Время волков

Мстительный призрак Джон II​

      Из-за густой дымки ледяного тумана — воздушной россыпи кристаллов наледи, сверкающих на солнце — взору всадников открылась чернеющая цитадель Твердыни Ночи.       Блеснув, луч солнца заслепил лорду-командующему взгляд и отдался свербением у него в висках. Джон Сноу поморщился и пришпорил коня. Даже буря лучше, чем это, мрачнел он в мыслях. Мороз, и мрак, и ураган — мне по душе. Его глаза сторонились света. С момента пробуждения огонь лампад казался Джону ярче, нежели прежде. Открытое пламя было и того хуже: факела и костры неуемно разгорались и бросались на него, словно норовили забрать с собой. Щекот жара на коже приносил воспоминания о погребальном кострище — а с ними весь ужас тех мгновений.       Джон попытался согнуть пальцы. Черная перчатка едва пошевелилась. Весь путь от Черного Замка, оставшийся позади, руку пришлось держать под неестественным углом — лишь бы узды не упали, — и суставы на плече налились тупой болью.       Лорд-командующий поднял взгляд на свою Стену. Ледяная глыба вздымалась высоко в незримые просторы туманной пелены — но он хорошо знал, до чего величественными она обладала размерами. И снова к Джону возвращались размытые воспоминания о том, чего он не мог помнить; и с ними — чувство дикого, волчьего страха перед зачарованной стеной льда; темный отблеск того вещего сна; того кошмара наяву.       По спине пробежал привычный холодок.       Приблизившись, древние стены Твердыни Ночи стали нависать над всадниками, как сам лед. Спутники поднимали головы и видели, как тех поглощает зимняя завеса. Сверкающий туман сковал весь мир.       Так близко, подумал Джон. Предатели у меня на ладони, и никто на Стене не пожелает узнать, что случится, повези им выскользнуть у меня сквозь пальцы!       — Скорее! — бросил Джон, надорвав хриплые связки, и его ноги с ненавистью ударили по крупу лошадь.       Лорд-командующий позволил себе обернуться. Он не сомневался ни в своих черных братьях, ни одичалых, что с Тормундом, ни даже в Красной Женщине. Более всего Джон опасался, что от остального конвоя отстанут жена и дочь Станниса. К их же благу опасение не оправдалось: королева Селиса поджала губы и нахмурила брови, но повиновалась, и белоснежная лошадь понесла их с Ширен в такт со всем конвоем. Даже мня себя королевой, она не смеет мне перечить, отметил Джон с одобрением. От них с принцессой беды ждать не приходится. В их глазах отпечатался один страх.       Селиса отправилась в Твердыню Ночи еще несколькими днями ранее, пока Джон оправлялся от ран и свыкался с ожогами. Королева последовала за отрядом черных братьев под руководством Эдда, которых Джон послал восстановить в Твердыне порядок, и могла возомнить себя владычицей крепости, вольной впускать или запирать ворота перед кем ей заблагорассудиться. Напоминанием против этого послужил приказ лорда-командующего: Селисе предписывалось встретить Джона вне замковых стен, и только тогда получить от Мелисандры дочь. Пускай не любовь, но смирение ее обеспечено.       Джон понял, что Красная Женщина приближается к нему, когда его спину обжег ее липкий жар. Никогда прежде Джон не был так чувствителен к боли, — но у его нового облика имелись свои преимущества. Не оборачиваясь, он произнес:       — Покажись, жрица.       Мелисандра поровняла их коней. Пульсирующий рубин у нее на шее — одна из немногих вещей, что не стали хуже после пробуждения Джона. Он не светился и не причинял боли. Кровь, переливающаяся в нем, лишь завораживала своей красотой.       — Позволь мне предать изменников огню, — предложила жрица.       Джон с трудом прочистил горло. Глубоко внутри неустанно жгла слизь.       — Их трупы следует сжечь, — согласился он, — но сперва они лишатся головы. — И ощупал волчий эфес Длинного Когтя неуклюжими пальцами.       — Врагу это место неподвластно, — заверила Мелисандра. — Замок под защитой.       Оставляя следы на глубоких сугробах, лошади добрались до мрачного замка, проскакали через врата и остались с конюшими во дворе, когда их всадники спешились. Ожоги Джона заново возожглись, стоило ему слезть с коня; шрамы на груди прострелило острой болью, когда дублет отклеился от залипших кровью ран. Клидас пришел бы в ужас. Перед выездом из Черного Замка Джон снял все мейстеровы повязки: не в них ему вершить месть. Сомнения иссякли: смерть безжалостна.       Скорбный Эдд, стоявший в ряду с другими братьями, вышел навстречу Джону:       — Они схвачены, лорд-командующий. — Стюард постоял в нерешительности, но ледяной взгляд Джона опустил его на одно колено. Неловкий ответный взгляд, брошенный незаметно снизу-вверх, полнился того устрашенного трепета, с каким трудно было не свыкнуться — казалось, за последние дни только эти чувства Джон и встречал в чужих глазах.       — Мы разместили их в камерах, — пробормотал Эдд, смущенный повисшим между ними молчанием, — все согласно твоему приказу.       — Ты сам… — прохрипел Джон.       Эдд выдохнул с облегчением, и белесое облако выплыло у него изо рта.       — Командовать малым отрядом мне подходит больше, чем всем Дозором, — сказал он и слабо улыбнулся. — Я спал как младенец — словно впервые, после тех-то бессонных ночей… а ведь бывали в моей молодости целые сутки, когда…       Превозмогая боль, Джон приподнял руку, и Эдд умолк. Значит, оставляю за тобой Твердыню Ночи, хотел сказать Джон, но, пожалуй, Эдду можно было поручить и бóльшую роль.       Как всегда, он надеялся, что это быстро пройдет; однако со временем агония по обыкновению снедала его только сильнее.       — Исконные покои лорда-командующего, — потребовал Джон.       Твердыня Ночи была старым и холодным замком. Строители привели в порядок несколько стен и одну из башен — простую округлую пристройку из черного кирпича, — но девять десятых крепости так и лежали в руинах. Вот он, Харренхолл из сказок Нэн. Обрушенные башни, чьи пики давно рухнули в снега, вздымались почти на четверть высоты Стены; дырявый донжон, охватывающий двор и нависающий над людьми со всех сторон, заставлял ощутить себя мышкой в великом чертоге. Древесная поросль заполонила собой каждый уголок, помимо двора, который кое-как очистили от своевольного леса. Стены чернели под белизной их снежной короны. Эти развалины внушали отчаяние.       И все же Джон рад был здесь оказаться. Эмрик, то и дело оглядываясь на лорда-командующего не без страха, провел его по стылым коридорам. Их сапоги стучали по холодному, древнему камню. Меж потрескавшимися кирпичами свистели морозные ветра. Новобранец весь продрог.       Джон отослал Эмрика, увидев дверь в конце тусклого коридора. Тяжелое черное дерево непросто было сдвинуть с места, зато затворилась дверь легко и с приятным стуком. Только оказавшись в одиночестве, Джон позволил себе прикрыть глаза; вдыхая за троих, он свалился в потрепанное кресло, содрогнулся всем телом, каждой косточкой и мышцей, и смахнул несколько слез.       Хотя солнце оставалось высоко, Джона валило с ног от усталости. Я болен, думал он, болен и искалечен, а что еще хуже — мертв. Джон размеренно выдохнул. Он старался не думать о таком, что простому человеку невозможно объять мыслью; о таком, что сулило только больше боли и лишений. Легче… спать.       Наступило лето. Винтерфелл купался в лучах солнца, лошади топтали зеленую, с блестящей росой, траву, слуги возились во дворах и коридорах, украшая замок к празднеству. Ах, благодать! Джон был с кучерявым Роббом — они стреляли из лука, а Бран лазал вверх по стене и наблюдал одним глазом. «Чур в меня не стрелять!» — смеялся брат, карабкаясь все выше. «Ты еще пожалеешь, что я не попал в тебя, когда обо всем узнает мама», — отвечал Робб нарочито грозным голосом, но Джону заговорщически ухмыльнулся, как в детстве, когда они были не выше Брана. Джон взял из колчана стрелу. Натянул тетиву. Отпустил. «В яблочко!» — Робб хлопнул его по плечу.       Подошла Игритт. Она была в синем шелке, рыжие волосы струились по открытой спине, гладкая, — как и у него, — здоровая кожа обрела легкий загар. Джон поцеловал ее мягкие губы. А потом увидел — на руках она держит младенца. Игритт убаюкивает нашу дочку.       Робб улыбнулся с теплотой: «Моя очередь». Брат прищурился — солнце слепило ему глаза, — натянул лук и долго целился, но когда выстрелил, стрела устремилась напрямик в мишень и угодила ей в самую середину — сбив на землю стрелу Джона. «Ого!» — воскликнули они в один голос, а Бран спрыгнул на землю и побежал: «Отец должен это увидеть!»       Отец! Джон почувствовал укол тревоги. Отец, отец… лорд Старк… Он понимал: что-то не так, но никак не мог сообразить что. А когда осознал, было уже слишком поздно. Нет, нет! Сон улетучился, растаял, как снег по весне, и на кресле в Твердыне Ночи вновь проснулся лорд-командующий Ночного Дозора. Не хочу, нет, нет… Джона никогда прежде не снедала столь беспредельная тоска. Не хочу быть здесь.       Он вытянул ноги и откинул голову выше на спинку кресла. Что за странный сон, выдохнул Джон. Не волчий, не видение, не кошмар. Я не могу вспомнить, когда в последний раз видел сон и не понимал, что сплю. Был в Винтерфелле и не становился его лордом-призраком. Видел Игритт и не… не губил ее. Обыкновенный сон… то, что однажды было действительностью. Моей жизнью. Он так соскучился по братьям. По дому. Это хуже любого кошмара. Мальчик заплакал. Ничего уже не вернуть.       Уснул он нескоро.       Смеркалось. Джон взмок, раскрыл глаза и резко встал со стула. Подробностей сна он не помнил — но на языке остался привкус крови, а значит, волчьи видения повторились. Тут же со двора послышался вой Призрака.       Дальше — тишина. Весь замок погрузился в дремоту. Джон подошел к зеркалу и стал раздеваться. Он не спешил: каждое движение сулило муки. Они изуродовали меня, кипел он. Я сделал для Дозора все, что мог — и вот чем братья мне отплатили. В отражении на него смотрел самый настоящий упырь.       Желтовато-белесая, точно прокисшее молоко, кожа туго обтягивала выпирающие кости. Волосы, некогда красивые каштановые локоны, стали сухими и седыми. Стоило Джону склонить их на свет, как цвет волос начинал напоминать серебро. Глаза налились кровью: если белые склеры лишь слегка порозовели, то роговицы вокруг зрачков стали красными, как у Призрака. Брови превратились в бледную шелуху. Губы потрескались. Поверх глаз, на щеках и на лбу, открылись старые раны: шрамы, нанесенные Джону когтями Орелла. Левое плечо, колени, икры и почти всю спину покрывали зловещие ожоги. Там кожа краснела, а на левом плече обуглилась, так что ее почерневшие остатки Клидасу пришлось отодрать. Пить маковое молоко Джон отказался — он видел, что эта отварь делает с разумом. Глубже всего зияли шрамы на животе, до того длинные и широкие, что казалось, будто Джона растерзал громадный сумеречный кот. Дотрагиваясь до груди бледными, потрескавшимися пальцами, Джон благодарил тех богов, что вернули ему жизнь, за то, что первые — худшие — сутки он провел почти не приходя в себя.       Его новая жизнь казалась подобной лампаде: облеченное в стекло, пламя Джона давало меньше света, зато горело стойко, и никакому порыву ветра не удалось бы затушить этот огонь, как вялый огонек свечи, — а брось лампаду из рук, и она разожжет пожар.       Стянуть одежду стало каким-никаким облегчением. Раны поумерили боль, как только Джон освободился от одежды. Так, нагим, он опустился на кровать. Вместе с ветром в покои проникал холодный до дрожи воздух, и голая белая кожа вскоре покрылась мурашками. Джон отбрасывал в сторону дикие мысли, оставшиеся отголосками сознания Призрака. Правой рукой он нашел свой плащ у кровати. В кармане его пальцы нащупали флакон снотворного зелья Мелисандры. Лорд-командующий отпил жгучую смесь до дна, полежал, несколько минут слушая лишь собственное прерывистое дыхание, а потом мало-помалу покинул свою боль и погрузился в глубокое, бессонное забытье.       Что-то не так, понял он сходу. За окном блистала звездная ночь, лунный свет серебрил покои лорда-командующего. Ему в дверь упорно стучали, так что дерево непременно проломилось бы, не будь оно таким тяжелым.       — Да, — произнес Джон, ощутив иссушение в горле, и повторил, когда стук продолжился: — Да!       Лорд-командующий сел на кровать.       Снова Эмрик. Войдя, новобранец было растерялся, но тут же перевел взгляд в потолок и стал докладывать:       — Кое-что произошло вчера. — Он прочистил горло. — Эдд говорит, это важно.       Джону не нравилось, когда с ним возились, как со стариком, и он молча отослал Эмрика прочь, еще прежде чем тот решил приблизиться.       Когда лорд-командующий достиг столовой без стола — крупнейшего на это время чертога Твердыни, — в зале уже собралась толпа. Помимо каскада черных плащей, присутствовали Мелисандра, Тормунд и Селиса Флорент. Эдд пилил королеву взглядом исподлобья.       Джон оглядел чертог, как бы вопрошая: «кто начнет?»       Первым слово взяла Селиса:       — Все, что я делала, было на благо моему мужу — вашему королю!       Ждать беды не приходится? мрачно усмехнулся он про себя. Нет: ее величество не перестанет меня удивлять.       — Это касается тебя напрямую, Джон. — Эдд с опаской посмотрел на лорда-командующего. — Но… ничего уже не исправить.       Джон встал перед Селисой — так близко, что улавливал душистую благовонию у нее в волосах. Вдалеке завыл Призрак. Из глубин сознания сорвалась жажда крови, старый Голод: мяса, рычало что-то изнутри. Мяса!       Прочь из моей головы, напрягся Джон — и понадеялся, что никто не заметил его слабости. В первую голову Селиса Флорент.       — Я не стану оправдываться, — сказала она, высоко подняв на него глаза.       — Я хочу услышать оба рассказа, ваше величество, — отвечал Джон бесстрастно.       Королева колебалась.       Леди Мелисандра обняла Селису за плечи и прошептала что-то королеве на ухо — так тихо, что даже Джон не разобрал слов.       — Что ж, — дернула подбородком королева. — Один из рыцарей короля скакал на восток вдоль Стены и остановился вчера здесь, в Твердыне Ночи. Он не ожидал встретить в замке людей, но я как раз пересекала двор по пути в свои комнаты… и послала его дальше.       — Погнала вон да поскорее, пока его не заметили мои люди! — встрял Эдд. — Притом присоветовала объехать стороной Черный Замок. Если бы не Кодд, а ему случилось выглянуть из бойницы в последний момент, мы и до сих пор…       Джон призвал к тишине болезненным жестом.       — Кодд?       — Вон, из новобранцев.       Кодд вышел вперед:       — Я, лорд-командующий.       — Эти дела безотлагательны; они не терпят суток. — Джон холодно глянул на Эдда. — И ими занимаюсь я.       Стюард потупился:       — Знаю, прости. Прежде чем расспрашивать ее, — и он кивнул на королеву, — я должен был сказать тебе.       — Должен был.       — Этого не повторится.       Ты прав, но не по тем причинам, по каким сам думаешь.       — Ваше величество, — сказал Джон вслух.       Селиса поджала губы:       — Я все сказала.       — Если позволишь, — вновь попробовал Эдд и дождался от лорда-командующего кивка. — Все, кроме главного! На гербе у того рыцаря кружились разноцветные спирали, а имя его — сир Джастин Масси. Он скакал не один. Сейчас они, должно быть, уже в Восточном Дозоре, садятся на корабль или даже отплывают…       — Со спутником? — Джон впервые проявил к делу интерес.       — Спутницей… твоей сестрой.       Неплохо.       — Арья спаслась?       — Хвала богам, — широко улыбнулся Эдд, — так и есть. Человек Станниса отвезет ее в Эссос.       Эссос… Как далеко — от меня, от войны, от врагов. От меня… Джон задумался. Пожалуй, это и к лучшему. Как ни больно было в этом признаваться, он знал: Арье безопаснее подальше от него. Единственная мысль, которая приводила Джона в ужас — это что Арья увидит его таким, каким он стал. Боги, или бог… прошу об одном: лишь бы мы с ней никогда не виделись.       — Ладно, — сказал Джон, постоял отрешенно и ушел.       — Благодари короля, — сказала вслед ему Мелисандра, и каждый понял слова жрицы по-своему.       Мяса…       По пути Джона окликнул Тормунд Великанья Смерть:       — Надо поговорить, вороненок, — улыбнулся одичалый, и Джон распознал в его глазах вовсе не страх или трепет, а… что это? Сожаление?       Джон отвел могучего вождя в сторону. Тормунд попал под тусклый свет, и его седая борода потемнела, а глаза смотрели, не моргая, изо мрака.       — Сразу скажу, парень: по поводу Торегга…       — Мне хватает ума не спрашивать, — остановил его Джон. — Все это дело рук Вель, а ей я доверяю.       Бородач кивнул.       — Красная ведьма, — проговорил он негромко, и теперь-то лорд-командующий расслышал в голосе одичалого трепет. Но он боится ее, не меня. Многие ли возлагают вину — или заслугу — на Мелисандру? — Я говорил с ней, пока тебя не было с нами, и вот, в чем меня заверила эта Мелисандра: Манс не погиб, но ушел в Винтерфелл. Не сомневаюсь, ты об этом знаешь. Но тогда же она убедила меня, что Манс умер там, на юге, а теперь так говорит о нем, короле, будто он жив и здравствует! Так что из этого — правда? — И, помолчав: — Как можно ей доверять?       Когда безмолвие стало сгущаться, Джон безучастно пожал плечами:       — Я покажу, если пойдешь следом.       Джон распростер письмо из Винтерфелла на тяжелом дубовом столе в своих покоях; струя лунного свечения посеребрила мертвый пергамент. Мазок розового воска давно затвердел.       — Я был слеп. Это письмо предназначено не одному «бастарду».       Палец Джона пробежал по первым строкам: «Твой лжекороль мертв, бастард. Его войско разбито после семи дней сражения.       Его волшебный меч перешел ко мне. Скажи это его красной шлюхе.       Головы его друзей украсили стены Винтерфелла. Приезжай, бастард, и посмотри сам».       — Вступление обращено к Мелисандре и ее людям. Должно быть, это знак или какой-то пароль…       Серый, потрескавшийся ноготь лорда-командующего пропустил часть и опустился к концу письма: «Вместе с моей женой ты пришлешь мне лжекоролеву, ее дочку, красную ведьму и принцессу одичалых. А еще маленького одичалого принца и моего Вонючку. Сделаешь это – не трону ни тебя, ни твоих ворон. Не сделаешь – съем твое бастардово сердце.       Рамси Болтон, законный лорд Винтерфелла».       — Вот оно, послание мне лично. Либо Дозор, либо Арья. Тому, кто составлял это письмо, не занимать хитрости: он — или она — понимали, как принудить Джона Сноу нарушить клятву. Как столкнуть его с Болтонами.       Тормунд понимающе мотнул головой.       Джон вернулся к пропущенной середине: «Твой лжекороль лгал – лжешь и ты. Объявив всему миру, что сжег Короля за Стеной, ты послал его в Винтерфелл, чтобы украсть у меня жену. Когда вернешь ее мне, сможешь его забрать. Я выставил Манса-Разбойника в клетке напоказ всему Северу. Для тепла ему сшили плащ из шкур шести баб, которые были с ним».       — А вот, мой друг, чем они вознамерились раззадорить тебя.       Внезапно одичалый рассмеялся:       — Эти слова часами валялись у нас перед глазами! Выходит, я был прав?       Джон тоже слабо улыбнулся.       — Согласен, едва ли это писал Рамси. Слишком удобно. Манс или, может, сам Станнис… О, их план удался. Если бы не предатели среди дозорных, — или, как пишут здесь, ворон, — мы помчались бы в Винтерфелл сломя голову.       — Выходит, все письмо выдумка целиком? — Тормунд почесал бороду. — Он жив?       — Кто знает.       Джон свернул письмо. Нависая над столом, лорд-командующий Ночного Дозора и вождь одичалых погрузились в раздумья.       Мяса, взывал Голод. Мяса!       — Ты помнишь, что я сделал, впервые прочитав это письмо. — Джон оглядел Тормунда. — А я помню, как громко ты и твои люди меня поддержали. И никогда не забуду.       Мяса-мяса-мяса, звенело внутри эхо. «Съем твое бастардово сердце!» Мяса, его плоти. Джон сжал кулаки.       — Скажу тебе вот что: я не отступлюсь. Я нарушил клятвы и отдал жизнь ради этого. Я закончу начатое.       Тормунд сощурился:       — Но сестренка спаслась! Манс сдержал свое слово.       — Я делаю это не ради Станниса и даже не ради Арьи. — Джон ощутил, как остатки крови внутри его трупа заледенели. — Я обязан призвать Болтонов к ответу. — И прошептал: — Они убили моего брата.       Север помнит.       — Я помню.       Смирившись, Тормунд испустил тяжелый вздох:       — Ради моего народа, — сказал он, — я должен сказать «нет». Но ты тот, кто нас спас, и в этом, — продолжал одичалый, — Тормунд Великанья Смерть не имеет права тебе отказать. Мы пойдем за тобой.       Все мы еще отведаем мяса.       Бурля от ярости, Джон выписывал букву за буквой одревесневшими пальцами:       «Болтон, готовься молить о смерти. Ты истязал мою сестру. Твой отец — предатель, вонзивший нож в своего короля. Все знают, какое горе ты учинил дому Старк и их вассалам. Я знаю, что стало с женой моего отца. Я помню.       Болтоны за все ответят. Отныне ваш род проклят. Придет час, и ты пожалеешь об Арье, о леди Кейтилин и всего пуще о Роббе. Орды дикарей из-за Стены покорились мне. Север Болтонов погибнет. Я сравняю с землей Дредфорт и заново развалю Винтерфелл, но вкушу твоей гнилой плоти.       Бастард».       Уступив Голоду шаг, остановиться было нельзя — только перейти на бег. Еще, еще, думал Джон. Не только Болтоны наслали на себя мое возмездие.       Сделав все распоряжения, лорд-командующий вышел во двор замка. Из ледяных камер достали изменников: Вик-Строгаль, Лью-Левша, Джейс, Альф из Грязей, Эррон и первый стюард Дозора, Боуэн Марш. Раздетые, побитые и продрогшие до косточек, они лежали на правом боку, связанные вшестером тугой веревкой. Давно пора покончить с этим отродьем. Джон ощутил бы отвращение, не свыкнись он с этим чувством, живя в своем изуродованном теле.       С неба опадали молодые снежинки. Твердыня Ночи впервые показалась ему забитой. Помимо сотен земляных палаток вне стен крепости, одичалые Тормунда выстроили десятки жилищ прямо здесь, запрудив белые просторы меж черных руин. Все они, а также тенны Сигорна, свита Станниса и три дюжины черных братьев сомкнули ряды вокруг Джона и его убийц. Пятеро из шести изменников коченели на грани потери сознания, но светловолосый Эррон, близнец Эмрика, привязанный первым с краю, шарил глазами по двору, и выпячил вперед грудь, и болезненно шевелил разбитыми губами:       — Они заставили меня, клянусь, — хныкал новобранец. — Марш! Он грозил поломать мне жизнь, отправить меня к Иным. Меня и Эмрика! Я раскаиваюсь…       Джон вздохнул в нетерпении.       — Я ничего не знал! — Эррон пытался кричать, но изо рта предателя выходили только белая дымка да тонкий голосок. Увидев, что лорд-командующий не склоняется к милосердию, новобранец судорожно задергался. — Я виноват, виноват! Марш рассказывал мне свои планы! Я все скажу! Они хотели уйти еще дальше…       Длинный Коготь вышел из ножен с медленным звоном.       — Эмри-и-и-и-ик! Это не правосудие!       — Нет, — сказал Джон и поднял меч. — Это моя месть.       Валирийская сталь блеснула лучом восходящего солнца, и шесть голов, какая куда, скатились вниз с деревянного помоста. Струи крови обагрили свежий снег. Снежинки осыпаются, сказал себе Джон, и покроют алое еще до захода солнца.       Нет. Он стянул плащ брата Ночного Дозора, преодолевая жгучие щелчки боли, взмахнул им — и укрыл кровь черным мехом.       Когда Сигорн махнул одному из своих людей, Джон без слов принял из рук одичалого толстый плащ — то была мантия белого с каплями синевы меха сумеречного кота.       Джон подошел к Скорбному Эдду.       — До выборов ты будешь зваться «руководитель», как прежде, а после — девятьсот девяносто девятым лордом-командующим Ночного Дозора. — Прощальные слова он произнес тише: — Эта работа изнурит тебя, но она — твой долг. В этом Мелисандра права. — Джон бросил взгляд на жрицу, чьи алые одежды развевал свежий утренний ветер. — Она считает меня темным созданием, чьим-то порождением, опасностью. Но ты должен прислушиваться к ее совету. Я этого не делал — и эта ошибка стоила мне жизни.       Эдд не был удивлен, но, казалось, не мог поверить, что это происходит наяву:       — Дозор нуждается в тебе.       — Я уже отдал за него жизнь.       И Джон Сноу, не мертвец, не дозорный, не Старк, а лишь мстительный призрак, повел одичалых на юг. Слишком долго зима уводила меня от возмездия.       Под копытами у лошадей трещал талый лед.