Неделя для признания.

Направляясь к своему кабинету, Штокхаузен продолжал спорить сам с собой над безумностью этой затеи. «Глупо, глупо всё это и неправильно. Зачем ему лишние заботы со мной? Я должен помогать, а не нагружать его своими бесполезными чувствами. А как он отнесётся к этому? Явно негативно.» Навязчивые мысли усугубляли рассуждения Штока, которые и без того были крайне нестабильны. Внезапные скачки от «Это будет правильно!» до «Позор мне» и «О чём я думаю?» влияли как на настроение немца, так и на темп его работы. Бедному мозгу Михаэля чувства просто не давали сосредоточиться на работе и стопках этих безжизненных бумаг, которые под конец рабочего дня он должен был сдать. Кое-как собравшись, он приступил к работе, время от времени отвлекаясь на обдумывания плана действий на эту неделю. Точных целей у него не было, но вот пару идей манили его, почти приказывая незамедлительного исполнения. Но об этом позже. До обеда Шток боролся как с собственными мыслями, так и с не заканчивающимися на столе бумагами. Одолев очередную стопку, он откинулся на спинку кресла, прикрывая глаза и массируя пальцами пульсирующие виски, которые продолжали напрягать и заставляли немца ещё сильнее нервничать. От этого некого "релакса" Штока отвлёк стук в дверь. -Scheiße-ругнулся Михаэль себе под нос на родном языке, раздражённо продолжив-Входите! Дверь открылась, и в проёме показался силуэт Сеченова. Чувство злости за прерванный отдых отошло на задний план. Глаза Штокхаузена расширились, неосознанно начиная бегать из стороны в сторону, а сердце загорелось, будто его наполнили бензином и подожгли. «Как неловко, Надеюсь, не услышал!» — подумал Шток о секундной слабости и нервозности, которые заставили его перейти на мат. Резким движением вскочив с кресла и оправив пиджак, он старался успокоить странно бегающие глаза и не менее странно бегающие по всему телу сердце. К огромному счастью, этого не было видно, и чувствовал это только Михаэль. Сеченов, как всегда, выглядел идеально.Строгие брюки со стрелками и не менее строгие остроносые лакированные туфли, которые выглядели так, будто каждую минуту их вылизывали. Белая рубашка, заправленная в брюки, придавала серьёзности, а серая жилетка сверху подчёркивала его фигуру, делая акцент на разнице широких плеч и узкостью талии. Всё было на высшем уровне, как всегда. Эта картина всегда возбуждала в Штоке самые светлые и яркие чувства, которые словами описать было просто невозможно. Сам немец даже на родном языке не мог подобрать слов для описания этой бури в сердце и необоснованных покалываний в животе, которые каждый раз смущали, но при этом были крайне приятны. -Михаэль Генрихович, у меня для вас хорошие новости-сказал академик, делая вид, что не замечает странного поведение со стороны своего помощника. Шток замер, начиная нервно покусывать пухловатые губы, отчего постепенно выступали красные капельки крови, которые моментально были слизаны языком. -ммм? -промычал мужчина, не услышав ни слова.Знание русского языка резко вылетело из его головы. "Волшебник" не осмеливался сделать шаг в кабинет, продолжая стоять в дверях, как незнакомец, недоуменным взглядом наблюдая, как Штокхаузен нелепо потирает вспотевшие ладони о брюки, опуская голову всё ниже от стыда. Сеченов ловко умел читать людей, как книги, что всегда помогало ему на должности главы предприятия. Но даже он сейчас был в полной растерянности перед своим помощником, который своими непонятными действиями загонял гения всё дальше в тупик. -Товарищ Штокхаузен, у вас всё нормально? Вы слышали, что я вам сказал? -спросил Дмитрий с гримасой раздражённости и каплей грубости, на которую Шток моментально поставил ударение. Медленно подняв голову и переведя глаза на начальник, Михаэль щенячьими глазками всматривался в лицо Дмитрия, осознавая, как глупо выглядит и как всё ниже вдавливает себя в землю от стыда за неумение контролировать свои эмоции. Лицо Сеченова, которое до этого было нахмуренно, резко изменилось, брови вернулись в состояние покоя, а на лице читалась неловкость от слегка резкого обращение. Тишина, длившаяся несколько секунд, прервалась прокашливанием академика, который явно чувствовал себя неловко и в душе стыдил себя за столь неуважительное отношение к чувственному коллеге. -Простите, если это…прозвучало грубо.Случились кое-какие неувязки, которые испортили мне настроение-неуверенная, обрывистая фраза неожиданно сорвалась с губ академика, что было крайне удивительно для Штока. Звучало это с его стороны непривычно. Серьёзный, уверенный в себе и в каждом своём слове мужчина, который умел манипулировать, только что уронил занавес независимого, бесчувственного человека, которому плевать на комфорт других. Теперь же открылась совершенно другая сторона. И открылась она именно для Штока, чему тот был крайне удивлён. -Нет, всё нормально.Простите, я сегодня какой-то рассеянный -сказал Штокхаузен, выдавливая подобие улыбки, дабы сгладить напряжённую обстановку-Не могли бы вы повторить, что сказали? -Да, конечно.У меня хорошие новости для вас по поводу вашего отдыха на следующей недели-Сеченов старательно пытался не показывать неловкости в голосе, что бы успокоить Штока-Я договорился, заполнил бумаги со следующей недели у вас официальный отпуск.Поздравляю! Воспоминания о Родине сразу же положительно отразились на настроении немца. Как бы он не притворялся, всё-таки Германию он любил намного больше, чем СССР. Именно поэтому услышанное им упоминание о родной стране или слово на немецком сразу же вводили Штокхаузена в транс. -Es ist gut, ich will nach Hause-произнёс Шток, уже совсем забыв о неловкости и русском языке. Но не о чувствах.Они до сих пор таились в глубине сердца, стараясь не так яро показываться. Сеченов не смог сдержать улыбку, хотя очень старался. Каждый раз фразы на немецком от этого кудрявого коллеги будоражили и вызывали странные чувства, которые академик не особо понимал. Точность, краткость и отрывистость этого языка ему нравилась. А ещё больше нравилось слышать этот голос, который полностью менялся. Стоило ему перейти на немецкий, как тембр становился доминантным, властным, почти приказывая подойти всё ближе, приложить ухо к губам и вслушиваться в каждый звук, в каждую вибрацию связок, в каждый вздох. -Мне нравится, когда вы говорите на немецком.Это…очень красиво-не в силах больше сопротивляться сказал Дмитрий, начиная заметно краснеть. Шток удивился ещё больше. Ни разу не слышал от босса подобного. Всегда такой холодный, отстранённый, кажется, будто ничего не заботит его, кроме новых проектов и науки. Но только не сейчас. Именно в этот момент Сеченов поменялся, став более открытым, заинтересованным и до жути милым. Они бы стояли так вечность, наслаждаясь компанией друг друга, смотря в глаза, будто понимая всё, одним морганием, прощая неудавшийся диалог, который на самом деле в этой истории стал ключевым. Ведь именно после этого неловкого и неуклюжего разговора Шток точно понял — пора действовать. Чувства начинали разрастаться по кабинету, а неприятный осадок после недопониманий окончательно пропал. Царило спокойствие, умиротворение, и всё остальное отошло на задний план. Эти двое записали этот момент в сердце, осознавая, точно «Хочется продолжения!». Сеченов приложил немало усилий, чтобы убрать эту идиотскую улыбку с лица и вновь вернуться в состояние, которое можно было назвать "рабочим". Заметив это, немец так же постарался перенастроиться, дабы не казаться глупым. И вот через мгновение их огонёк в глазах погас, а со стороны не было видно никакого подвоха. Распрощавшись, они кинули глазами последний сигнал заинтересованности друг другу после чего академик в спешке вышел. «Опять один.» — подумал Штокхаузен и опять наедине с пожирающими мозг мыслями, упав в кресло, он прокручивал случившийся только что конфуз, который оставил непонятный след как в сердце, так и на душе. Тепло постепенно уходило, а вместо него появилось рвение к работе. Забывшись в бумагах, Шток не заметил, как рабочий день стал подходить к концу. Удивлённо посмотрев на часы, Михаэль торопливо начал собирать стопки со стола. Его глаза горели, а руки потряхивало от предвкушения. Причиной была встреча, которая вот-вот должна была произойти. Почти бегом он направился к кабинету Сеченова.И не потому, что опаздывал, а потому, что скучал неимоверно сильно. Внутри всё ныло, ощущение, будто сердце сжали сильной рукой, отчего биться ему было тяжело. Голова шла кругом, а ноги подкашивались, вследствие чего Шток несколько раз споткнулся. Это было обыденностью, поэтому работники, проходящие мимо, не придавали этому значения, даже не подозревая, насколько влюблённый мужчина только что пронёсся рядом с ними. Последняя преграда — большие деревянные двери. За ними — вход в сам рай. Именно такие мысли были у Штокхаузена, пока тот стоял как статуя, стараясь привести дыхание после пробежки в норму и уложить непослушные кудряшки. Витая в облаках и потоках собственных мыслей, Михаэль не заметил, как одна из дверей начала открываться, мерзко поскрипывая. Кроме скрипа стало доносится непонятное бурчание. -Отправить в комплекс "Вавилов"…номер приказа 218…модель "Терешкова"-едва понятные слова стали доноситься до ушей немца, заставляя отмереть. Дверь окончательно открылась, и из своего кабинета медленной походкой вышел Сеченов. Его голова была опущена, а на лице красовались строгие очки. Глаза бегали по строчкам приказа, который академик держал в руке. Продолжая бурчать что-то непонятное себе под нос, он двинулся прямо на Штока. Остановившись почти впритык и оторвав взгляд от документа, он перевёл взгляд на лицо немца, и улыбка расползлась по его лицу. -О! Товарищ Штокхаузен, вы то мне и нужны-звучало это как-то тепло и уютно, а может, Михаэлю так просто казалось. -Да? Я принёс документы, всё заполнил, подписал, всё в лучшем виде-мужчину явно смущала эта улыбка, которая в очередной раз разливалась теплом по телу. -Прекрасно, Михаэль, как всегда сделал всё во время.....Молодец! -последнее слово звучало немного смущённо, но при этом громко, отчего немец даже немного вздрогнул. Сдерживать улыбку больше не получалось, да и не хотелось. Штокхаузен радостно улыбнулся от похвалы и будь он «немецкой овчаркой», кой его называли, точно бы завилял хвостом. -Будь добр, положи стопки мне на стол и иди домой, Ты, как я заметил, ещё днём очень устал. Воспоминания о стычке днём током прошлись по всему телу. Чувство неловкости вновь вернулось, из-за чего улыбка быстро сменилась на поджатые губы. Немец явно ненавидел свои чувства, которые время от времени вырывались наружу, подставляя его подобным образом. -Я хотел бы извиниться за своё поведение днём.Не знаю, что на меня нашло-сказал Штокхаузен, прекрасно понимая, в чём было дело. -Это ты извини.Испортили мне, значит, настроение, а я на тебя сорвался.Да и вообще, давай забудем об этом. Сердце Михаэля пропустило удар. Он не мог понять, что именно Сеченов имеет в виду: забыть о неловком разговоре или же о той искре, которая мельком пробежала меж двух сердец.