Сантименты

Колонна машин двинулась в сторону шоссе, оставляя за собой изрытую колесами землю и примятую траву. Эрен сидел в кузове технического фургона, прислонившись спиной к стене. Пейзаж за окном стремительно менялся: вековые ели сменялись редкими перелесками, затем потянулись заправки, и придорожные кафе, мимо которых они проносились с такой скоростью, что вывески сливались в одно расплывчатое пятно. Жан проспал всю дорогу, не отрывая головы от подушки — нарабатывал утерянное этой ночью. Эрен хотел бы тоже сомкнуть глаза хотя бы пол часа, но внутренняя тревога накалилась, достигая апогея, блуждала по телу, отзываясь спазмом в животе и террором в пальцах.   Фургон затормозил на подземной парковке студии с резким визгом, отрезвляя. Жан подскочил, протирая глаза, а Эрен еще несколько секунд сидел неподвижно, глядя на свои дрожащие ладони. Весь путь он прокручивал в голове их ночь — тепло кожи Леви, его сбивчивое дыхание, то, как он на мгновение позволил себе быть настоящим. Эрену казалось, что теперь между ними проложена невидимая нить, но стоило дверям фургона распахнуться, как реальность ударила в лицо со всей жестокостью, на которую была способна, — привычная, будничная, равнодушная, она обступила со всех сторон, не спрашивая, готов ли он к этому. Коридоры студии казались бесконечными лабиринтами. мимо сновали осветители с тяжелыми штативами наперевес, гримеры с охапками костюмов, администраторы с планшетами и вечно озабоченными лицами. Привычный хаос, в котором Эрен всегда чувствовал себя как рыба в воде, который когда-то казался ему живым, дышащим организмом, теперь выглядел чужим и враждебным, словно он попал сюда впервые и не знал, как здесь ориентироваться, куда идти, что делать дальше. На этаже, как только двери лифта распахнулись, его встретил Армин. Его светлая макушка ярко выделялась на фоне серых офисных стен, делая его похожим на маяк в этой всепоглощающей тьме. Заметив Эрена, он улыбнулся своей привычной, немного понимающей улыбкой, которая обычно действовала на Эрена как успокоительное, как напоминание о том, что в этом мире есть что-то стабильное, надежное, незыблемое. — Ну как дела? — Армин подошел ближе, внимательно вглядываясь в лицо друга. — Выглядишь так, будто тебя твой же фургон переехал. — Почти сутки не спал, — Эрен попытался улыбнуться в ответ, но улыбка вышла кривой, вымученной. Они обменялись коротким рукопожатием — теплые, сухие пальцы Армина на секунду сжали его ледяную ладонь, и этого мгновения хватило, чтобы друг понял: что-то не так. Армин всегда умел читать его без слов, с детства, с тех самых пор, когда они бегали по двору и Эрен вечно влипал в истории, из которых Армину приходилось его вытаскивать. — Ну ничего, у тебя будет время отдохнуть, — сказал Армин, не сводя с него пристального взгляда. — По графику следующие съемки только через неделю. Эрен кивнул, но мыслями был уже далеко. Армин что-то говорил о планах на неделю, о том, что Энни снова устроила разнос монтажерам, о новых контрактах и утвержденных сметах — слова пролетали мимо, не задерживаясь, разбиваясь о стену усталости и внутреннего напряжения.  Напоследок он бросил что-то невнятное, в духе: «Армин, мне пора бежать, позже договорим», не всматриваясь в то, как эти слова звучали со стороны. Закончив дела на студии, он побрёл в сторону раздевалок. Каждый коридор, поворот, закоулок — все было знакомо до боли, до отвращения — мир остался прежним, а он сам изменился, выпал из реальности, и теперь не знал, как отыскать путь обратно. Он почти дошел до выхода, как вдруг, из-за угла вынырнул Конни с огромной коробкой в руках. За этой махиной парня едва ли можно было разглядеть. Увидев Эрена, он просиял той самой своей дурацкой улыбкой, от которой невозможно было отмахнуться. — Йегер! Живой! — Конни с грохотом опустил коробку на пол и вытер пот со лба. — Слушай, ты как раз вовремя. Поможешь?Тут в коробках стойки, их разобрать надо, а я один, как проклятый ношусь. Эрен замер, глядя на груду коробок, сваленных у стены. Мысль о том, чтобы просто уйти домой, залезть под одеяло и провалиться в сон, была такой сладкой, такой желанной, но Конни смотрел на него с незыблемой надеждой в глазах, и отказать ему было невозможно. — Я только свалить от сюда хотел, — выдохнул Эрен, подхватывая коробку на руки. Отдых откладывается на неопределенный срок.  Еще какое-то время ушло на разбор контейнеров с осветительными стойками, что весили, как казалось, не меньше тонны. Распаковывая очередную коробку, взгляд Йегера уткнулся в ботинки, замершие прямо перед его носом. Воздух мгновенно пропитался мыльным ароматом с древесными нотками. Парень медленно поднял голову, уже зная, кого увидит. Прямо перед ним стоял Леви. Лицо — непроницаемая маска, за которой невозможно было угадать ни единой эмоции. Смотрел он прямо на Эрена — сверху вниз, в упор, не отрываясь, будто ждал именно этого момента. — Йегер, пойдем-ка со мной, — голос Аккермана прозвучал не как просьба, а как короткий, сухой щелчок хлыста. Не дожидаясь ответа, он развернулся на каблуках с той безупречной, пугающей грацией, которая всегда заставляла окружающих невольно выпрямлять спины. Леви направился к своей гримерной, даже не оборачиваясь — он был абсолютно уверен, что мальчишка, послушный своей невидимой цепи, тут же сорвется с места. — Да, сейчас... только стойки отнесу, — бросил Эрен, хватая в охапку тяжелые металлические конструкции. Аккерман замер. Тишина, воцарившаяся в павильоне, мгновенно стала звенящей, почти осязаемой. Он медленно повернулся вполоборота, и Эрена окатило его взглядом — морозным, неживым, выжигающим остатки самообладания. — Ты не понял? — голос Леви был тихим, лишенным красок, но в этой мертвенной тишине он прогремел громче яростного крика. Внутри Эрена что-то оборвалось. Весь день он сдерживался, весь день глотал обиду, весь день пытался убедить себя, что утро вечера мудренее, что надо подождать, что Леви просто устал, просто не выспался, просто не готов говорить. А теперь этот взгляд — сквозь него, будто он пустое место, будто той ночи не было, будто ничего не было. И этот приказной тон, будто он не человек, а собачонка, которую можно дергать за поводок. Эрен посмотрел ему прямо в глаза — в этот серый омут, что затягивал, как болото. Оскорбленное самолюбие требовало выхода, и Йегер поддался этому импульсу. Неожиданно его руки демонстративно разжались, и металлические конструкции с оглушительным, костоломным грохотом обрушились на бетонный пол. Звук удара металла о камень прокатился по павильону раскатом грома, заставляя окружающих вздрогнуть. Десятки пар глаз уставились на них. Аккерман почти брезгливо, едва заметным движением ресниц, мазнул взглядом по груде железа у ног ассистента, но никак не отреагировал — и мускул не шелохнулся. В ответ на пренебрежение губы Эрена дрогнули в ядовитой, театрально натянутой улыбке. Он намеренно перешагнул через расспавшийся металл, как через обыкновенный мусор, и подошел к Аккерману. Его взгляд был вызовом, объявлением войны. Эрен медленно, с издевательской грацией вытянул руку в сторону коридора, указывая путь. — После вас, — прошептал он, и в этом шепоте яда было больше, чем во всех приказах Леви. Актёр не ответил. Леви смотрел на него долго — целую вечность, казалось. В серых глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, злость, а может, просто отражение ламп. А потом он мельком окинул взглядом присутствующих, что вылупились на них с глазами по пять копеек, и, привычно элегантно, прошел вперед. Как только дверь гримерки захлопнулась, отсекая их от многоголосого шума павильона, пространство комнаты сузилось до размеров клетки. В этой тишине, пропитанной запахом грима и мыльного парфюма, каждое движение казалось оглушительным. Леви был ниже ростом, но сейчас это не имело никакого значения — он доминировал в пространстве целиком и полностью, подавлял одной только яростью, что клубилась в его глазах. Резким, почти звериным рывком он впечатал парня спиной в закрытую дверь. Глухой удар затылком отозвался металлическим звоном в ушах, но Эрен даже не моргнул — только сжал зубы и замер, во все глаза глядя на человека, который сейчас дышал с ним одним воздухом, рваным, раскаленным, отравленным невысказанным гневом. — Еще раз... — прохрипел Леви, обдавая его жаром своего дыхания. — Еще хотя бы раз ты выкинешь подобное при персонале... — Его пальцы сильнее сдавили ткань его футболки, и та жалобно затрещала. — Ты представляешь, сколько людей хотят оказаться на твоем месте? Я могу устроить так, что это место освободится. Прямо завтра. — Я лишь сделал так, как вы просили, — голос Эрена прозвучал удивительно ровно, хотя сердце под ребрами билось пойманной птицей, а опасная близость чужого тела мешала сделать полноценный вдох. — Я не просил устраивать балаган на площадке, — голос Леви упал до ледяного шепота, от которого по коже Эрена пробежали искры холода. — Или ты думал, та возня в темноте дает тебе право устраивать этот цирк? — «Возня»... — Эрен криво усмехнулся, и в этой усмешке было больше горечи, чем злости. — Я и не думал, что ты это как-то по-другому назовешь. Он на мгновение задержал взгляд на губах Эрена — слишком близко, слишком честно, — и это секундное замешательство взбесило его еще сильнее. Аккерман резко разжал кулаки, словно прикосновение к нему вызвало у него физическое отвращение. Эрен покачнулся, едва не сползая по двери, но Леви уже отступил на два широких шага, мгновенно выстраивая между ними стену из глухой, звенящей тишины. — Нет, ты, может, во мне героя-любовника увидел? — неожиданно Леви коротко, почти истерически хохотнул, и этот звук был страшнее его крика. — Я понять не могу, что ты там себе придумал, Йегер? Эрен стоял неподвижно, пока слова Леви — тяжелые, грязные, намеренно лишенные всякой цензуры и жалости — оседали в комнате, как пыль. Затылок всё еще пульсировал от удара, но эта боль была ничем по сравнению с тем, как методично Аккерман сейчас вырезал из их общего прошлого всё живое. — Такими актёрскими данными, как у вас, я не обладаю. Подумал, что у меня не получится притворяться так, как умеете вы, — слова звучали будто яд, который он выплюнул в Аккермана, совершенно точно давая понять — его задело.  Он замер. Секунду смотрел на Эрена так, будто тот только что признался в желании стать балетным танцором. Потом коротко, так же натянуто, с лукавой усмешкой бросил: — Ты прав. Не получилось бы. Ты бы нас сдал еще до того, как открыл рот, — с особым энтузиазмом, ответно выплюнул актёр.  — Не беспокойтесь, мистер Аккерман, вам не о чем переживать, — голос Эрена прозвучал тихо, бесцветно, будто выгоревший на солнце холст. Он медленно выпрямился, расправляя измятый воротник, и посмотрел Леви прямо в глаза — в этот раз без вызова, только с бесконечной усталостью. Эрен развернулся, и дверь за ним захлопнулась, разрезая тишину пространства. В коридоре было пусто и гулко — только лампы дневного света мерно гудели под потолком, равнодушные к человеческим драмам. Эрен прислонился к стене спиной, закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Потом еще один. И еще. Опустошение пришло не сразу — сначала была оглушительная, вакуумная тишина. Та самая, что наступает после падения с огромной высоты, когда кости уже раздроблены, но мозг еще не успел осознать масштаб катастрофы. Эрен медленно перевел взгляд на свои ладони. Они мелко дрожали. Еще вчера он чувствовал себя так, словно на мгновение коснулся его сути, сгорая в чистом, ослепительном пламени близости. Он верил, что за ледяным фасадом Аккермана бьется живое сердце, и что он — единственный, кому позволено слышать его ритм. Он взлетел так высоко, что падение стало неизбежным. Он думал о том, что снова придет на студию. Снова увидит Леви. Снова будет делать вид, что ничего не случилось — потому что выбора нет, потому что так надо, потому что по-другому нельзя. Только теперь уже по-настоящему ничего не будет — ни взглядов украдкой, ни надежды, ни этой дурацкой, сладкой боли под ребрами. Сможешь. Придется.

***

Рабочий день догорал вместе с последними лучами солнца, которые давно уже не грели, только окрашивали горизонт в холодные розовато-серые тона. Армин задержался в своем кабинете дольше обычного — разбирал бумаги, что ему швырнули на стол со словами «приведи это в порядок, иначе мы никогда не утвердим бюджет».  Когда он наконец вышел в коридор, часы показывали начало седьмого. Студия постепенно пустела, гул голосов стихал, сменяясь мерным гулом вентиляции и редкими шагами запоздавших сотрудников. Армин уже собирался свернуть к лифтам, когда заметил в конце коридора знакомую фигуру. Жан стоял у торгового автомата, раздраженно пинал его ногой и что-то бормотал себе под нос — судя по интонации, нецензурное. Автомат, верный своему коварному характеру, уже второй раз проглатывал монеты, не собираясь выдавать банку с колой. — Опять он тебя надул? — Армин подошел ближе, останавливаясь рядом. Жан обернулся, узнал его и скривился в усмешке — не злой, скорее усталой. — Этот гад меня сегодня разорит, — он еще раз стукнул кулаком по стеклу, но автомат остался глух к его мольбам. — Третья попытка. Безнадега. — Держи, — Армин протянул ему мелочь из кармана. Жан взял монеты, бросил короткое «спасибо» и снова принялся колдовать над аппаратом. Армин уже собрался уходить, когда Жан, не оборачиваясь, бросил в пустоту: — Ты своего дружка сегодня видел? Армин замер. — Эрена? — переспросил он на всякий случай, хотя и так понял, о ком речь. — Видел утром. А что? Жан наконец добился своего — банка с глухим стуком упала в лоток. Он подхватил ее, открыл, сделал долгий глоток и только потом ответил: — Да так... Устроил тут сегодня шоу с нашим главным звездуном. Вся студия на ушах стояла. Армин почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. Он знал Эрена слишком хорошо, чтобы понимать: тот мог поссориться с кем угодно, мог вспылить, мог наговорить лишнего — но устроить публичный скандал с человеком, от которого зависела его работа? Это было совсем не похоже на него. Тем более с Леви, к которому он, кажется, относился с каким-то странным, почти болезненным трепетом. — Что значит «шоу»? — спросил Армин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Жан пожал плечами, отхлебывая колу. — Аккерман его позвал куда-то, а он начал выпендриваться. Ну, звездун, сам знаешь, не любит ждать. Повторил — А этот смертник потом взял и грохнул световые стойки прямо на пол, при всем честном народе. — Жан усмехнулся, но в усмешке не было злорадства, скорее недоумение. — Я, если честно, охренел. Он вообще с катушек съехал?  Армин молчал, переваривая услышанное. Картинка никак не складывалась. Эрен, который с первой встречи смотрел на Леви как на божество, который бежал выполнять любую его просьбу, который готов был мыть полы в гримерке, лишь бы тот остался доволен, — этот Эрен вдруг бросил ему вызов? При всех? Не могло быть, чтобы просто так. Что-то должно было случиться. Что-то, чего Армин не знал. — А потом? — спросил он. — А потом они ушли в гримерку, и я его не видел больше, — Жан допил колу и смял банку в кулаке.  Он бросил смятую банку в урну, попал с первого раза, и, махнув рукой на прощание, двинулся к выходу. А Армин остался стоять посреди пустого коридора, глядя в одну точку на стене. Внутри разрасталось холодное, липкое предчувствие. Он вспомнил утро — осунувшееся лицо Эрена, его кривую улыбку, ледяную ладонь в своем рукопожатии. Вспомнил, как тот смотрел сквозь него, когда Армин говорил о каких-то дурацких контрактах и сметах. И понял: что-то пошло не так. Сильно не так. Парень развернулся и быстрым шагом направился к парковке. В голове крутилось одно: быстрее. Быстрее, пока Эрен не наделал глупостей. Пока не закрылся в своей раковине так плотно, что никто уже не достучится. Дверь в квартиру была не заперта. Армин толкнул ее — и замер на пороге. В прихожей горел тусклый свет — единственная лампочка под потолком, которую Эрен вечно забывал поменять на что-то более яркое. Как только дверь распахнулась, в нос ударил спертый, прокуренный воздух, которым, казалось, были пропитаны сами стены — он въелся в обои, в шторы, в старую мебель, что стояла здесь еще до того, как Эрен въехал в эту квартиру. Тишина. Звенящая, густая, неестественная для жилого помещения, где обычно хотя бы холодильник гудит или часы тикают. В прихожей валялась пара кроссовок — одна у порога, другая почему-то под вешалкой, будто их с силой раскидало взрывной волной. Рядом с открытым шкафом одиноко свернувшись лежала скомканная куртка, сорвавшаяся с крючка и так и оставшаяся лежать на полу — никто не поднял, не поправил, даже не заметил. Армин шагнул глубже, мимо вешалки, мимо мутного зеркала, в которое Эрен смотрелся по утрам, приглаживая вечно торчащие вихры. Заглянул на кухню — пусто. Жалюзи плотно закрыты, будто солнечный свет был под запретом, в раковине горкой скопилась грязная посуда, и судя по корке на тарелках, времени на нее не находилось очень давно.  На столе, посреди россыпи крошек, стояла недопитая чашка чая — налитая явно не вчера и не позавчера, и Армин не решился заглянуть в нее, потому что ему показалось, будто на поверхности плавает что-то, чему там совершенно не место. Он направился в спальню, мысленно молясь обнаружить Эрена просто спящим, уставшим после тяжелого дня, вырубившимся прямо в одежде — такое с ним случалось. Но картина, которую он застал, заставила его перестать дышать. Эрен сидел на кровати, сгорбившись, почти сломавшись пополам. Лицо закрыто ладонями, пальцы впиваются в кожу так, будто он пытается удержать лицо от того, чтобы развалиться на куски. Он не отреагировал на появление Армина, словно был частью этой серой бездны, что заполнила комнату. Молчал. Казалось, он даже не дышит. Рядом с ногой покоилась открытая бутылка виски, наполовину пустая. Недалеко от нее лежала смятая пачка сигарет. От запаха спиртного и табачного дыма скрутило живот.  Он подошел ближе. Медленно, словно к раненому зверю, который в любой момент может огрызнуться, вцепиться зубами в руку, протянутую для помощи. Опустился на корточки прямо перед ним. Протянул руку и коснулся плеча, проверяя: живой?  Эрен поднял голову. Глаза — распухшие, красные, очерченные такими глубокими тенями, что казалось, их нарисовали углем. В них не было боли. Не было злости. Не было ничего. Только бесконечная, выжженная дотла усталость. Пустота. Та самая, какая бывает на пепелище, когда всё уже сгорело и даже дым развеялся, оставив после себя лишь серую, мертвую землю. Губы Эрена дрогнули. Он сглотнул — кадык дернулся, но во рту, видимо, было сухо, язык не слушался. — Армин... — голос не просто сорвался. Он рассыпался в прах, едва коснувшись воздуха. Сиплый, надломленный, чужой. — Мне так паршиво... Он замолчал, будто каждое слово вытягивало последние силы, будто говорить дальше значило признаться в чем-то непоправимом. — Если бы ты только знал... Армин не мог узнать в нем Эрена. Где тот вечный двигатель, душа компании, любимец всей студии, который умудрялся дружить со всеми, даже с теми, с кем дружить было невозможно? Где вечно лохматый, неуклюжий парень, который везде влипал, но выкручивался с кривой, нахальной ухмылкой? Где этот до жути упрямый баран, готовый спорить до хрипоты, до драки, до последнего вздоха, лишь бы доказать свою правоту? Где тот, кто мог рассмешить целый павильон одной дурацкой шуткой? Он шарил взглядом по осунувшемуся лицу, по впалым щекам, по синеве под глазами — и не находил ничего. Ни искры. Ни той дурацкой жизненной силы, что всегда била из него ключом. Ни смешинки, ни огонька. Перед ним сидел чужой человек. Выцветшая тень. Не живой. Армин медленно опустился на пол рядом с кроватью. Прислонился спиной к холодной стене, чувствуя, как по позвоночнику пробегает дрожь — то ли от холода, то ли от того, что происходило у него перед глазами. Закрыл глаза. Тишина давила на уши, въедалась в кожу, заползала в легкие вместе с каждым вдохом. Не глядя, он потянулся к бутылке. Сделал большой глоток — обжигающе, горько, до слез. Кадык дернулся. В груди разлилось тепло, но легче не стало. Он никогда не понимал, как можно топить боль в алкоголе, но сейчас, кажется, начинал понимать. — Помнишь, я как-то сказал тебе, что ты всегда можешь поговорить со мной, даже если тебе кажется, что я не пойму? — тихо сказал он, глядя в серый потолок, на котором танцевали тени от фонарей за окном. Повисла пауза. Армин чувствовал, как Эрен рядом замер, перестал дышать, ожидая чего-то — приговора, удара, может быть, просто следующих слов. — Расскажи мне всё, — добавил он еще тише, почти шепотом. — Я никуда не уйду. Просто расскажи. Он протянул бутылку обратно, даже не глядя в сторону друга. Рука повисла в воздухе, ожидая, когда ее коснутся холодные, дрожащие пальцы. И они коснулись — неуверенно, словно Эрен проверял, не мираж ли это, не галлюцинация ли, порожденная алкоголем и отчаянием.