Сантименты

Где-то за окном шумел ночной город, изредка прорываясь приглушённым гулом машин и далёкими голосами прохожих. В комнате было темно — только уличные фонари пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на стенах длинные, дрожащие тени. Эрен смотрел в одну точку перед собой, и его лицо в этом сумрачном свете казалось высеченным из камня — неподвижное, мёртвое, чужое. — Ты как-то сказал мне, что удивлён тому, как я ужился с Аккерманом, — начал он. Голос звучал глухо, будто из глубокого колодца. — Такой косячный, рассеянный, упрямый — с таким, как он.  Армин молчал, чувствуя, как под рёбрами корнями разрастается гадкое предчувствие. Он сделал ещё один горький глоток из бутылки, поморщился и отставил её в сторону. Глаза вновь вернулись к усталому лицу, но в его взгляде не было ни осуждения, ни жалости — только готовность слушать. — Я хотел стать для него идеалом, — продолжал Эрен, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их из себя крючьями. — Незаменимым. Запомниться. Чтобы он хотя бы на секунду перестал смотреть на меня, как на вешалку с руками. С каждым произнесенным словом у Армина волосы на затылке вставали дыбом. По спине пробежал мороз — не от холода, а от того, как это звучало. Слишком правильно. Слишком выучено. Слишком похоже на человека, который уже перешагнул черту и не заметил этого. Где-то в соседней квартире залаяла собака, хлопнула дверь, и снова наступила тишина — тягучая, липкая, заползающая в уши ватой. — А он? — тихо спросил Армин, хотя уже боялся ответа. — Он давал тебе повод? Наверху закапала вода — то ли соседи затеяли стирку, то ли прорвало трубу. Капли падали в железную раковину с мерным, гипнотическим звуком, отсчитывая секунды, минуты, часы. Йегер долго не решался облечь в слова свои предположения, но всё же сказал: — Не знаю, — наконец выдохнул Эрен. — Иногда мне казалось, что да. Позволял то, что другим не позволял. Смеялся надо мной, но по-другому. Тепло, что ли... — парень с горечью рассмеялся — смех вышел хриплым, каркающим, чужим. — Он даже как-то прислал своего врача, когда я заболел. Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть наваждение, стереть всё, что успел наговорить. А потом он заговорил снова — сначала медленно, сбивчиво, будто нащупывая слова в темноте. — А может, я просто придумал всё это. Домыслил. Хотел верить — вот и поверил. Повисла тишина, которую никто из друзей не решался разрушить. Арлерт давал ему выговориться. Он чувствовал, что Эрен подходит к самому главному, к тому, ради чего этот разговор вообще затевался. Воздух в комнате, казалось, сгустился, стал вязким, как патока. — А в лесу... Это случилось, — голос стал тихим, сиплым, почти безжизненным. Армин замер. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось где-то в горле, мешая дышать. — Что случилось? — спросил Арлерт, хотя уже знал ответ. Знал по его лицу, по его сломанному голосу, по тому, как он сжимал бутылку побелевшими пальцами. Эрен поднял на него глаза — уставшие, больные, но в них впервые за весь вечер появилось что-то живое. Настоящая, незащищённая, голая боль. Такая, от которой кровь стыла в жилах.  — Переспали, Армин, — выдохнул он, и слова упали между ними, как камень в воду, расходясь кругами по тишине. — Хотя не совсем... точнее будет сказать, удовольствие получал Аккерман. — уточнение звучало, как пощечина по собственному достойному. Внутри что-то рухнуло. Он смотрел на Эрена и не находил слов. Картинка складывалась медленно, кусок за куском, как проклятая мозаика, которую собираешь, понимая, что ничего хорошего не выйдет. Эрен и Леви. Леви и Эрен. Это было настолько дико, настолько невозможно, что мозг отказывался принимать реальность. — Мы выпили. Он был пьян. — Продолжал Йегер, и голос его звучал ровно, будто он читал вслух чужую историю. — Но не настолько, чтобы не понимать, что делает. Он был трезвее меня. — И что потом? — выдохнул Армин. Непрошеная усмешка скользнула по губам Эрена — горькая, кривая, страшная. — А потом наступило утро. Он ясно дал понять, что не хочет об этом вспоминать, — он замолчал, а после залил эти слова едким глотком виски. — Сегодня он вызвал меня при всех. Приказным тоном. Как собачонку. Я не сдержался… Армин сидел неподвижно. Он думал о том, что Эрен всегда был эмоциональным, всегда бросался в омут с головой, всегда жил на пределе. Но такого он не видел никогда. Это было не похоже на обычную влюблённость. Это было похоже на катастрофу. На то, как поезд сходит с рельс. На то, как дом рушится под тяжестью снега. — Он грозился, что уволит, — сказал Эрен, и вдруг на его губах появилась отрешенная, страшная улыбка. — Но он этого не сделает. Знаешь почему? Арлерт хранил тишину. Ждал, пока он продолжит, хотя и боялся ответа. — Потому что он не может без меня, — выдохнул Эрен, и в голосе появилась странная, почти болезненная гордость, — Я всё о нём знал. Выучил все его повадки: что он любит и что ненавидит; знал, когда подать сценарий, а когда нужно исчезнуть. Выучил, какое кофе он пьёт и в какое время. Делал всё без напоминаний, без лишних слов. — продолжал Эрен, и голос его крепчал, наливаясь той самой желчью, что отравляла его изнутри.  — Да у него нервов не хватит выдрессировать ещё одного такого идиота. Последние слова он выдавил из себя с таким трудом, будто они были стеклом, которое нужно проглотить, не порезав горло. Тишина в комнате стала слишком глухой — невыносимой. Взгляд Армина царапал обои на стене. Резким движением он схватил бутылку. Жидкость хлынула в горло едким пламенем, вышибая невольную слезу. Кадык дёрнулся. В груди разлилось тепло, но легче не стало. Парень отставил склянку в сторону. — Ты любишь его, — сказал он. Это был не вопрос. Это был приговор. Мышцы Эрена дернулись в необъяснимом спазме, а по рукам пошла легкая дрожь. Он поднял глаза. В них блестели слёзы — невыплаканные, застрявшие где-то глубоко внутри, в самой тёмной глубине, куда даже сам Эрен боялся заглядывать. — Я не знаю, что это такое, — прошептал он и замолчал, проводя холодной ладонью по лицу. — Я не знаю, как мне быть. Как с ним работать? Как смотреть на него?  Где-то за окном завыла сирена — тоскливо, надрывно, будто оплакивала всё, что случилось. Армин видел Эрена влюблённым раньше — в школе, в университете, в коротких романах, которые вспыхивали и гасли. Но таким он не видел его никогда. Это было не похоже на обычную влюблённость. Это было похоже на болезнь. На одержимость. — Я попался в ловушку. С самого начала знал, что не стоит ни на что надеяться, но стоило приблизиться — и я забыл обо всём. Блондин повернулся и холодные ладони крепко стиснули его плечи, вынуждая встретиться взглядом. В густых сумерках лицо Армина казалось лишь бледным пятном, но глаза светились насквозь — цепкие и тяжелые, как брошенный на дно якорь. — Для начала — перестань себя убивать, — отрезал он. Голос звучал ровно, натянутой струной, хотя тело дрожало от немого крика. — Ты не в том состоянии, чтобы решать. Ты не спал, не ел, ты проспиртован насквозь. Ты хоть помнишь, когда последний раз полноценно ел? Эрен задумался. Попытался вспомнить — и не смог. В голове было пусто, только звон и головная боль. — Вот и я о том же, — Армин коротко кивнул, не разжимая пальцев. — Сейчас ты ляжешь. А завтра мы что-нибудь придумаем. Идет? Эрен посмотрел на него долгим взглядом. В глазах его что-то дрогнуло — кажется, впервые за этот вечер. — Зачем ты это делаешь? — спросил он тихо, точно шорох пепла, словно каждое слово приходилось добывать со дна высохшего колодца. Армин усмехнулся. В этой ледяной комнате, среди равнодушной ночи, его улыбка была единственным источником тепла. — Балбес, — бросил он просто. — Друзья горе делят тем же ножом, что и хлеб. Эрен молчал. А потом сдался: он подался вперед и уткнулся лицом в плечо друга. Не плакал — на слезы не осталось сил, — просто замер, позволив себе снять незримые доспехи. Не держать оборону. Просто дышать. — Я помню, как ты вытаскивал меня из всех передряг, когда мы были мелкими, — тихо добавил Армин, подбирая слова, как драгоценные камни. — Я знаю… ты бы сделал для меня то же самое. Они сидели на холодном полу в вязкой темноте, слушая, как где-то наверху мерно и тоскливо капает вода. Брошенная бутылка сиротливо поблескивала в углу, но к ней больше никто не прикоснулся. Ночь казалась бесконечной, но теперь у этой темноты был предел. Потому что они были в ней вдвоем. ***  Двигатель спортивного автомобиля взревел, разрезая ночную тишину парковки. Леви даже не посмотрел по сторонам — просто вдавил педаль в пол, и машина рванула с места, будто тоже хотела сбежать от всего, что случилось сегодня. Город летел навстречу полосами света. Фонари сливались в одно сплошное пятно за боковым стеклом, но Леви не видел ничего, кроме пунктирной линии разметки, уходящей под колеса. Такими актёрскими данными, как у вас, я не обладаю. Подумал, что у меня не получится притворяться так, как умеете вы. Вдруг его брови, непроизвольно, дёрнулись, делая взгляд еще более тяжелым. Руки — тисками сдавили руль, готовые его выдрать из основания. Стрелка спидометра дернулась выше. Актёр, почти истерично, усмехнулся себе под нос, осознавая, что выглядит как психопат-самоубийца. Мгновение здравого смысла принудило продышаться и сбавить скорость. Он не выбирал дорогу — ноги сами знали, куда вести. Левый поворот, потом еще один, выезд на набережную, где огни отражались в черной воде, и снова — вглубь старых кварталов, где неон не бил по глазам, а сменялся теплым, приглушенным светом дорогих ресторанов. Леви не сразу понял, что улицы начали складываться в знакомый маршрут. Машина остановилась у знакомого фасада. Он даже не удивился. Конечно сюда. Куда же еще. Услужливый швейцар бесшумно распахнул массивные двери. В зале пахло старым деревом, престижным алкоголем и деньгами, которые не кричали о себе. Это место было особенным: оно сохраняло его приятность. Этот полумрак годами хранил его тайны. Здесь Аккерман напивался и от редкого счастья, и от самой исступленной печали. Здесь его знали в лицо, но никогда не задавали вопросов. — Мистер Аккерман, мы вам рады, — владелец заведения вышел из-за стойки, расплываясь в безупречной улыбке. — Давно вас не было. Как себя чувствуете? Мужчина предупредительно принял его пальто, ловя каждое движение гостя, каждый ленивый взгляд.  — Благодарю, всё в порядке, — сухо отрезал Леви, не глядя в глаза, не выказывая интереса. — Есть свободные VIP-комнаты? — Для вас — всегда, — хозяин заискивающе повел рукой, приглашая вглубь заведения, где сумрак обволакивал каждый сантиметр тела, отрезал от всего мира.  Леви на мгновение замер у входа в коридор, его пальцы нервно дернулись. — И пришли мне официанта, — он чуть замялся, прежде чем выдохнуть одно короткое уточнение: — Мальчика. Мужчина на секунду осекся, мгновенно распробовав подтекст в этом низком, надтреснутом голосе. — Разумеется, — его улыбка стала еще мягче, скрывая за профессиональной вежливостью готовность исполнить любой каприз, любое требование. Леви прошел в комнату, где тяжелый бархат штор должен был окончательно отсечь от дурного дня, навязчивых мыслей и воспоминаний. В воздухе витал запах сандала и дорогого коньяка. Он опустился на кожаный диван, чувствуя, как каждая мышца звенит от невыносимого напряжения. Молодой официант подошел почти сразу. Он был старателен, подтянут, с той особой искрой в глазах, которую зажигает в людях близость знаменитости. Леви смотрел на него и видел лишь набор функций: поднос, меню, вежливая улыбка. Ничего лишнего. Никакого «балагана». — Что желаете? — Пацан услужливо предложил меню, но Леви не бросил на него и взгляда, зная не скудный перечень каждой страницы. — Бурбон, — бросил актёр с привычным пренебрежением. Пацан не глупил, не переспрашивал, молча сделал то, как он и сказал, возвращаясь через минуту с готовым напитком.  Мужчина бросил на него долгий, пронзительный взгляд: то ли надменный, то ли оценивающий. — Ты сделаешь мне минет. Сейчас, — бросил Аккерман, и его голос, лишенный интонаций, прозвучал как смертный приговор всякому достоинству. Пацан замер. Секундная пауза, в которой повисло липкое недоумение, сменилось лихорадочным блеском в глазах. Страх в нем мгновенно проиграл жадности и болезненному восторгу от того, что великий Аккерман выбрал именно его. Он воровато огляделся и, не проронив ни слова, опустился на колени, исчезая в тени под дубовой столешницей. Леви откинул голову на спинку дивана, прикрыв веки. Он ждал разрядки, той кульминации, что произошла в вагоне, но вместо облегчения его захлестнула обнаженная брезгливость. Он старался. Боже, как он старался. Его движения были лихорадочными, почти фанатичными — он вкладывал в этот акт всю свою профессиональную страсть, жадно ловя каждый вздох Аккермана, надеясь заслужить хотя бы тень одобрения. Это было технично, чисто и… абсолютно пусто. Именно в этот момент Леви настигло осознание, от которого он бежал весь день. Тот короткий миг в гримерке, когда он, сжимая воротник Эрена, невольно задержал взгляд на его губах — влажных, пугающе честных — доказал всё. В прошлый раз дело было не в алкоголе, не в случайной близости и даже не в физиологии. Дело было в самом Эрене. В его невыносимой искренности, в его одержимости, которая прошивала любую броню.  Этот мальчишка внизу просто выполнял заказ, наслаждаясь присутствием знаменитости. А Эрен — горел. Он не «старался», он жил этим моментом, и Леви, оказывается, слишком привык греться у этого костра, пока не испугался, что пламя выжжет его дотла. Брезгливость поднялась к горлу, едкая и острая. Аккерман чувствовал себя так, будто добровольно нырнул в грязную лужу. — Хватит, — Леви едва уловимо оттолкнул парня в плечо, обрывая всё на «полуслове», так и не достигнув финала. Ему стало физически душно. Официант замер на коленях — раскрасневшийся, испуганный, с немым вопросом: «Что я сделал не так?». Он выглядел жалко, как дешевая копия, случайно попавшая в руки коллекционера шедевров. Аккерман молча достал бумажник. Несколько крупных купюр веером рассыпались по лакированной поверхности стола — сумма, многократно превышающая любые чаевые и выручку заведения.  — Закрой счет, — бросил он, уже поднимаясь и набрасывая пальто. — И это… За усердие. Он вышел в ночь, судорожно вдыхая прохладу. Леви пытался доказать свое безразличие, но вместо этого лишь окончательно признал поражение. *** Эрен вынырнул из тяжелого забытья от звона в ушах и чего-то еще — забытого, дразнящего аромата. Еда? Желудок, в котором двое суток не было ничего, кроме алкоголя, отозвался глухой резью. Парень медленно поднялся с постели, так, чтобы головная боль не смогла его убить. Босая нога ступила на холодный пол. Не прилипает. Всё поистине казалось подозрительным. Он направился в сторону манящего запаха и, не без удивления, обнаружил вымытую кухню, залитую морозным солнцем — жалюзи открыты. Квартира больше не походит на подвальную камеру. Куда больше его поразил Армин у плиты, что с трепетным старанием готовил оладьи. Раскаленная сковородка шипела, разбрызгивая масло, но парень обращался с ней умело. — Я думал, ты проспишь до вечера, — Армин обернулся, на мгновение одарив его мягкой улыбкой, и ловко перевернул румяный оладушек. Эрен пригвоздился к полу в дверном проеме, чувствуя себя чужаком в собственном доме. — Ты… убирался?  — У тебя недельный отпуск. Ты хотел бы тратить это время на уборку? — Армин усмехнулся, зная, что для Эрена швабра всегда была орудием пытки.  На стол опустилась широкая тарелка с золотистой горкой оладий. От них шел пар, пахнущий домашним уютом и ванилью — запахом, который никак не вязался с образом Арлерта в дорогом офисе. — Армин… я… — Он обессиленно рухнул на стул. Его сразило одно из двух: то ли голод, то ли стыд, что другу пришлось убить пол дня на то, чтоб привести это серое обиталище в порядок.  — Прекрати, — отрезал Армин, ставя перед ним кружку. — Теперь сюда хотя бы не стыдно пригласить Микасу. — Микасу? — Эрен переспросил нелепо, совсем по-детски, словно это имя было паролем из другой жизни. — Надо же как-то вытаскивать тебя из этой комы. — Армин сел напротив, и в его взгляде на миг промелькнуло что-то из их общего прошлого. — Мы втроем. Как раньше. В памяти вспыхнули те дни, когда счастье было безусловным, а свобода — не словом из словаря, а отсутствием графиков и обязательств. Время, когда каждый день был счастливым, только потому-что он провел его с ними. Эрен почувствовал, как на губах проступает непрошеная, сладкая улыбка. — Вернуться в прошлое — это хорошо, — тихо произнес он, глядя на пар над тарелкой. — А что делать с настоящим? — Об этом ты еще успеешь подумать. У тебя целая неделя тишины. Армин вдруг подался вперед, и его взгляд стал тяжелым, профессионально-цепким. Тем самым взглядом, которым он закрывал миллионные сделки. — Эрен, ты ведь понимаешь, что я должен что-то предпринять? — Армин пристально посмотрел ему прямо в глаза. — Не только как твой друг, но и как генеральный директор. То, что произошло, ставит проект под огромный риск. Леви не отличался любезностью, однако, с этой ночи у Армина появился личный мотив ненавидеть Аккермана. Вычищенными до блеска туфлями тот, словно окурок сигареты, безжалостно растоптал достоинство Эрена, нанёс колотую рану в открытую грудь. Руки непроизвольно чуть сильнее сдавили ручку чайной кружки. Он не издал ни звука, но в голове уже прокручивал варианты. Внутри алым пламенем горело желание возмездия. Он мог действовать как директор: в одночасье перетасовать ассистентов — и уже завтра Эрен работал бы с другими актёрами. Мог прижать самого Аккермана и поинтересоваться, как тому удаётся спокойно спать по ночам. Мог придать конфликту официальный ход — вызвать Леви в отдел кадров, подключить HR-службу, сослаться на нарушение протокола… Но среди бравады гневных мыслей истошно кричал голос разума: весь проект зависит от одного актёра. Без него — фильм провалится. Стоило осуществить хоть один из этих замыслов — и Леви, без малейшего труда, порвал бы в клочья их студию, а вместе с ней — и Эрена. Допустить подобное Армин никак не мог. — Ты должен оставить всё как есть, — ответил он твёрдо, обрублено, словно рубил сплеча. Эрен только-только поднес вилку к тарелке, но рука замерла в пространстве. Аппетит, едва проснувшийся под запахи ванили, испарился, оставив во рту привкус золы. Он медленно положил прибор обратно. Металл звякнул о тарелку — звук вышел чересчур громким и фальшивым в этой чистой, солнечной кухне. — Если ты его тронешь, если переведёшь меня, если хоть кому-то скажешь... — Эрен сглотнул, голос дрогнул, но взгляд остался хлёстким. — Это ничего не изменит. Я всё равно буду видеть его каждый день. Каждый раз, когда захожу в студию. Армин открыл рот, чтобы возразить, но воздуха вдруг перестало хватать. — Ты поставишь его под удар. Ты знаешь, как он дорожит своей закрытостью. Если это выплывет наружу... — Эрен качает головой, обрываясь на полуслове, будто боясь произнести приговор вслух. — Никто не должен знать. Он смотрел на него и не верил. Эрен, раздавленный, уничтоженный, выпитый до дна, — всё ещё переживал за него. — Даже после всего ты хочешь его защитить? — спросил Армин тихо. — Да, хочу.  Эрен опустил глаза и звонко ткнул вилкой в тарелку — зубцы вонзились сразу в несколько пышек. Аппетит пропал: ещё недавно такие заманчивые, румяные, они теперь выглядели совершенно безвкусными. День прошёл в какой-то ватной полудрёме. Эрен то просыпался, то снова проваливался в сон на диване, пока Армин колдовал на кухне, гремел посудой и периодически матерился на собственную неловкость. Время близилось к вечеру. К пяти часам улицы погружались во мрак непроглядной ночи. Старые дворовые фонари разливали по земле мутный, желтоватый свет — тёплый, как воспоминание. В их дрожащем сиянии обшарпанный фасад его дома казался почти уютным, а редкие прохожие — расплывчатыми тенями из другой жизни. Эрен прилип к оконному стеклу, вглядываясь в эту тихую романтику. Дыхание оседало на холодной поверхности молочным туманом, и пальцы сами тянулись нарисовать что-то бессмысленное. Армин сидел неподалёку, скрутившись на диване в узловатой позе, и с предельной серьёзностью сажал пшеницу в онлайн-ферме. Эрен покосился на него и невольно усмехнулся: генеральный директор крупнейшей киностудии города, человек, который закрывал многомиллионные сделки, вот уже который час просиживал штаны в дурацкой детской игре, самозабвенно строя загон для курочек. Вдруг дверь прихожей распахнулась. Послышался знакомый шорох куртки. Звук был такой домашний, такой привычный, что он невольно улыбнулся — за время, пока он жил один, Эрен разучился замечать, как много значат эти мелочи. Шорох одежды, едва слышный стук двери, запах чего‑то вкусного с кухни. Микаса остановилась в коридоре. Она подняла голову, и лицо её озарилось мягкой улыбкой - тёплой, как утренний свет, пробивающийся сквозь занавески в воскресное утро, когда можно никуда не спешить. — Эрен, — позвала она просто так, и в её голосе было столько нежности, что у него кольнуло в груди. Ей нравилось произносить его имя. — Привет, — выдохнул он, и это слово вместило в себя всё: и радость, и усталость, и благодарность. Она шагнула к нему и обняла крепко, по‑своему — так, будто пыталась уберечь от всего мира сразу. Эрен вдохнул запах её волос: знакомый с детства, чистый, с примесью цветочного парфюма — того самого, с едва уловимой ноткой жасмина, который она любила ещё со школы. Тут же всплыл образ: Микаса, семилетняя, с бантами в косах, протягивает ему половинку яблока — сочную, хрусткую, сладкую до приторности. — Сегодня у нас по плану кино-вечер — Микаса отстранилась первой. Она запустила руку в пакет и извлекла на свет нечто, отчего у Эрена перехватило дыхание. Старый, пошарпанный временем DVD-проигрыватель. — Помнишь его? — спросила она, и голос дрогнул от прилива воспоминаний. — Ты подарил мне его на день рождения в четвёртом классе. — Обалдеть, он еще живой, — задыхаясь от восторга сказал Эрен, протягивая руки к вещице. Веки сомкнулись, всего на секунду, и перед глазами вспыхнуло: они бегут из школы наперегонки, портфели молотят по спинам. Запах пластиковых коробок с дисками — тогда он казался вкусным, особенным. Шипение старого телевизора, который грелся и пах пылью. Они сидят на полу, поджав ноги, и смотрят мультики, пока мама не крикнет, что уже поздно. Микаса рядом. Армин рядом. Весь мир — вот он, в этой комнате. — Ещё я взяла диски с любыми фильмами и мультиками, — голос Микасы выдернул его из прошлого, но Эрен не хотел выныривать полностью. Он хотел остаться там, где было тепло и просто. Где не было ни страхов, ни сомнений, только смех и обещание: завтра будет так же хорошо. — Будет смешно, если мы не сможем его подключить, — рассмеялся он, и смех получился настоящим. Живым. Он шагнул вперёд и подхватил проигрыватель из её рук. Тяжёлый. Родной. Пластик под пальцами хранил тепло и время — словно впитал в себя все их разговоры и мечты.     Вышел Армин со своей неизменной улыбкой — чуть застенчивой, тёплой, как старый плед, который они накидывали на плечи, когда вечерами становилось прохладно. — Я кое-что взял на вечер, — сказал он, выгружая на стол несколько пачек чипсов, сладости и термоядерные газировки, от которых щиплет глаза и нос.  Эрен ласково улыбнулся, как ребенок — легко и доверчиво. Они возились с проводами минут двадцать. Армин, как всегда, оказался умнее всех и разобрался с подключением быстрее, чем Эрен успел признаться, что уже забыл, с какой стороны у этого ящика вообще включается питание. Микаса сидела на полу, поджав ноги, и командовала — «нет, тот провод левее», «сломаешь, отдай Армину». Она дразнилась, и это было так редко, так ценно, что Эрен, с упованием ловил каждое её слово. — О, Питер Пен, может его? — Эрен выудил из стопки дисков потрёпанную коробку, на которой уже почти стёрлось название. — Он не работает, ты на Новый год залил его колой, — фыркнул Армин, но в голосе не было упрёка — только снисходительная насмешка, какая бывает между теми, кто знает друг друга слишком хорошо. Эрен состроил обиженное лицо и отложил коробку в сторону.  — Алиса в стране чудес, — воскликнула Микаса, трепетно прижимая любимый мультик к груди.  Никто не смог устоять перед этим взглядом, перед этим детским восторгом, и диск отправился в плеер. Телевизор ожил. На экране поплыли знакомые до боли кадры, сопровождаемые той самой мелодией, от которой у Эрена всегда ёкало сердце. — О боже, только не это, — простонал Армин, закрывая лицо руками. — Мы же смотрели эту дурацкую историю раз сто! — Ну и что? Потерпишь, — отрезала Микаса и бросила в него подушку, которая, конечно же, попала точно в цель. Эрен засмеялся. Громко, свободно. Он плюхнулся на пол рядом с ними — Микаса тут же придвинулась ближе, положила голову ему на плечо, а Армин устроился с другой стороны, накрыв всех троих пледом. В голове мелькнуло что-то чужое — запах виски, хриплый голос, губы. Но он поймал эту мысль, посмотрел на неё со стороны и отпустил. Она уплыла, как облако, растаяла в тёплом свете старого телевизора. Здесь можно было просто сидеть и смотреть дурацкий мультик, который они видели сто раз. И быть счастливым. Микаса чуть крепче прижалась к плечу. На экране герои пели дурацкую песню. Пахло газировкой, пластиком и уютом. Эрен закрыл глаза на секунду — просто чтобы запомнить этот момент. Настоящий.