Бабочки живут три недели

20 дней.

«— А что, если будет как в фильме — наступлю на бабочку и будущее изменится?

— Тогда не наступай на бабочек... Чего они тебе сделали?!»

Марта Джонс

      Жизнь вообще похожа на снежный ком, что катится с вершины огромной горы. Вокруг полно снега, и шар на большой скорости с каждым оборотом набирает в себя всё больше пушистого белого материала, увеличиваясь в размерах.       Сначала ты просто маленький, собственноручно слепленный твоими родителями снежок, но вот они, стоя на вершине горы, ставят тебя к краю и подталкивают вперёд в жизнь. И ты катишься. Сначала медленно и вообще не понимая ничего: впереди длинная дорога, неизвестность, а ты такой маленький и крошечный, размером с ладошку. И что ты можешь против этого огромного и длинного склона горы? Ничего. Ты просто катишься, улетаешь вниз, безвольно набирая обороты. Но вот что-то прилипает с краю, потом ещё, и уже кажется, что вокруг какая-никакая, но есть снежная корка снега, оболочка, защита. Ты делаешь первый шаг, произносишь первое слово или находишь первого друга. Все эти события, как снег, прилипают к нам и накладываются друг на друга, образовывая снежный ком. Снег прилипает и уже на следующем обороте утрамбовывается, собирая следующий слой.        И вот ты уже не такой уж маленький снежок, у тебя появились друзья, что с тобой уже много лет. Ты нашёл хобби, сменил этап жизни и следуешь дальше. Ты ловишь ритм и подстраиваешься под темп, продолжая катиться с горки, а та всё никак не заканчивается и, кажется, становится только длиннее. Но тебя это уже не пугает, скорее наоборот — тебе это нравится.       Скорость и неизвестность манит, ощущение защищённости увеличивается с каждым разом, как шар, становится всё больше и превращается в снежный ком. И вот ты уже устоявшаяся личность, у тебя есть свои принципы и идеалы, понимание того, что тебя окружает, то, во что ты веришь уже много лет, всю свою жизнь. Теперь ты не маленький крохотный снежок, что медленно и боязно катится с вершины, ты уже снежный ком, что прошёл через многое и полностью защищён огромным слоем снега от того, что ждёт тебя внизу. Ты без страха катишься вперёд на огромной скорости, уже с нетерпеньем ожидая этого, предвкушая и закрывая глаза от приятных ощущений внутри, совершая ошибку. Они ведь только этого и ждали: когда ты закроешь глаза и поверишь в свою мнимую защиту. Снег способен таять и рассыпаться, насколько бы крепко слеплен он ни был.       И вот ты открываешь глаза, наконец предвкушая увидеть заветный конец склона, но видишь лишь огромное дерево, что монстром нависает перед тобой, а ты летишь на огромной скорости в его объятья. Приспешник жизни, который разрушает, вставая на пути. Разрушает то, что годами строилось и склеивалось, пытаясь так защититься, даже не подозревая, что эта защита с самого начала была бесполезной. И вот ты летишь и уже через секунду сталкиваешься с приспешником твоей некогда любимой жизни, которая сейчас насмехается над ещё одним неудачником и слепым глупцом.       Ты разбиваешься на куски, разлетаясь в стороны и падая на снег, теперь казавшийся тебе кладбищем таких же, как и ты сам. Ты лежишь на снегу, уже не чувствуя скорости и ветра, что всё время был против тебя и дул в лицо. Ты лежишь и видишь лишь солнце, которое до этого никогда не замечал, в отличие от него самого.       Оно тебя всегда видело и всегда было рядом, освещая дорогу. Иногда оно просило свою сестру луну ночью оберегать тебя и не давать затеряться во тьме, что каждую ночь сидела тенями и так и хотела сбить тебя с пути. Ты никогда не поднимал голову вверх, потому что только летел вперед, глазами впиваясь в далекую и неизвестную даль, в пустоту. Той еще и не было видно, а ты, как глупый пёс, ждал и верил, что она придёт, летел на полной скорости к ней, ожидая награды. Глупый. Но теперь ты лежишь разбитый ею же, неизвестностью. Лежишь среди таких же, как и ты, глупцов.       Чонгук хоть и не лежит на снежном склоне, но его колотит. Колотит от холода или же от мыслей в голове, что каруселью проносятся и задыхаться заставляют, — не ясно, возможно от всего сразу. Он лежит на своей кровати один в комнате и крутит раз за разом в своей голове фразы.       «— Мы игрушки, Чонгук, которых потом продают…»       Мнимая и сладкая ложь, которая вливалась в тебя столько лет с самого рождения.       «— Мы не ценимся как важные в мире, мы ценимся как материал, чтобы потом рожать детей и повышать численность населения…»       Все вокруг, как медведи, ходили рядом и скалились на сладкий мёд, что ложками всё время вливали в тебя.       «— Мы и твою видели… столько бабла за такого глупого и наивного».       Тара дала трещину и мёд неприятной жижей теперь вытекает, оставляя пустоту внутри, которая помнит этот сладкий до тошноты запах мёда. Пустота внутри липкая и неприятная.       «— Нас продают, Чонгук».       Трещина пошла дальше, мгновенно, моментально паутиной разлетелась по поверхности, что трещит и осыпается.       «— Это неправда, Гуки».       А медведи близко, они рядом присели, готовясь прыгнуть с секунды на секунду. Голос тётушки эхом в мыслях звучит, а картинка перед глазами стоит, в тенях комнаты мерещась. Женщина стоит в темноте, на лице всё такая же улыбка, и так хочется встать, так хочется подойти и улечься на колени, чтобы она обняла и сказала, что всё это ложь. Чтобы Чонгук больше не лежал в пустой комнате и не задыхался от боли и страха.       «— Нет, куколка, не бред. И через три недели ты сам это поймёшь».       Но глаза женщины пропадают, оставляя тёмные пустые глазницы, рот открывается, и чёрные змеи выползают оттуда, опадая на пол и быстро подползая к кровати. Сухие губы с трещинами шевелятся и тянутся в улыбке, шипя:       «— Гуки, государство тебя не обидит, оно тебя любит».       А ползучие гады уже забрались на кровать и к шее лезут, смертельным шарфом затягиваясь. Их много, они везде: на груди, на ногах, под спиной и на подушке рядом; а женщина всё стоит с открытым ртом, из которого так и продолжают выползать чёрные демоны смерти, водопадом опадая на пол. И вот одна из ползучих на шее практически в три круга завернулась и тянет. Душит вместе со страхом, эти двое — друзья неразлучники, Чонгук уже понял. И кто он против них? Никто, просто маленький снежный шарик, на который они просто наступят и растопчут, хоть он ничего им и не сделал. Бам.       Чонгук подрывается, но чужие руки удерживают на месте. Опухшие веки еле как разлепляются и сразу же пытаются закрыться вновь, спасаясь от яркого света, что без разрешения в комнату пробрался, негодник. Тени из углов растворились, змей больше нет, и кровать пуста от этих тварей, но на груди всё равно что-то есть. Руки. Маленькие ладошки с одним единственным кольцом на безымянном пальце: оно серебряное и в центре цветок выгравирован — ромашка. Кисти рук тонкие и аккуратные, с несколькими фенечками разных цветов и разного плетения.

K.F The Word Alive

      Чимин на краю кровати сидит, обеспокоенным взглядом бегая по лицу Чонгука. Пепельные волосы омеги в лёгком беспорядке, а глаза красные до сих пор, не такие как были прошлым вечером, но зная, что было тогда, сейчас легко заметить, что припухлость и краснота ещё остались.       — Ты кричал во сне, — тихо говорит омега своим нежным и мелодичным голосом.       Чимин вообще сам по себе нежный омега, Чонгуку он нравится. Мало того, что омега очень умён, так он ещё и хорош в танцах: пластичен, элегантен и очень обворожителен. Он, как лебедь, плывёт по течению жизни, не останавливаясь, и лишь даёт посмотреть на себя с берега, никого не подпуская близко. Взгляд серых глаз-полумесяцев, пухлые алые губы — всё это собирается в единую картину, нарисованную лучшим художником, но та покрыта чёрной плотной тканью, мешающей разглядеть самое главное. Видны лишь края золотой рамы с завитками и плавными линиями, высеченной лучшим мастером. Стройное тело, внешность, прекрасный голос и черты лица, созданные по лучшим эскизам. Он — олицетворение искусства, только вот не до конца раскрытого. Искусство, что хранит свою красоту глубоко внутри, пряча от всего мира. И знаете, так ещё интереснее, до мурашек приятно постепенно и не торопясь приоткрывать эту чёрную ткань и разглядывать часть за частью картину, постоянно думая, а что же будет дальше?       — Я недавно пришёл в комнату учебники захватить, ты ещё спал, а потом начал вошкаться и кричать. Всё хорошо, Чонгук?       Чон видит беспокойство в серых глазах напротив и даже где-то глубоко внутри этот взгляд отзывается приятным теплом, что такой омега как Чимин проявляет хоть какие-то эмоции, но голова разрывается, не давая думать вообще ни о чём. Шум и ломота в теле сливаются, мешают. Гул, стук собственного сердца, грохот и дрожь.       — Чонгук? — чуть надавливая на грудь, зовёт омега, видя расфокусированный взгляд красных и воспалённых глаз напротив. — Что с тобой? Плохо? Заболел?       Чонгук кое-как сквозь стук собственного сердца слышит голос омеги, кивает, хоть и не понимает, что от него хотят, просто улавливает обрывки фраз и повторяет их.       — Да, — вновь кивок, а голос хриплый, как у чёрта в преисподней. — Заболел.       — Может доктора позвать?       — Нет, — хрипит омега и головой быстро мотает, насколько позволяет ослабшее тело. — Я сегодня отлежусь, и завтра всё будет хорошо.       Чимин поджимает губы, но кивает.       — Хорошо. Я в школе предупрежу учителей, — говорит омега и встаёт с кровати, но уходить не спешит. Смотрит сверху вниз на потерянного Чонгука и губу нижнюю прикусывает. — У меня на столе есть вода, если вдруг захочется пить — бери. Там же булочка с завтрака осталась и яблоко. Возьми и перекуси, завтрак уже пропустил, а на обед навряд ли будет хорошей идеей спускаться на первый этаж в таком состоянии.       — Спасибо, — хрипло шепчет Чонгук и на бок переворачивается, с головой кутаясь в одеяло. — Спасибо... — ещё тише говорит он и глаза закрывает.

***

      Если бы время всегда так быстро пролетало, то, кажись, жизнь ценили бы куда больше. Чонгук только прикрыл глаза, услышав напоследок звук тихо прикрывающейся двери, и всё. Пустота. Шипение змей где-то рядом, отголоски женского голоса — и больше ничего. Пустота внутри сжирала их вместе с Чонгуком.       Просыпается он, когда в комнате темнота властвует, а тишина от неё по правую руку сидит. Чонгук так и лежит в позе эмбриона, поджав колени к груди и кутаясь в одеяло по макушку. Глаза открывает и думает, надо ли ему вообще вылазить из кровати, ведь тут хорошо. Всё равно уже на шипение тех мразей и голос женский, что проклятиями хрипит. Всё равно. Ему хочется в этом домике из пуха и ткани лежать и ждать, пока один человек не придёт и не скажет своё любимое и такое родное слово. "Ангел". А потом обнимет и спасёт от всего этого.       Чонгук может позволить себе рядом с Намджуном быть слабым, может позволить слёзы и нараспашку открытую душу. С ним можно. Может в доме для омег Чонгука и знают как улыбчивого, но в тоже время очень закрытого омегу, знают, что тот из особенных и всегда в почёте в доме, знают, что у него друзей нет, и думают, что тот зазнался и считает себя выше других, но нет... Чонгук закрывает на это глаза, но друзей не заводит отнюдь не из-за вышесказанного. Он просто видит эти взгляды косые и зависть. Слышит разговоры, в которых так часто мелькает одно и тоже имя, хотя могут, если не боятся, ещё одно имя упомянуть, что так красиво смотрится рядом со словом генерал. Он всё это слышит и видит, хоть и не хочет, а то само выходит. Само каждые сутки то в поворотах, то из приоткрытой двери в чужую комнату встретится; в столовой или шёпотом на задних партах класса — везде и всегда с самого рождения. А Чонгуку уже надоело это, но Наби... Поездки в город так спасают от этих шёпотов и взглядов. В городе такого нет, там не смотрят косо. Люди просто потоком мимо них с Намджуном каждый раз проходят, спеша по своим делам и думая о своём. В Наби такого нет, там хорошо. И вот этот глоток свежего воздуха так спасал все эти годы и так сейчас нужен. Срочно нужен! Чонгук задыхается, ему нужен кислород, срочно!       Грудную клетку стягивает, одеяло, кажется, начало весить пару десятков килограмм и сейчас грузом прижимает к кровати. Темнота отдаётся шипением змей и холодными когтями под мокрой одеждой на теле. Пот чувствуется, как лёд — холодный и противный. А змеи ещё ближе, шипят гады и ползут, подползают всё ближе и ближе. Отстаньте! Убирайтесь! Намджун, помоги! Где же ты, Намджун? Ты сейчас так нужен...       Одеяло аккуратно стягивают с плеч, открывая вид на влажные прядки тёмных волос, плотно сжатые губы и глаза. Намджун услышал и пришёл, поэтому Чонгук открывает глаза, но... нет. Вместо чёрных стекляшек его встречают серые стальные, идеально подходящие характеру омеги, так же защищённому слоем стали, который не даёт даже одним глазком подсмотреть, что же там внутри хранится.       — Как ты? — спрашивает Чимин, оставаясь стоять рядом с кроватью и смотря на профиль Чонгука, который не шевелится, смотрит лишь в одну точку своими воспалёнными глазами.       Чимин поворачивает голову в сторону своего рабочего стола и видит нетронутую бутылку воды, булочку и яблоко. Высовывает кончик языка и пробегается по нижней губе насыщенного алого цвета. Ничего не говоря, отходит от кровати Чона и идёт к своему столу, берёт оттуда бутылку воды и возвращается обратно. Присаживается на край чужой кровати и протягивает воду Чонгуку, который высовывает руку из-под одеяла и берёт её.       Чимин не встаёт с кровати, сидит и смотрит, как сосед приподнимается и садится, начиная жадно глотать воду. Ничего не спрашивает и не пытается узнать. Они просто сидят в полутёмной комнате, в которой горит лишь настольная лампа, что успел включить Чимин.       Чонгук облизывает сухие губы и рассеяно гуляет взглядом по комнате, по тёмным углам и ищет там знакомую женскую фигуру, пытается услышать ядовитое шипение, но тщетно. Тишина. Но она успокаивает, как и то, что он сейчас не один.       — Спасибо, — хрипит Чонгук и губы поджимает. В горле так сухо, слово пустыня образовалась и впитала в себя всю влагу.       Чимин кивает и поворачивает голову, смотря на профиль соседа. Заглядывает в тёмные глаза напротив и пытается что-то там разглядеть, а Чонгук прям чувствует пронзительный взгляд стальных серых глаз.       — Ты же всё знаешь, — начинает Чимин и голову вбок наклоняет, всё так же смотря в глаза напротив.       Чонгук замирает и напрягается. Тело камнем становится и вообще из-под контроля выходит, само дрожь под кожей пропускает, а мурашки в свободное плаванье выпускает, что в догонялки под кожей играют, по позвонкам, как по крышам, прыгают и заставляют вздрагивать каждый раз.       Чонгук голову поворачивает и встречается с серыми глазами и лицом, что кажется вообще не способно никаких эмоций проявлять. Но Чонгук ведь всё видел! Он видел улыбку, слышал смех, когда обладатель такого красивого лица рядом с Юнги был. Чонгук до конца не понимает смысла слов омеги, но в памяти сами собой вновь всплывают ненавистные слова: «Нет, куколка, не бред. И через три недели ты сам это поймёшь».       — Что? — говорит Чонгук, всё же не решаясь пока такую «правду» Чимину рассказывать. Да и не уверен он, что кто-то ещё, кроме него и Бэма с Лимом, в курсе. Кстати, о них...       — Бэма и Ли увезли из дома, — Чонгук стискивает челюсти, а Чимин продолжает. — Их комнаты пусты, а учителя ни слова не сказали о них, будто тех вообще и не было, — Пак всё смотрит и взгляд свой с тёмных глаз не сводит. Улавливает каждую эмоцию и, видимо, находит то, что хотел, потому что отводит взгляд и губы плотно сжимает, язык за щёку заталкивая.       — С этим ничего не поделаешь, — холодно отвечает омега, смотря куда-то перед собой, но в мыслях он точно далеко отсюда. — Мы никто в этом мире, лучше принять это и продолжать слушать каждый день учителей. Слушать, что омеги — ядро нашего государства. Покажи им, что ты ничего не знаешь, иначе пойдёшь следом за Бэмом и Ли, — голос к последним словам становиться стальным. — Сегодня они приглядывались и выжидали тебя, а завтра будет ещё хуже. Если ты так и продолжишь сидеть в комнате, они тебя отправят из дома ещё раньше, чем наступит твоё восемнадцатилетие, а это куда хуже, Чонгук. Ты уже для многих цель, и последние недели за тебя идёт очень жаркий спор. Если вдруг ты дашь понять, что поверил в слова Бэма и Лима, то тебя отправят раньше к альфе, что заплатит больше всех. А он… — омега замолкает и вновь поворачивает голову к Чонгуку, взглядом пробегая по лицу, будто думая, рассказывать или нет. Видимо, он находит ответ и вновь продолжает, но голос становится тише и холоднее, хотя казалось, куда ещё. — Он нехороший человек, Чонгук. Есть омеги, которым повезло после дома попасть к хорошим альфам, которые и правда их ценят и уважают. Но тот, что хочет забрать тебя, его и человеком назвать сложно.       — Откуда? — говорит Чонгук и сам свой голос не узнаёт. Низкий и наполненный холодом. — Откуда ты это всё знаешь?       — Оттуда же, откуда знаю и про себя. Меня уже купили, Чонгук.       Чонгук резко голову поворачивает и смотрит на профиль омеги рядом. Острые скулы, как ножи, выделяются на бронзовой коже. Глаза серые потемнели, а алые губы сжались в тонкую линию. Нет...       — Через две недели меня уже заберут, — звучит из уст омеги, как приговор. Обречённо и холодно. — Поэтому просто сиди на месте и всё. Сейчас тебя приметили четыре альфы, лишь двое из них будут хорошими, и тебе повезёт. С третьим будет не так хорошо — ты просто будешь украшением и не более, а вот четвёртый... Тот, о ком я и говорю... Если ты дашь слабину, то он не поскупится и выложит крупную сумму за тебя, чтобы купить раньше времени. Он очень плохой человек, Чонгук.       А Чонгук молчит, переваривая всё сказанное. Чимин же опять глаза опускает, думая о чём-то своем.       «Говори всё, не таи уже», — думает Чонгук, потому что видит, что у омеги есть что ещё сказать.       — Тебя ещё с детства выставили на продажу, вернее всех нас, — на следующих словах Чимин хмыкает, но весельем и отдалённо не несёт от этой ухмылки. — Особенных омег, как они любят говорить. Тебя же генерал Ким всегда по воскресеньям забирает? — спрашивает Чимин, на что Чонгук рассеяно кивает, не понимая при чём тут Намджун. — Ты не думал, почему генерал с самого детства тебя забирает в один и тот же день? — Чонгук хмурится, ему уже не нравится то, что он услышит дальше. — В воскресенье в дом приезжают альфы, это как день смотрин. Они приезжают и присматривают себе омег, будь то ещё совсем ребенок или уже взрослый. Я давно понял, что генерал специально тебя увозит, чтобы никто не заприметил тебя. Он ведь раньше нас узнаёт об этих всех мероприятиях, — Чонгук губы поджимает и кивает, даже не зная, себе или Чимину, но соглашаясь с ним.       То, что Намджун первый узнаёт обо всём, что происходит и будет происходить в доме, Чонгук знает давно. Намджун руководит организацией, которая занимается контролем и защитой домов для омег. Военное подразделение, под покровительством которого находятся все дома в государстве. Развозы новорождённых омег по домам, ежемесячный контроль и проверка домов, военная охрана и много чего ещё — всё это находится под контролем генерала Кима.       Но только сейчас, после слов Чимина, пазл в голове Чонгука сходится, складывая ответ на один вопрос. Намджун, бывало, пару раз приезжал среди недели и увозил его в Наби. Чонгук его всегда спрашивал, почему он приехал не в воскресенье, на что альфа отвечал, что просто соскучился и у него появилось свободное время. Чонгук не придавал этому какое-то большое значение, ведь сам был рад видеть Кима несколько раз в неделю, но, оказывается, на то есть причина.       — Он приезжал вчера, но тебя не было, — говорит Чимин, а Чонгук и не сразу понимает, о ком речь. Слишком много информации за последние сутки. — Альфа, что хочет тебя забрать, — продолжает Чимин, видя непонимание в тёмных глазах напротив. — Кван Донсу. Тебе ни о чём не скажет сейчас его имя и тем более фамилия, но поверь мне — он очень опасный человек. Я не знаю, какие личные мотивы преследует генерал Ким, увозя и не показывая тебя остальным альфам, но он поступает правильно, пряча тебя от Донсу.       Прячет? Намджун? Чонгук ничего не понимает.       — Откуда ты всё это знаешь? — спрашивает Чонгук и поднимает взгляд на Чимина. В серых глазах напротив, кажется, что-то зашевелилось, промелькнуло что-то живое и… разбитое?       — В доме есть человек, который знает всё это, — отвечает Чимин и в себя уходит. Меж аккуратных бровей складка показывается, а алые губы сжимаются с силой, показывая переживания, но те вскоре вновь прячутся под стальную защиту. — Тебе просто нужно три недели переждать и делать вид, что всё, о чём тебе сказали я и Бэм с Ли, ты не знаешь. Ничего, — Чимин встаёт с кровати и идёт к двери, останавливаясь возле неё и кладёт ладонь на металлическую ручку. — Может, повезёт и тебя купит хороший альфа, в мире иногда бывает такая штука, как удача. Она редкая гостья и та ещё стерва, но бывает.       А после открывает дверь и уходит, оставляя Чона одного.