За гранью фальши

Вторая. Уже вторая по счёту пачка сигарет оказалась пуста, не прослужив и половины чёртового дня. Лёгкие уже вовсю хрипели, неодобрительно морщась от обилия полученного никотина, руки же безмолвно тянулись за добавкой. В голове гуляла сырая бренчащая пустота. На плечах, сдавалось, лежала тянущая вниз тяжесть, оттого спина его, обычно прямая, как стальная стрела, обессиленно и как-то угловато горбилась. Словно к шее приделали призрачный насос, который с ужасной интенсивностью выкачивал из него остатки жизненных соков, с глумлением оставляя за собой гложущее опустошение. Он устал настолько, что любое незначительное движение давалось ему с неимоверным трудом. Даже тварь безучастно притаилась в дальнем углу зала, лишь изредка издавая нечто похожее на визгливый лай. Грудь отчего-то нещадно пекло; из прищуренных глаз непроизвольно катились обжигающие слёзы, нарочито порождающие страшно плывущие галлюцинации, безжалостно выжигающие на своём пути ошмётки гнилых внутренностей. Наруто казалось, что он иссыхал, точно выброшенная на берег водоросль, кости его крошились в труху, а разрастающийся ком, приросший к позвоночнику где-то со внутренней стороны, всё сильнее сжимал его в позу эмбриона. Боль вновь стискивала сердца, незримым клапаном перекрывая доступ к кислороду. А озябшему от холода телу опять стали чудиться её объятия, горячее дыхание в шею и тёплый, необычайно тёплый взгляд, который в последние о ней воспоминания расплывался в пелене невообразимо глубокой, но совсем бессильной горечи. Пора было бы уже отпустить. Но как же, если перед взором отчётливым видением снова и снова всплывает белеющая на горизонте гор  колокольня церкви, увенчанная высоким тонким шпилем, который всегда выглядывал из-за небольшого пригорка, как бы желая дотянуться до могучих, проплывающих мимо него небесных телёс. Невероятно больших, величаво текущих по заданному верховым творцом течению. Когда матушка складывала при молитве руки, она казалась такой хрупкой и беззащитной, изо всех сил вздымающейся ввысь лишь одним своим чистым взглядом, что он, сам того не осознавая, ведомо летел за ней следом, вдыхая тягучий шлейф священных благовоний. Она неторопливо поднималась по невидимым ступенькам, и из-за её крепкой спины вырастали неосязаемые крылья, которыми бережно укрывала от всех выпавших невзгод, избавляя его грешную душу от тревог и исцеляя сокровенным обещанием чего-то неизбывно светлого, непременно прекрасного, как и она сама. За ней он был готов следовать хоть на край света, отдав всего себя лишь за её мягкую улыбку, так любовно согревавшую его даже в самые холодные зимние вечера. Наруто помнил запах солнца, что неуловимым свечением исходил от светло-русой копны роскошных волос, золотыми кольцами спадавшей на плечи и высокую грудь дорогой родительницы. Не смел забыть её жизнерадостные карие глаза, в которых бьющей через край энергией теплился горячий шоколад. Он всё время сравнивал её с большой лохматой медведицей, невероятно милосердной, испытывающей ко всему живому безмерную нежность и сострадание. Она хранила внутри себя великую жизненную силу, потому-то лес и принимал её, как свою, родную. Красочные ковры полевых цветов неумолчно трепетали, поникшие стебли восторженно поднимались, подставляя свои нежные лепестки под ласковые руки родимой хозяйки. Всё кругом будто оживало, мерцало ярче небесного светила и доверчиво льнуло к человеческому огню, неутолимо полыхавшему к ним нетленной любовью. Наруто всем своим необъятным существом сперва пытался прочувствовать всё то, о чём ему беспрестанно толковала крёстная – бравурный шёпот листвы, великолепные оды необычных птиц и могущество родной земли, одаривающей истинно любящих своим бесценным даром. Но он так и не смог прочувствовать, не смог тогда и понять, что же всё-таки за дар таила в себе с виду обыкновенная, из раза в раз досадно пачкающая его одежду почва. Нелепая порывистость и детская нетерпеливость разрушили всё, к чему матушка так трепетно старалась приучить его – непутёвого дурачка и простофилю. Она упорно учила видеть то, что незримо было простому глазу; Наруто знал, видел её необычайное зрение, которое простиралось в глубь необозримых полей, забиралось на могучие вершины неприступных гор и ветром уносилось вдаль по бескрайним просторам их дальневосточной тайги, где обычный человек был бы совсем беспомощен и слеп, точно новорождённый младенец. Но сам он оказался куда глупее того же грудничка: не пожелав познавать тайны окружающего мира и благочестиво идти по стопам матери, он отнёсся к духовным законам природы с равнодушной небрежностью, целеустремлённо решившись реализовываться в современных условиях огромного столичного мегаполиса, некогда мерцавшего в его наивных глазах яркими приветливыми огнями. Вибрирующая волнами юношеского возбуждения душа ослеплённо рвалась вперёд, с детской непосредственностью полагая, что она, именно она сможет пробиться в этом большом и непокоримом городе, лишь потому, что она особенная, выделяющаяся из массы безликих, неразличимо погрязших в тумане хмурого смирения. И она всё-таки получила желаемое, но какой же ценой? Чего ей пришлось лишиться, чтобы прийти к этому конечному исходу? Внезапный звук дверного звонка бесцеремонно разрезал тишину в замершей квартире, и сгорбленная на подоконнике фигура, слабо освещаемая блёклым светом уличного фонаря, от неожиданности вздрогнула, после чего неподвижно застыла в минутном оцепенении. Последние лучи солнца уже растворились в опустившихся на улицу сумерках; Как бы парень ни старался определить время суток по чёрному куску неба, у него ничего так и не вышло. Мобильник после нескольких раздражающих вибраций оказался случайно разбит, а пытаться разглядеть время на часах, давно погрязнувших в сгустившейся тьме дома, идеей было изначально провальной. В голове шумело, а картинка перед глазами при резких движениях сильно мазалась и растиралась, точно искажённое изображение какого-нибудь замедленного фильма. Звон всё не прекращался, с каждым новым притоком распаляя в грудине жгучее пекло. Нервно дёрвнув окаменевшими плечами, Наруто отставил в сторону полупустую бутыль и неуклюже спустился вниз, явственно ощущая, как с отмершего тела кусками сыпется сухая извёстка. Промозглое дуновение из открытой форточки обдало обнажённую спину колючим холодом. С первым же шагом в глазах резко потемнело, пол покачнулся подобно накренившейся палубе, и он едва не потерял равновесие, чудом успев схватиться за край шкафа. Но подрагивающие колени подогнулись, и он, не сумев совладать с мечущимся бесовским круговоротом предметов, безвольным кулем рухнул на опаливший прохладой ковёр. Всё замерло, ляпистые вспышки перед глазами потихоньку стали угасать, оставляя позади себя лишь призрачный шлейф дыма. Звонок повторился, трубящим в голове дребезгом вконец лишив его слуха. Как же ему не хотелось двигаться и шевелиться, кто бы только знал! Хотелось просто взять и завыть, спасительно уткнувшись носом в загорелые ключицы матери. Она бы непременно поняла, пожалела, закрыла бы его своими широкими крыльями и отчистила от всей скопившейся на нём грязи. Если бы она просто была... Со стоном вцепившись в ковёр, Узумаки, превозмогая ломающую кости боль, сумел встать и, с трудом опираясь о стенку, не спеша поплёлся к входной двери. Слабые руки не слушались, отчего казалось, что легче было бы открыть клятую дверь зубами. С металлическим щелчком пришла долгожданная тишина, окатившая его с ног до головы промозглым воздухом. Голова вновь свисала безвольно колыхающейся плетью, кожа, казалось, щекотливо морщилась, пытаясь собраться складками и согреться. Неожиданное прикосновение к плечам обожгло, заставив с секундным прояснением инстинктивно отпрянуть назад, однако накалённые руки гостя не отступили – с большим нажимом притянули ближе и после неясного шуршания одежды настойчиво потянули за собой. Всё это сопровождалось оглушительным стуком сердца, частым пульсом отдававшимся в его висках. – Что ты принимал на этот раз? – голос после неопределённого молчания врезался в голову грубым скрежетом металла. Наруто болезненно скривился, но вырываться не стал, полностью отдав руководство Учихе. Ему он почему-то мог доверять, несмотря на все те грязные ругательства, которыми не так давно разгневанно поливал его. – Ничего. – тихо прохрипел, крепче цепляясь за чужое плечо. – Выпил только виски... Немного совсем, всего-то... – Можешь не продолжать, я понял. Этот ответ парню не понравился. Сейчас Саске слышался недовольным: не таким, каким он обычно казался при их пылких спорах, а действительно расстроенным и отчего-то чересчур сердитым. Неужели... Из-за него? Приходящие на ум слова стремительно ускользали, оставляя после себя лишь неприятную пустоту, нахально уместившуюся между ними грузным мешком. Наруто и впрямь начинал чувствовать вину за своё состояние, хотя в принципе не должен был даже тревожиться по этому поводу. Ведь Учиха – не более чем обычный коллега, с которым его связывают лишь рабочие интересы. Но тогда почему же внутри так отчаянно скребёт, вырывается наружу безмолвным жалостливым хрипом? Наверняка это алкоголь так повлиял на его мышление, заставив думать о всякой ерунде с утерянным чувством глубокого сожаления. Да, должно быть, так и есть. Однако, даже найдя очередное основание своим ненормальным мыслям, успокоится у него не получилось. – В этот день умер родной мне человек. – как можно более внятно проговорил блондин, не без помощи усаживаясь на диван. – Я не мог не... – Не оправдывайся, – тон заметно смягчился, но Наруто только отрицательно помотал головой, в последний момент успев схватить отстранившегося мужчину за руку. – Нет, ты не понимаешь! Она... Я был таким дураком! Никогда не замечал и не ценил тех вещей с ней, за которые сейчас отдал бы всё на свете, лишь бы ещё хоть раз увидеть, почувствовать её присутствие... Она была единственной, кому я был действительно нужен. Всё, я бы отдал всё, только бы она... – срывающимся криком он перешёл на неразборчивый шёпот, мёртвой хваткой удерживая застывшего актёра рядом. О, сколько же он хотел высказать, выразить всю глубину своей нестерпимой боли! Но язык предательски заплетался, а сбившиеся в кучу мысли казались огненным звездопадом, неуловимо падающим большими гроздьями,  бесследно сгоравшими, не успев воссоздать что-то существенное и чёткое. Любой другой на месте Саске давно бы отпихнул и послал далеко и надолго, вполне разумно оставив разбираться со своими проблемами в одиночку. Но Саске больше не двигался и молчал. Молчал так, что в груди непроизвольно сворачивался мерзкий ком чего-то тяжёлого и отягощающего. Когда бледная рука стряхнула его, словно никчёмную соринку, он молча склонился к полу, неосознанно сжав ладонь в районе сердца. Оно внезапно затихло, звенящими отголосками разбившегося стекла перерезая ему горло. Не это ли называется разочарованием? Как же он умудрился упустить тот роковой момент, когда стал вновь доверять, строить в голове нелепые замки из противоречивых чувств, завивающихся на шее смертельной леской? Нить затянулась сильнее, чем он мог только предположить. Он оказался абсолютно дезориентирован и потерян, точно малый ребёнок, и с замиранием сердца ждал фатальный хлопок входной двери, который должен был окончательно затянуть на его шее узел. Оставалось лишь мерно выстукивать в голове убивающий ритм бесстрастных часов, бездумно стараясь перепрыгнуть неугодную стрелку. На него налегла какая-то горькая тоска, обнявшая руками безнадёжного смирения. Однако вместо ожидаемого ухода Саске вернулся, держа в руках поблёскивающие рюмки и его недопитую бутылку виски. Как брюнет всё это нашёл, Узумаки совсем не волновало, как и сам факт того, что кто-то посторонний распоряжался у него дома. Найти себе должное оправдание можно было и позже: в данный момент все его существо крайне сильно всколыхнулось, заполыхав дикой, откровенно говоря, безумной радостью. Облегчение было до того мощным, что идиотская улыбка сама отобразилась на лице, правда, слегка кривая, но всё же улыбка. Разложив всё на журнальном столике, Учиха сел по левую сторону от него, почти соприкасаясь с ним плечом. Наруто даже на мгновение почудилось, что он протрезвел от возникнувшего в воздухе запаха – до боли знакомого парфюма, ласкающего обоняние тонкой горечью. – Расскажи о ней. – произнёс Саске, создавая в пространстве какую-то особую интимную атмосферу. С минуту блондин наблюдал за аккуратными движениями коллеги, который не спеша разливал спиртное, а затем медленно стал погружаться на дно своей затаённой памяти. – Она, моя крёстная, была женщиной набожной, но невероятно сильной. – как-то скомкано начал он, нервно перебирая руками. – Мы жили в деревне, в очень далёкой и тихой, бок о бок с лесом. Несмотря на это сельчан в ней жило много, поэтому деревня наша была богата различным видом построек, большинство которых так или иначе имело отношение к вероисповеданию, не считая только жилых и учебных зданий. Люди там все были простые, добрые, радовались тому, что имели, и не требовали большего. Мама давала мне всё, что только могла, и всегда окружала меня горячей любовью и заботой. В своё время она многому учила меня, старалась прививать мне свои жизненные ценности, любовь к малой родине и к людям в целом. Всё время твердила, что нужно уметь не только брать, но и отдавать... Будучи маленьким и беспрекословно верившим её словам, я терпеливо слушал, внимал каждому наставлению, с великим благоговением почитал её. Да вот только во время своего юношеского максимализма во мне что-то переклинило, и все традиции, здешние законы и правила,  передаваемые в нашей деревушки столетиями, стали казаться мне чем-то глупым и смешным. Со всем своим необузданным пылом я стремился доказать и матушке, и всем остальным, что вера и все прочие их заповеди не меньше, чем выдуманные глупости и помешательство, а они сами рабы своих фантазий и страхов перед всевышним. Меня всерьёз не принимали, думали, перерасту и пойму всё сам. Но я сглупил. В один прекрасный момент бросил всё и кинулся покорять столицу в надежде, что добьюсь в ней успеха и уже после вернусь обратно домой успешным молодым человеком. В глупой мечте исправить своё прозвище местного дурака на что-нибудь уважаемое, поистине достойное, я потерял всё и навсегда.  – чем дальше Наруто продолжал, тем сильнее подводил его голос – неконтролируемо дрожал и безобразно ломался, словно в подростковом возрасте. В попытке вернуть себе силы продолжить он опрокинул в себя рюмку и со стуком поставил её на стол, причудливо скривившись от крепкого спиртного. Заливать пустой желудок алкоголем было довольно небезопасно для и без того хворающего организма, однако ничто другое в рот просто не лезло. Учиха не перебивал и вёл себя тихо, маленькими глотками потягивая виски. Судя по всему пить он не любил, но всё равно делал это, возможно, из уважения или каких-то своих личных побуждений. Сколько бы блондин не смотрел на него, предугадать его действия или хотя бы предположить ход его мыслей было для него попросту нереально. Саске был нечитаем. – Когда я узнал о... – слова предательски застряли в горле, но парень смог пересилить себя. – Узнал, что она умерла, всё вокруг для меня будто разрушилось и превратилось в сплошные руины. На тот момент я подрабатывал в захудалой забегаловке за жалкие гроши и ещё не знал, чем мне обернётся моя затянувшаяся депрессия. Порывался, конечно, снова всё бросить и поехать домой, заняться хозяйством и как-то смириться с потерей, но, как оказалось, меня там уже никто не ждал. Матушки не стало, и все, кто только из уважения к ней терпел моё присутствие в деревне, накинулись на меня с обвинениями и ужасными проклятиями. Они считали и считают до сих пор, что именно я виноват в её смерти, ведь если бы я не уехал, эгоистично думая лишь о своих благах, этого бы не случилось. Я виноват и я это знаю. Она всегда была чересчур чувствительна, всегда принимала все тревоги и ощутимые сдвиги в жизни слишком близко к сердцу. Я... Правда не хотел, но... – и воспоминания вновь нахлынули на него свинцовой волной всепоглощающего страха. К горлу подкатил ком. Этот тяжкий грех он несёт на себе и по сей день, с удушливым осознанием раскаиваясь и мысленно умоляя родительницу простить его. Он ведь так и не смог прийти к ней на могилку, попрощаться с ней лично и просто поговорить. Вместо этого он окончательно потерял какое-либо достоинство и признание благовидной матери, с уверенностью самоубийцы пойдя по самому грязному и низкому для благообразного человека пути. Терять ему было больше нечего. Только когда губ коснулась солёная влага, Наруто понял, что плачет. Он сразу же принялся прятать лицо в трясущихся руках, до боли растирая ими зудящие глаза. Он не любил чувствовать себя слабым, а показывать свою слабость кому-то и вовсе считал унизительным. От Учихи не следовало ожидать какой-либо поддержки или вообще чего-то хорошего, однако его последующие действия по меньшей мере удивили. Легкое касание, заставившее блондина от неожиданности вздрогнуть, перешло в донельзя тёплые, согревающие всё его нутро объятия. Слёзы потекли с удвоенной силой, и он, больше не в силах сдерживаться, вжался в мужчину как можно плотнее, буквально вминаясь в него всем своим всхлипывающим телом. Руки Саске были совсем не женские, крепкие и грубые, однако до того в них было тепло и уютно, что всё это казалось слишком правильным. Настолько, что это пугало. Пугала та доверчивость, которая снова согревала его шею горячим дыханием и сам изменившийся актёр, чьё поведение в корне разнилось со всей ранее составленной им, Наруто, характеристикой. Где-то на задворках сознания томилась пугающая мысль, что всё это – не более, чем обычный спектакль. – Виноват ты или нет, решать точно не мне и никому либо другому. Если она и правда любила тебя, то уже обязательно простила все твои ошибки. Лучше подумай, хотела бы она смотреть на то, как её сын вколачивает себя в гроб из-за её смерти? Как убивается по ней, не желая проживать свою жизнь, в которую она так старательно вкладывалась? Как думаешь, счастлива ли она, наблюдая, как ты сокрушаешься по её вине? А, Наруто? – собственное имя резануло слух ржавым тесаком. Ему едва удалось сдержать рвущийся вой. – Нет, не счастлива, –с болезненным тремором в голосе проговорил он, давясь в беззвучном плаче. Только выпачканная в его слезах рубашка коллеги и частое шмыганье носом давало ясно понять о его невесёлом состоянии. Он даже боялся представить, как на данный момент выглядит со стороны. Наверняка очень жалко. Ибо другой причины, по которой Учиха решил проявить подобную нежность, просто не находилось. Запах чужого тела вкупе с ароматом парфюма отчего-то успокаивали, вселяя в него какую-то особую уверенность и оттого заставляя лишь сильнее захлёбываться горькими слезами. – Расскажи мне самые лучшие моменты с ней. То, что запомнил ярче всего. – ненавязчиво попросил собеседник, невольно начиная покачиваться из стороны в сторону, словно бы убаюкивая плачущего навзрыд ребёнка. Наруто не был против. Чувство защищённости, так отчётливо напоминавшей ему материнскую защиту, и впрямь усыпляло его, против воли позволяя расслабиться и без каких-либо опасений отдаться вырвавшимся эмоциям. .... В синеватой мгле леса, изрезанного лучами проказливого солнца, Наруто был несвойственно тих и внимателен, выискивая среди зелёного покрова земли описанные матушкой грибы. По протоптанной лесниками тропе он шёл медленно, то и дело останавливаясь у манящих кустарников рябины да приседая у низеньких кустиков благоухающей земляники. Сколько бы Цунаде не говорила ему не отставать от неё далеко, мальчик пропускал всё мимо ушей, целиком поглощённый живописными красотами их бескрайней загадочной тайги. Где-то неподалёку слышалась звонкая трель синицы; Торжественно и гордо сидели на ветках елей красногрудые клесты, поскрипывая какую-то свою, необычайно завораживающую мелодию; Небольшая стайка пёстрых соек что-то увлечённо трещала между собой, словно стремилась угнаться за стрёкотом затаившихся в траве кузнечиков; Отдалённое гудение сверчков и звонкое кваканье лягушек особенно нравилось Наруто. Вся эта мистическая атмосфера, сотканная из внутреннего вихря бурлящих чувств и внешних природных условий, вводила его в какое-то самозабвенное состояние, поневоле заставляя вести себя тихо и осторожно. Матушка говорила, что всегда стоит уважать и ценить природу, чтобы ненароком не навлечь на себя гнев духов этого потаённого места. Наруто не мог не верить её словам: всё виделось ему таким прекрасным и одновременно пугающим, что он только и мог, что слушать свою непременно мудрую в этом деле маму, ведь она никогда не врала. Спускаясь с заросшего пригорка, он вдруг осознал, что матушка ушла слишком далеко – она уже долгое время не отзывалась и не отвечала на его вопросы, а сам он, воодушевлённо засмотревшись на изумрудные спинки лягушат, не заметил этого. Журчание текущей впереди реки не на шутку встревожило его. Течение было достаточно сильным, чтобы без особых усилий снести его с ног. Какая-то неясная обида накрыла его с головой: ощущение брошенности и покинутости горчило на языке подступающими слезами. Однако в силу своего зрелого возраста, а ему было на тот момент уже целых восемь лет, он смог пересилить себя и не заплакать. Лишь потёр слезящиеся глаза кулачками и побежал что есть мочи, надеясь догнать матушку раньше, чем она успеет скрыться в дремучих зарослях другого берега. Всё кругом резко перестало казаться для него таким же радостным и весёлым, как было немногим ранее. Между мелькающих стволов сосен ему стали являться чудовищные образы страшных силуэтов, незаметно пропадающих и так же внезапно появляющихся в густоте зелёного леса. При быстром спуске с крутого увала он случайно зацепился за торчащую невесть откуда корягу и кубарем покатился вниз. Несмотря на то, что большую часть прибрежной земли занимала вязкая глина и песок, маленьких камушков там тоже хватало с избытком. Основной удар пришёлся на спину и копчик, колени же оказались сильно истёрты, забрав с собой прилипшую к ногам песчаную крошку. На адреналине вскочив на ноги, Наруто стал спешно отряхиваться, и вид своих разбитых коленок, вместе с ободранными руками и порванной одеждой привёл его в ужас. Боль незамедлительно хлынула усиленным притоком, и он снова свалился на землю, зарыдав настолько громко, насколько это только было возможно. Проступающие багряные раны начинали нестерпимо жечь, а обида на ушедшую неизвестно куда мать только возросла. Как она может где-то спокойно ходить, когда он испытывает такую сильную боль?! Неужели про него забыли? А что, если что-то случилось с ней самой? Мельтешащие диким роем мысли не давали думать, мыльная пелена перед глазами полностью застилала обзор. Он уже было отчаялся, но, услыхав знакомый возглас и близкий треск веток, закричал с новой силой. В голове его непрерывно гудело, а ужасающая своим видом кровь приводила его в неописуемую панику. Только когда перепуганная матушка подбежала к нему, опалив лицо своим запыхавшимся дыханием, мальчик смог разглядеть её сквозь покрывало плывущих слёз. – Что ж ты так неаккуратно-то! – строго воскликнула она, однако в противовес своему тону стала с нежностью оглаживать его всего, с глазом знахаря проверяя на серьёзность ушибов. Все оказалось гораздо лучше, чем могло бы быть. Светловолосая женщина облегчённо вздохнула, утерев тыльной стороной руки взмокший лоб. – Ну и напугал же ты меня, – уже более мягко проворковала она, и её карие глаза подозрительно заблестели. – Горюшко ты моё, горюшко, осторожнее ведь надо! – тонкие губы мелко задрожали, выдавая её взволнованность. – Я тебя искал! Думал, что ты ушла, а меня одного оставила! – с осуждающим криком высказал он всю свою обиду, недовольно хмуря светлые брови и прикусывая по-детски пухлую губёнку. – Да я же тут, неподалёку была. Говорила тебе, а ты опять всё прослушал, – без укора ответила та, устало покачав головой. Русые пряди выбились из тугой косы, создавая на солнце похожий образ колышущейся на ветру пшеницы. Наруто затаил дыхание и опечаленно опустил голову, постыдившись собственных обвинений. – Прости, – тихо пробормотал, квёло и как-то опасливо прижимаясь к её разгорячённо бьющемуся сердцу. Крёстная ласково убрала его отросшие пряди за уши и едва ощутимо поцеловала в лоб. На душе сразу же потеплело. Лес перестал видеться страшным и вновь приобрёл для него яркие краски. Всё вокруг трепетало, с точностью порхающих бабочек отражая его снова цветущий внутренний мир. Уже чуть позже матушка тщательно обработала и перевязала полученные днём раны, в качестве утешения сварив из собранной корзины грибов чудесный грибной суп.