За гранью фальши

Сон, приснившийся Наруто этой тихой ночью, был настолько ярким и чётким, что он ощутил себя в нём, как наяву. Словно бы провалился в прошлое, где ему вновь улыбалась радостная матушка, и свежий ласковый ветер развивал его вздымающиеся волосы, с каждым глубоким глотком чистого воздуха придавая ощущение полной свободы. Наруто уже и не помнил, когда в последний раз спал так крепко и спокойно. Чувствовал лишь поглаживающие прикосновения к своему непозволительно разнеженному телу и негромкий голос, напевающий какую-то тягучую, расплывчатую мелодию, отдалённо и в то же время столь близко напоминавшую ему неповторимую колыбельную матушки. Но стоило ему проснуться и смахнуть с глаз сладкую пелену забвения, как всё вмиг стало по-прежнему пусто и холодно, и лишь осязаемое чувство тревожности вибрировало внутри него, словно натянутая струна. За окном было ещё совсем темно, а он растерянно лежал на диване один, как-то с непривычностью отмечая, что рядом слишком много пустого места. С непонятным грохотом, неожиданно раздавшимся где-то в ванной комнате, сердце будто резко сжали в ладони. Он мгновенно вскочил на ноги, вместе с тем растеряв остатки сна, и, точно вытолкнутый какой-то воздушной пружиной, вихрем устремился к источнику шума. Из приоткрытой двери струился слабый свет, и несло зябким холодом. Сердце билось настолько сильно, что было трудно определить, откуда доносится тот или иной звук. Наруто зажмурился, выжимая из подсознания тень иррационального страха, поневоле выходившего холодной влагой пота, и рывком потянул дверь на себя. После секундного замешательства голубые глаза удивлённо расширились, а несгинающиеся руки сами собой сжались в кулаки. Картина, представшая перед его мутнеющим взором, ему отнюдь не понравилась. Вся белая, как мел, спина мужчины была изуродована белёсыми рубцами ужасных шрамов, когда как предплечья, казалось, были сплошь изрезаны чем-то очень острым и зубчатым. Кроме того, на оголённых участках кожи виднелись свежие, местами кровоточащие царапины, которые при одном своём виде заставляли ощущать острую боль лично на себе. Нет, Наруто, конечно, отстранённо подмечал редкие следы на коже Саске, но никогда не придавал им должного значения. Да и при съёмках они не были столь видны, в другом случае он бы наверняка заметил их. Более того подобные изъяны были неприемлемы для порноактёров, поэтому вероятнее всего Учиха хорошо маскировал их. Узумаки непроизвольно передёрнул плечами, пытаясь скинуть с себя липкую дрожь, и ошибочно устремил взгляд в зеркало, где с оторопью столкнулся с отражением ртутных глаз. Безумный блеск ввёл его в оцепенение, сдерживая невидимыми цепями и сжимая лихорадочно бьющуюся мышцу в своих смертельных тисках. Рвавшийся наружу кашель застрял где-то глубоко в горле кривым осколком. Саске смотрел очумело, по-звериному одичало; волосы его, сдавалось, заострились и вздыбились подобно жёсткой холке разъярённого животного. А алые, точно налившийся цветом мак, глаза твари хищно мерцали из-за угла треснутого стекла, с пульсирующей в воздухе терпеливостью ожидая чего-то поистине грандиозного, крайне возбуждающего всё его неутолимое естество. В ушах непрерывно зазвенело, голову словно сдавило обручом тупой боли, а к подрезанному горлу незаметно подкрадывалась тошнота. Похожее уже происходило: состояние Саске на момент его невменяемого состояния с наркотой было практически аналогичным. Но даже тогда Наруто не испытывал такого голимого ужаса, тесно граничащего с паническим безумием. То, что стояло у зеркала, опять же не могло быть человеком. Легче было бы поверить, что перед ним бездушная кукла, в коей сидит нечто чудовищное, пылающее неистребимой ненавистью ко всему человеческому. Близнец вырастающей позади тенью медленно склоняется к нему, утробно рокочет и опаляет шею мертвенным дыханием. Бестелесная тень пляшет в диком танце чёрного огня, шальными всполохами вздымаясь ввысь; тварь страстно алчет, беспрестанно жаждет и тигриными бросками поглощает его, точно сухие трескучие паленья, не оставляя и шанса на спасение; Он вновь задыхается, безотчётно ударяясь о стесняемую клетку рёбер. – Саске, ты... – пронизанный хрипом голос будто прорвался сквозь толщу воды, обволочившей его со всех сторон. Но с новым сокрушительным притоком парень поражённо отшатнулся. – Уходи! – глухо прорычал брюнет, всё так же не сводя с него взгляда. – Пожалуйста, уходи, – невзирая на громоподобный баритон он просил как-то душераздирающе отчаянно, как бы подавляя лезущий рык. Словно бы пытался уберечь. Впору было разозлиться и резонно предъявить, что он не обязан слушаться и уходить из своего же имущества, но Наруто не мог так сказать. Что-то внутри набатом требовало повиноваться и немедленно выйти из комнаты, а лучше и из квартиры вовсе. Однако и отступить он тоже не мог – ему нужно было обязательно выяснить проблему, по которой коллега так странно себя ведёт. Но, если так подумать, настолько ли ему хочется лезть в чужое дерьмо, когда как сам он едва ли начал ощущать себя человеком? Парень со своим-то характером мог бы с лёгкостью выгнать подобного гостя за дверь, вот только причина заключалась в том, что это был Саске. Именно тот Саске, который совсем недавно грел его в объятиях и всё время брал на себя ответственность за его здоровье и удобства. Пусть он и делал это невыраженно и под массой сухих предлогов, Наруто знал, что в обязанности его «тренера» и тем более коллеги это уж точно не входило. Пойдя наперекор своим неблагоприятным предчувствиям, Узумаки порывисто кинулся к согнувшемуся актёру, с долей опасения касаясь его плеча. – Тебе плохо? Может я вызову скорую? – выпалил он на одном дыхании, пытаясь разглядеть его лицо за чёлкой. – Уходи отсюда! – срывающимся голосом прокричал тот, стараясь отпихнуть парня подальше. – Я разберусь сам, просто не лезь! Наруто недоумённо нахмурился: ему впервые доводилось слышать от Учихи настолько эмоциональные выражения. До того они показались ему ненормальными, что он и впрямь начал сомневаться в действительности происходящего. Голос его казался нетрезвым, каким-то резким, несвойственно рваным. Разве алкоголь не должен был уже выветриться? Кроме того движения его были несвойственно рассеяны и нескоординированы, а сам он опасно пошатывался, потеряно метался, и сжимался, словно взбесившийся ёж, безуспешно пытающийся свернуться в защитный клубок. Узумаки от терпкого осознания своей безысходности начинал с присущей себе несдержанностью заводиться. Ситуация пугала его. – Да что с тобой, чёрт возьми?! – уже с большей силой он схватил коллегу за плечи и едва не ахнул, ощутив их поражающий холод. Только он хотел что-то сказать, рывком повернув его к себе, как в следующее мгновение уже заломленный оказался на полу. Губы тут же онемели, и язык свело металлическим привкусом. Свалившееся безвольным мешком тело свело пронзающей болью. С шипением отлепив лицо от кафеля, Наруто с омерзением заметил на нём кровавые разводы. Нос, судя по всему, тоже был прилично разбит. – Блядь, совсем крыша поехала?! – прорычал сквозь сомкнутые зубы, болезненно прищурившись и обернув гудящую голову к ублюдку. На белом полотне уцепил лишь смазанный оскал, перед тем как картинка перед глазами вовсе превратилась в мечущийся вихрь: от внезапного удара куда-то в основание черепа его голову нехило мотнуло в сторону. Взгляд враз помутнел; в груди заполыхал огонь, и смертельные языки поглотили его яростно забившееся сердце. Всё вокруг словно померкло, багряными росчерками осыпав сетчатку. И его накрыла такая свирепая ярость, обуявшая всё его существо до кончиков пальцев, что дальнейшее он помнил с трудом. Не помнил, как вывернулся из захвата и сделал подсечку, после чего повалил на лопатки и только благодаря адреналину что есть мочи огрел актёра кулаком по лицу. Не помнил и того, как подобно мягкой игрушке отлетел к стене и, надсадно хватая ртом воздух, вновь завалился на пол, несщадно придавленный тяжестью разгорячённого противника. Помнил лишь невообразимое бешенство, которое мятежно плескалось в недрах агатовых зрачков, и ледяные руки на своей шее, с одурелой силой сжимающие её с явным искрящимся наслаждением притаившейся твари. Под крепко сжатыми пальцами отчаянными пульсациями била густая кипучая кровь, что тревожным ритмом доносилась до уцелевших частиц его сознания. Он хрипел и бился в судорогах, до крови раздирая чужие запястья, но оппонент, казалось, не видел его вовсе: смотрел сквозь него и трубно бормотал себе что-то под нос, с каждым рывком сдавливая горло всё сильнее. И только когда распахнутые глаза блондина предсмертно закатились, обнажив мутное бельмо белка, и тело его тряпично обмякло, мужчина в ужасе отпрянул, отлетев к противоположной стене. Он уже не мог здраво мыслить и отдавать отчёт своим действиям. В надежде прекратить адский водоворот галлюцинаций Саске до помрачения сжал голову обеими ладонями, однако выбраться из засасывающего беспамятства был уже не в силах. Далёкие воспоминания, которые он так усердно пытался забыть, словно в насмешку виделись ему недавним прошлым. .... Когда запах сырой почвы забивал ноздри, а в виски вкручивали сжатые, готовые сорваться в любой момент пружины. И он упорно полз брюхом по фронтовой грязи, при воздушных налётах  беспритязательно утыкаясь в неё носом и прижимаясь к ней теснее некуда, как когда-то жался к груди родимой матери. Когда при обрушении снарядов, вылетавших из дул противников, земля изувечено взметалась в очернённую высь, ошмётками разлеталась во все стороны и помечала солдат – равных детей своих последними сыпучими вздохами, на лицах которых зачастую был изображён невыразимый ужас и немое отчаяние, из раза в раз преодолеваемое глубокими глотками спиртного или поддержкой старших. Клочьями ваты взрывались кругом зенитные снаряды; Вражеская артиллерия била хаотично, суматошно, ослеплённая гневом и обманчивым чувством всевластия, она беспощадно уничтожала всё на своём пути. Воздух, сдавалось, всегда был пропитан едким запахом пороха и выхлопной гари. Слепящие всполохи взрывов бомб оглушали, чёрные клубы дыма грозными тучами вздымались в голубое небо, а языки беснующегося пламени алым заревом освещали горизонт, неустанно вспарываемый разноцветными струями трассирующих пуль и вспышками пулемётного огня. Кругом слышался глухой, несмолкающий гул. Раскалывающуюся голову крепко сжимал металлический обод, виски непрерывно колотило стопудовым молотом. В роковые минуты ожидания сердце билось громко и страшно, будто чья-то рука сжимала его и со свирепостью била изнутри грудной клетки. А оно, как и тысячи других, таких же львиных, неумолчной дробью выбивающих из глаз своих снопы искр, отзывалось в ушах громогласной канонадой. – Товарищ старшина! – звонко кли́чали рядовые. – Давайте сюда, быстрее! Залпы орудий, стрекотание пулемётов и бесчисленные взрывы сливались в один безудержный взрыв безумия, на который высоким альтом накладывался проникновенный детский плач. Крики сослуживцев безнадёжно глохли под таким неистовым натиском звуков, и мужчине ничего не оставалось, кроме как плотнее прижимать к груди изрядно потрёпанную тряпочную перевязь с грудным ребёнком, украдкой выглядывая из своего временного укрытия: глубокой канавы, располагающейся между двумя открытыми огнями. Едва ему удалось залечь в ней, как противники начали бесперебойное наступление, стремясь поскорее закончить начатое. Саске уже не удивлялся звериной жестокости людей, способных ради достижения своей цели воспользоваться беззащитной женщиной с дитём на руках, чтобы заманить их поближе к себе. Надеялись путём злоухищрения наголову разгромить лёгкую мишень на чистом поле, однако всё оказалось не так просто, как предполагалось вначале. Защитники местного населения упорно не сдавали позиций, а силы понемногу убывали. Сухая земля неприятно сыпалась за шиворот; Саске нервно выжидал подходящего момента, чтобы успешно добраться до своих. Механичным покачиванием убаюкивая спасённого младенца, он очерчивал мечущимися зрачками маленькое, почти что голенькое тельце, которое всем своим природным естеством бессознательно искало свою погибшую мать. Её расстреляли раньше, чем он смог добежать до них, но даже так она защищала свою кровинку до последнего вздоха своим стремительно угасающим телом, с необъятной в глазах нежностью протягивая бесценный кусок своего истлевающего сердца солдату. В широко распахнутых зеницах белокурого ребёнка невероятным океаном плескался страх, который бушующими волнами поневоле захлёстывал сердце и душу мужчины. Грохот артиллерии приближался. Нужно было возвращаться как можно скорее. Учиха зажмурился до огненных кругов под веками и рывком вынырнул из укрытия, сразу начиная ползти вперёд. Припадал к земле настолько близко, насколько этого позволяло его нынешнее положение. С трудом удавалось избегать свистящих над головой пуль, при этом стараясь передвигаться так, чтобы дитя не тёрлось о твёрдую поверхность. Отросшие волосы прилипли к мокрому лбу, скребущее шуршание гимнастёрки в созвучие с собственным жадным дыханием давали немного отвлечься от рокочущего вокруг мира. Саске видел – их окопы уже совсем близко. И усталость навалилась на спину грузным валуном, как бы проверяя жалкого человека на выносливость, но она была не столь велика, чтобы заставить его остановиться. Намного мощнее был чистый крик младенца, вынуждающий вгрызаться руками в почву, упрямо волоча своё тело подобно тяжеленному мешку картошки. Где-то позади послышался угрожающий лязг металла. Обернувшись назад, Учиха на секунду замер, вглядываясь в огромные габариты идущего на него танка, а затем рванул вперёд с новой силой. Но бронетехника приближалась с пугающей скоростью, другие выныривали из низин зарождающейся волной, быстро развивая скорость на гребнях. Утробное рычание пыхтящего мотора было уже совсем рядом, предсмертно дышало в шею, а издали доносились отрывистые, лающие фразы надвигающихся врагов. Тень бездушного монстра накрыла его целиком, и он уже был готов смириться, но внезапно озарившая машину вспышка дала ему второй шанс. На верхний лист корпуса пришлась первая граната, затем почти сразу же в лобовую броню танка ударило сразу несколько снарядов подряд, проревевших громовым взрывом. В следующее мгновение всё обратилось в ад. Пламя опалило жаром спину, ноги и руки, мощная ударная волна рванула во все стороны, отбросив его куда-то... далеко. На какое-то время он потерял сознание: плотная темнота охватила его, заглушив обосновавшийся в ушах гул. А когда очнулся, увидел, как всё, абсолютно всё крутилось в каком-то сонном, бездумном вращении. Грудь сдавило в страхе за ребёнка, пока до него не донёсся всё такой же раскатистый крик – от сердца сразу отлегло. Слух терзал неуёмный рёв, однако в то же время казалось, что вокруг стоит зловещая тишина, превратившая окружающий мир в жалкую крупицу стихийного хаоса. От невообразимой какофонии запахов сводило скулы – резкие запахи раскалённого машинного масла и горячего металла душили, перекрывая дыхательные пути. Противный визг покрышек, неразборчивый говор смазанных людей и болезненные толчки из стороны в сторону приходились по нервам, как зажигалкой по леске. Боль подступила незаметно. Подобно ядерному ожогу, она распарывала всё тело изнутри, выгибала его дугой и нестерпимо корёжила, ломая кости и раздирая когтями расплавленную до мяса кожу. Изо рта его, носа и ушей непрекращающимся потоком хлестала кровь, но за кровавой пеленой мужчина смог разглядеть тянущих его за одежду пехотинцев. Горящее сердце опустилось к свернувшемуся узлом желудку, а немой крик кинжалом застрял где-то в пересохшем горле. С глухим ударом его затянули в окоп, и пронзительные крики товарищей стали врезаться в череп острыми сенбонами. Санитарки подоспели быстро; Он почувствовал, как его переворачивают; и плывущая реальность разлетелась на мельчайшие осколки, и каждый осколок становился полноценной картиной пестрящих яркими красками воспоминаний, молниеносно проносившихся перед взором и незамедлительно удаляющихся от него, как только ему кое-как удавалось разглядеть её получше. На мгновение Саске подумал, что ему переломили позвоночник, ибо та невыносимая боль, которая накрыла его сокрушительной лавиной, вышибла из лёгких весь воздух, и он, надсадно захрипев, сложился пополам, после чего его тут же схватили за загривок и обратно прижали к грязным, беспрестанно подрагивающим от движения жердям. Несколько раз он терял сознание, но быстро приходил в себя и бился в ужасной агонии, пока медработники залатывали его к чертям обгоревшее туловище. Полноценно проснулся лишь тогда, когда в нос ударил резкий запах нашатыря. Первое время голоса доносились до него, будто через толстый слой ваты, но постепенно слух стал возвращаться, о чём Саске вскоре сильно пожалел. Лёжа с  перебинтованной спиной на разостланной шинели, он был вынужден обездвижено наблюдать за тем, как товарищи один за другим замертво подали под огнём рассвирепелых врагов, и как в их траншею с леденящими кровь воплями залетали куски человеческих тел. В ноздри бил невыносимо тяжёлый смрад сладко-терпкого мяса, от которого нельзя было укрыться – он был повсюду, пульсировал в прогорклом воздухе, содрогался, внедрялся в каждую клетку блестящей холодной испариной кожи. – Товарищ старшина, лежите, вам нужно...! – тут же забеспокоилась одна из санитарок, завидев явное намерение мужчины подняться. Но тот лишь отрицательно покачал головой и, мягко отстранив от себя молоденькую девушку, с кряхтением принял сидячее положение. Он не мог спокойно отлёживаться и прятаться за спинами своих сослуживцев, пока те воевали, отдавая свои жизни. Боль притуплялась на фоне шокового состояния и лошадиной выработки адреналина. Схватившись за лежавшую у ноги винтовку, Саске вскинул дуло, чтобы начать стрельбу, но всё, что ему удалось сделать, так это выстрелить несколько раз в сплошной занавес бурой пыли. После этого солдаты заполошились и с заметной в голосе паникой прыжками нырнули в окопы с головой, при этом что-то встревоженно выкрикивая. Учиха в замешательстве бухнулся обратно на место, но спросить ничего не успел – внезапный грохот отвлёк его. Угодившие к ним гранаты взорвались по обеим сторонам от него, и он успел увидеть лишь расползающийся по низу дым, перед тем как под разразившиеся голоса вздёрнул голову вверх. От неожиданности глаза его враз расширились, рука инстинктивно полезла в подсумку. Траки гусениц подошедшего танка с рёвом взметали мелкие камни, тяжело хрустели и жевали, сбрасывая всю съеденную грязь на головы притаившихся солдат. Когда же большая часть бронетехники перевалила через осыпающуюся траншею, раздался гремящий шквал пальбы. Саске дождался, пока машина отойдёт на нужное расстояние, а затем, с трудом выдернув чеку, удачно бросил последнюю свою гранату в кормовую часть танка. Вслед за этим последовал взрыв, и полыхнувший в их сторону огонь; Зыбкой рябью заплясало в глазах, и мужчина почувствовал, как затылок наливается тяжёлым свинцом. Мутной пеленой поднималась над ними грязная взвесь, пропитанная гарью и пылью, и оседала она на изуродованно вывороченных комьях земли. Земля трепетно подрагивала, вибрировала горячими сердцами защитников и могуче рокотала моторами наступающих машин. Сердце сдавила неизмеримая тоска, когда среди полёгших Саске завидел до боли знакомого солдата – совсем ещё молодого парнишку. Парень-то этот с самого начала был довольно хил и тщедушен, извечно потрёпанный, пыльный и промасленный, однако он обладал такой необычайной силой воли, что умело затмевал в глазах старших свою неповоротливость, выделяясь среди всей своей роты непокорным нравом и излишней порывистостью. – Душа у меня, понимаете, горит и пылает, когда берусь за оружие, – когда-то со сверкающими травянистыми глазами пылко говорил он, прямо смотря в ястребиный профиль старшины. – нельзя мне домой, я точно уверен, что моё место именно здесь! Саске не мог не признать, что за суровостью своей скрывал искреннюю приязнь к этому бойкому мальчишке – уж очень ему нравилась его добродушная улыбка, лукавый взор и какая-то интересная стойка, которую, как ни пытался, исправить так и не смог. Он помнил его заливистый смех и узкий прищур раскосых глаз, из которых постоянно сочился детский искрящийся задор. Оттого смотреть на его уже посеревшее тело, лихорадочно касаться его прямых угловатых плеч и ощущать мёртвый холод некогда тёплой кожи было не просто больно – невыносимо. Саске бы никогда не рассказал, каково это, действительно осознавать смерть своих некровных братьев, ощущать их холод и отстранённость, неверяще дотрагиваться, хватать последний вздох, в иступленнии обнимая безвольное тело и бездумно взывая очнуться. Каково это, вспоминать, как каждый чёртов день они плечом к плечу стояли у пушки, прятались в окопах при сильных бомбёжках, делились последней горбушкой хлеба и вместе мёрзли студёными ночами, согревая друг друга собственным теплом. И каково это, когда слепая ненависть накрывает с головой, отбирает возможность ясно мыслить и возрастает с испаряющимися надеждами увядающих жизней сослуживцев. А тело кипит от бурлящей в венах крови и громко алчет мести, ограждая от благоразумия. Недавнее прошлое горчит на языке, выворачивает наизнанку и возносит в сизую высь одиночества. Опустевший взгляд чёрным мраком поднимался вслед за серым полем, целиком перепаханным гусеницами рычащих танков, безнадёжно надеясь слиться с серым полотном чистого неба. В какой момент всё повернуло не туда? Оборачиваясь назад в прошлое, Саске осознаёт необдуманность принятых решений и понимает, что больше не может вязнуть в этой трясине. Легкомысленно решил перебить кровавые воспоминания не менее грязной деятельностью, наивно полагая, что секс, которого он долгое время был вынужденно лишён, что-то да исправить в его безнадёжно изломанной психике. Дурак