За гранью фальши

Сглотнув вязкую слюну, Наруто прошёл в комнату, всё так же крепко удерживая в руке статуэтку. Он, конечно, понимал, что в плохом случае она мало чем ему поможет, однако инстинкт самосохранения упорно твердил обратное. Картина, представшая перед ним, огромным камнем упала где-то внутри желудка. Брюнет стоял к нему спиной и сосредоточенно разглядывал теснившуюся на полках череду разновидных склянок, поблёскивающих каким-то леденящим душу блеском. Но отнюдь не это заставило Узумаки оцепенеть, с лихорадочным в висках стуком затаив дыхание. Тусклый свет, с характерным треском источаемый одиноко свисающей лампочкой, был не в состоянии вытравить клятые языки пульсирующей в дальних углах тьмы, подбирающейся к неведомой душе с намерением опробовать влекущее, с нестерпимым стремлением пробраться через телесную, неясную для неё оболочку к таинствам чуждого ядра. Тварь пристально следила за ними – он непременно чувствовал это, но она осторожничала, явственно чего-то опасаясь. Лишь с любопытством оглядывала, жадно поглощая черты могучего тела и с неизвестным для Наруто трепетом выискивая в нём что-то своё. В её огненных опалах полыхал неподдельный интерес, граничащий с оголтелой жаждой узнать, настолько ли тот прочен, как бы ей того хотелось. Но она остерегалась, с заметным опасением поглядывая на гостя из неосвещённой половины зеркала. – Очень сомневаюсь, что продюсер осведомлён о весьма занятном заболевании своего любимого сотрудника. Не так ли? – спокойно поговорил мужчина, ставя изученное лекарство обратно на место. При этих словах струна колеблющегося самообладания Узумаки опасно натянулась, вот-вот грозясь с крахом оборваться. Учиха не мог точно знать его его недуге, лишь предполагать. Но при этом Наруто всё равно ощущал, как обмеревший язык намертво прилип к иссохшей гортани, а ладони предательски вспотели. Однако так просто мириться со своей позицией он был не намерен. – А ты, значит, при погонах? – голос, с трудом вырвавшийся из сжавшихся лёгких, чудом остался ровным. Вопрос был риторическим, утвердительным и даже каким-то предъявительным, будто бы он раскрыл чью-то усердно скрываемую тайну, которая таковой уж точно не являлась. Наруто никогда не интересовался жизнью других, даже самых, казалось бы, близких для него людей, их занятиями и увлечениями. Большая часть произошедшего на съёмочной площадке и вне её мгновенно забывалась, стоило ему только пересечь порог дома. Поэтому недолгий разговор с коллегой он соответственно выкинул из головы без задней мысли, откровенно пренебрегая словами двоякого коллектива. И только когда стал замечать за Учихой не присущую обычному человеку крайнюю внимательность, распространяющуюся абсолютно на всё попадающее в его поле зрения, а также выделяющееся различие в силовых отношениях и весьма подозрительные привычки, которые тоже значительно выбивались из общего порядка вещей, он стал о чём-то догадываться, пока, наконец-то, не вспомнил бессмысленный, как ему тогда казалось, диалог со стилистом. И, чёрт побери, осознание того, что в его доме находится человек, у которого, вполне возможно, руки по локоть в крови, его совсем не успокаивало. Но от понимания своей безысходности он пытался зацепиться хотя бы за тонкую нить чужого прошлого, лишь бы самим не увязнуть в трясине напоминаний своих ошибок. – Был когда-то, но тебя это касаться не должно. Лучше бы подумал о себе, – было сказано таким внушительным тоном, что впору было пристыженно опустить глаза в пол, до конца выслушивав поучительную речь старшего. – Как думаешь, твои близкие очень обрадуются, узнав, что в один прекрасный день ты по своей же глупости сдохнешь, не справившись с очередной передозировкой? Учитывая состояние твоего здоровья, случится это очень скоро, если продолжишь в том же духе. Ороговевшее нутро налилось безудержной, взрывающейся багряными пузырями озлобленностью, а блондин вдруг ощутил себя безродной шавкой, трусливой и обозлённой на всех и вся за безразличие, за свирепые пинки и жесткое глумление. Которая в облезлой на морозе шкуре и с избитыми после очередной игры боками загнанно жмётся в угол, бздляво обнажая зубы. – Да что ты, чёрт возьми, знаешь?! Кто тебе вообще разрешал здесь хозяйничать? Строишь из себя всего такого важного и правильного. Может, бывший блюститель начнёт ещё мне что-то затирать о нравственности и общепринятой морали? Как нехорошо пренебрегать своим здоровьем и идти на риски, обманывая руководство? А не пошёл бы ты на хуй со своими нравоучениями о жизни?! Ты и сам, как погляжу, увяз в этом дерьме ещё похлеще меня, и уж точно не тебе меня судить. Не лезь, куда не просят. Ты никто здесь, чтобы мне что-то предъявлять и указывать! «Ты никто здесь!» – слащаво шептал в ухо подбирающийся сзади двойник, опаляя ушную раковину расползающимся по позвоночнику жаром. – «тебе здесь не место!» – вторил он с насмешливой интонацией, искусно пародируя  материнский голос крёстной. Разгневанной, вместо привычных ласковых слов кидающейся в спину острыми осколками осуждающего, полного неодолимого отвращения взора. Но это была не она. Жалкая пародия, напускное зубоскальство – в очередной раз внезапного помутнения упорно убеждал себя блондин, в зарождающейся панике боясь захлебнуться сгустками лезущих на поверхность сомнений, по большей части глупых, но тем не менее изощрённых, наваливающихся на плечи массивными, просачивающимися сквозь кожу слизнями. Тварь свободно внедрялась вглубь сакральных воспоминаний, играючи искажая, беспрепятственно задавая им нужное направление и тем самым уверенно прокладывая путь в целое никуда. В пустое и бесцельное существование, где снова и снова заезженной пластинкой проигрываются кадры далёкого прошлого, искорёженного когтями лукавого, его гремучим шипением анафемских змей, беспрестанно клубящихся в укромном уголке затуманенного сознания. Они поселились в нём. Они правят им. И после этого может ли он зваться хозяином своего тела, разума, души..? Мужчина медленно обернулся, беспристрастно мазнув взглядом по сгорбившемуся у проёма силуэту. – Я ответственен за тебя перед Джи... – Заткнись! Просто заткнись! – прокричал срывающимся рыком, хватаясь руками за кипящую голову. – Ты и кто-либо другой мне никто, чтобы что-то здесь заявлять! Вы не в праве решать что-то за меня, я взрослый человек и способен сам распоряжаться своей жизнью! Вы все постоянно считаете меня неумелым простачком, думаете, что ни на что не способен и глуп, поэтому мной можно так легко манипулировать и...! – Ты сам вбил себе это в голову. – грубо перебил мужчина, резанув осёкшегося острым взглядом. – Сам поддаёшься, подстраиваешься под чужие интересы. Перестань жалеть себя и упиваться несчастьями нынешнего состояния, упорно ища себе смерти. Признайся, ты не умеешь брать ответственность за себя и свои поступки, ведёшь себя, как неразумный ребёнок, слишком рано и бездумно укладываясь в могилу. Ты не знаешь истинную ценность жизни и поэтому так безрассудно пренебрегаешь ей. Это высший показатель твоей неразумности. Перед тем, как совершать с собой нечто безрассудное и необратимое, подумай хотя бы о родственниках. – наставительная манера общения скрипела на зубах мельчайшей бетонной крошкой. Наруто беззвучно хмыкнул, незаметно скривившись за свисающей чёлкой. Родственники, близкие, друзья... Никому нет до него дела, все давным-давно отказались от него, и лишь единицы время от времени дают о себе знать скорее из снисходительной вежливости, чем из искренних побуждений узнать о  жизни и самочувствии. А тех, кто действительно любил и переживал, уже давно нет в живых, и думать о их чувствах просто нет смысла. Только наваливающаяся на плечи скорбным грузом совесть не позволяла до этого момента решиться покончить со всем с такой поражающей решимостью. Что стало спусковым рычагом? Бесцеремонное вмешательство постороннего человека в его и так разлагающуюся жизнь или это измотанная психика решила сняться с якоря, всё-таки не выдержав напора обострившихся наваждений? В общем-то уже было всё равно. О случившимся наглядно напоминала лишь неглубокая царапина, которая определённо не без постороннего вмешательства оказалась хорошо обработана и перевязана. В голове до сих пор размытыми урывками проносились недалёкие воспоминания, своим активным копошением создавая только бо́льшую несуразицу. – Убирайся. – тихо, но твёрдо произнёс он, больше не находя в себе сил спорить и выяснять отношения. Из-за принятого лекарства его ещё клонило в сон, но Наруто точно знал, что заснуть уже не сможет. Возможно, стоило поблагодарить гостя за оказанную помощь и не прогонять в столь жёсткой форме, однако бруски трухлявой гордости и ещё не ушедшей злости упрямо стояли поперёк горла, вынуждая со скребущим плечи молчанием смотреть себе в ноги. Он отчётливо чувствовал на себе сверлящий взгляд, но чей именно, было непонятно. От обуревающего желания позорно покинуть стесняющую грудную клетку квартиру любезно отвлекала необходимая потребность закурить. – Я предупредил продюсера о твоём недомогании, и он дал тебе несколько дней полноценного отдыха. Проведи их с пользой. И по возможности старайся не дурить. – мужчина неспеша двинулся к выходу, безучастно проинформировав парня. – Спасибо, но я отлично обойдусь и без твоих советов. – едко отозвался тот, вскидывая голову и кичливо распрямляясь, но при этом упрямо оставаясь на месте, когда гость совсем не случайно задел его плечом. Неожиданно обдавший холод вонзился в обнажённую спину неприятной дрожью, мерзким ощущением свернувшись где-то внутри живота. Вина за недосказанность или же напротив, за излишества этой бессмысленной высказанности? – И да, – задумчиво протянул брюнет, перед тем, как беззвучно скрыться за дверью. – Не думай, что сможешь избежать практических занятий. Рекомендую тщательно подготовиться во избежание неприятностей и лишних проблем. Я не намерен больше нянчиться с тобой, учти это. Налитая свинцом голова вновь безвольно повисла, и в усилиях не потерять самообладание, Наруто крепко стиснул горящие невыпущенной злобой кулаки. Противный скрип зубов напористо пробуравливал затылок, а глотку жгло то ли от жажды, то ли от неотступно режущего изнутри рычания. С огромным трудом пересилив желание шарахнуть по первому попавшемуся предмету, он бесшумной тенью переместился на кухню. В тишине предрассветного полумрака, облокотившись о прохладные перила балкона, парень глубокими затяжками вбирал в себя смолистую горечь дыма, отчаянно пытаясь заглушить бьющиеся о черепную кость мысли. Призрачные лучи, плавно выплывающие из-за горизонта, анемичными росчерками ложились на расслабленном теле, проворно оттеняя и скользя по его льстивым изгибам, трепетно оглаживаемым пропитанным влажностью ветром. Пустые, постепенно напитывающиеся потоками багрового восхода глаза бездумно нанизались на вершины плешивых деревьев. Пальцы намертво сомкнулись на металлическом ограждении, в безуспешных попытках слиться со всей той осыпающейся ржавчиной, которая при любом неосторожном соприкосновении бесследно пропадала в необъятности далёкой, но в то же время такой близкой земли.