почему он не помнил?       Может, это Минхо всё выдумал?       Может, не было никакого безмолвного обещания не забывать?       Так же, как Джисон, Минхо молчал на протяжении всей уборки в погребе. Бабушка Хан больше не сопела за занавеской, дом изрядно потерял краски и страсть к жизни, к дыханию, которым обладало каждое в Пороше жильё; зато доски скрипели по-старому.       И было ощутимо тише, чем в тот день. Минхо с Джисоном больше не спорили и не смеялись.       Джисон отправился менять воду в железном тазу, когда Минхо увидел это. Огонёк под лестницей. Он так и замер с тяжёлой от воды и грязи тряпкой в руках, задрожал позвоночником — нутром. Не поверил.       Прошло много-много лет.       Юци не изменилась. Не состарилась. Только улыбалась грустно, как не улыбалась тогда. Сомневалась, узнает ли её Минхо? Но он узнал. Узнал не по лицу, а по оттенку золота в чёлке.       И испытал необъёмное облегчение. Это было наяву. Это было — был счастливый раскрепощённый Джисон, чешущий языком без устали, и было его объятие на плечах. Были его крошечные ноги в кровавых радужных сандалиях, были дурацкие отцовские галоши на Минхо и три браслетика из одуванчиков. Ещё был разговор:       — Ты ведь что-то почувствовала, когда коснулась волосами Джисона? Что-то плохое?       Джисон лихо раскачивался на качелях из сорняков. Порой Минхо казалось, что его маленькое тельце попросту не способно вмещать столько озорства, сколько он выказывал.       — Ха, ты же не веришь в это?       — Юци.       — Я не стала ему говорить. Не хотела расстраивать. Дело в том, что… Я ничего не почувствовала. Совсем ничего.       — Как это?       — Не знаю. Со мной такое первый раз. Я вижу судьбы людей, которым чудь доверили своё существование, которые верят в нас и… будут верить. Возможно, Джисон…       — Только не Джисон. — Минхо царапнул себе голую коленку. — Он — точно нет.       — Что ж, я надеюсь на это.       — Дерьмо!.. У бабушки же скоро тихий час заканчивается!..       Была и твёрдая уверенность Минхо в том, что он сейчас остановится посреди чёрного тоннеля, поцелует Джисона в щёку и скажет такую же чёрную правду, которую сам не в силах оказался принять. Но маленький Минхо действительно был трусом. А большой Минхо уже и не поместится в подземный тоннель, ибо даже верхушка погреба теперь бьётся ему о затылок.       Юци ему помахала из-под лестницы маленькой аккуратной ладошкой. Её запястье окольцовывал свежий браслет. Джисон бесшумно вернулся. Лестница под ним простонала, чистая вода опасно всплеснулась у края. Таз громыхнул о земляной пол.       Минхо гулял взглядом от непоколебимого Джисона, забравшего у него тряпку и полоскающего её в воде, до светящейся Юци. Она продолжила сиять, даже когда улыбка постепенно покинула её прелестное лицо.       Джисон краем глаза заприметил бездействие Минхо. Выжал тряпку, выпрямился, вопросительно дёрнул головой.       — Ты… не видишь? — тихо уточнил тот.       Переносица Джисона сбуровилась.       — Я про… Я про пыль. Осталось очень много пыли, видишь? Ты со своей аллергией лучше иди наверх, а я тут закончу и тоже поднимусь.       Джисон ещё долго отнекивался, но вскоре, безудержно зачихав, согласился отправиться на свежий воздух. Поставил условие пойти вдвоём — им обоим стоило передохнуть. Забравшись по лестнице, Джисон встал наверху в ожидании Минхо. Уставший, вспотевший и до невыносимого молчаливый.       Печально было сравнивать его с Джисоном прежним.       Когда Джисон уехал, Минхо стал чаще ходить к его бабушке. Успокаивать её, врать, что поддерживает связь с её внуком и что тот обязательно-обязательно приедет на следующих выходных повидаться с ними обоими. Здоровье бабули Хан от года к году делалось хуже. Седые волосы клочками оставались на деревянной массажке, когда Минхо их расчёсывал. Взор тускнел в окружении новых и новых морщин. Скоро и сходить к берегу постирать одежду стало даваться тяжело — Минхо без толики корысти перенял часть домашних обязанностей бабули Хан на себя.       Иногда она по ошибке принимала его за Джисона. Звала его чужим именем. Звала его своим уехавшим внуком, комната которого держалась нетронутой. Эту комнату Минхо больше всего не любил убирать. Там под кроватью сдувался их осиротевший красно-синий мячик, там в ящиках лежали сгнившие одуванчики и первые Джисоновы неудачные стихи. И всё же прибираться в нежилой комнате нужно было тщательнее всего.       Потому что Джисон терпеть не мог грязь. К его возвращению всё должно было быть безукоризненно чисто.       И хоть бред всё усерднее завладевал бабушкиным разумом, она до своего последнего дня не лишала себя главного — веры. Она помнила, что в её погребе живёт чудь, она прислушивалась, когда исчезавший под его крышкой Минхо заводил с Юци разговоры о том, каким Джисон им запомнился, и она верила до самого-самого конца. Это восхищало.       Минхо был тем, кто обнаружил её мёртвой утром в кровати, и Минхо был тем, кто в бабушкином кнопочном телефоне нашёл контакты её дочери — матери Джисона, чтобы позвонить и рассказать.       Ваша мама умерла этой ночью.       Минхо с трудом влез по лестнице и задержался на последних перекладинах. Посмотрел на кусочек света внизу, посмотрел на лодыжку возвышающегося над ним Джисона. На лодыжке выцветал широкий шрамик.       — Откуда у тебя этот шрам?       Джисон взглянул вниз, почесал в затылке и равнодушно тряхнул головой.       Бесконечно юная Юци возгорелась особенно пышно и — угасла. Погреб помертвел. Чудь были бессмертны.       Минхо не знал, зачем Джисон пытался их в себе убить.       — Не могу.       Джисон вопросительно склонил голову.       — Не могу, говорю, забраться. Лестница шатается. Поможешь?       И они всё равно взялись за руки, когда Джисон потянул Минхо наверх.