Просто дай мне руку...

— Что ты увидел? — прошептала Меларка, глядя в глубокие, наполнившиеся слезами карие глаза. — Что-то очень плохое? Он не ответил — лишь невольно зажмурился от переполняющих душу чувств. Две тяжёлые слезы потекли по щекам. Одиночество… Почти такое же адское, безнадёжное, беспросветное, как в Пустоте перед воплощением в другом мире. Тоска по Дому, рвущая на части разум и сердце. Тоска по всему тому, что Меларка больше всего на свете любила делать, но не могла из-за тяжёлой болезни. Боль утраты, — боль страшная, беспредельная… И всё это умещалось в воспоминаниях одного человека. В ставших уже родными для него серо-зелёных глазах. — Не надо так… Тёплые, тоненькие девичьи пальцы бережно смахнули с его лица горькие слезинки. Погладили по щекам, прогоняя боль, успокаивая душу. — Там… — с трудом заговорил он. — Там столько всего… Ты столько мучилась… Я не могу рассказать. Зачем тебе вспоминать… Всё это осталось позади. И не вернётся больше… Я лишь могу сказать… У тебя был отец. Ты звала его Белым Рыцарем… — Белый Рыцарь… — медленно-медленно повторила Меларка. И надолго закрыла глаза… — Я его вспомнила… — тихонько проговорила она несколько минут спустя. — Он был добрый… Он пел мне песни… У него были такие глаза… Такие… необыкновенные… Ты на него похож. Наверное, поэтому я тебя люблю… Но мне кажется… не только поэтому. В том мире ты… должно быть, помогал мне. Как — не помню. Но… очень сильно. А теперь ты помог мне вспомнить… Я хочу сделать для тебя что-то в ответ. Если только могу… — Попробуй прочесть мои воспоминания, — ласково провёл Зеленский ладонью по распущенным девичьим волосам. — Я больше всего на свете хочу узнать… Вот так, как ты узнала о своём отце. Но он уже ушёл из того мира. А у меня там остались те, кого я люблю. Но как их зовут — не помню… Поможешь мне? — Постараюсь, — очень серьёзно кивнула Меларка, снова погладив его с неизъяснимой, трепетной нежностью по щекам. — Только не закрывай глаза… Мне нужно время… Ну же, покажитесь мне… Вот они! Их трое… Женщина, девушка и мальчик! — Как их зовут? — дрогнувшим голосом проговорил Зеленский, стараясь реже моргать, чтобы не мешать Меларке. — Тише… — прошептала она. — Чш-ш… Елена! Саша… и Кирилл! Это твоя жена, дочка и сын… Они живы в том мире… Но сильно тоскуют по тебе… Ох… — Что такое? — встревоженно спросил он. — Сильно устала? — Да… — поникла головой Меларка. Зеленский, не говоря ни слова, обеими руками обнял сидящую рядом на траве девушку. И она, совсем обмякнув, доверчиво положила голову ему на плечо. — Елена… — шёпотом, полным счастья и боли, проговорил он. — Лена… Моя Лена… Саша… Моя дочка… Родная моя… Кирилл… Мой хороший… Как же мне вас не хватает… — Помнишь сказку про детей, астероиды и Дорогу*? — неожиданно отстранившись, заглянула ему в глаза Меларка. — Конечно, — кивнул Зеленский. — Ты же недавно вспоминала. И рассказывала мне… Погоди! Так ты думаешь… — Да, — одними губами прошептала она. — Если очень хочешь вернуться — вернёшься. Надо только идти по Дороге, пока не износишь сандалии. Сандалии, которые дал ему в одном селении древний старик с весёлыми, молодыми глазами, были крепкие. Не скоро износятся… Но когда-то должны. И тогда… — Меня в том мире ничего не держит, — низким, полным боли голосом произнесла Меларка. — Папы уже нет… Никого, ничего нет… Значит, у нас с тобой одна Дорога лишь до поры до времени… Я не смогу оставить эту Сказку. Тот мир всегда отталкивал меня. Как здесь отталкивают все людские обители… Это всё, что я помню про ту жизнь. Ту, которая не вернётся… Мне больно… — Мне тоже… — снова крепко прижал её к себе Зеленский. — От одной мысли, что мы с тобой навсегда расстанемся… Но не будем горевать раньше времени. Лучше радоваться Дороге. Идти, не считая дни… Сандалии крепкие, Меларка. Девочка моя родная… А пока они износятся… может, случится что-нибудь такое… чудесное. Здесь же Сказка… — Наша с тобой Сказка… — срывающимся шёпотом отозвалась она, уткнувшись носом в его шею. — Я тебя отпущу, когда придёт срок. Не буду просить остаться… Только… пообещай мне кое-что. Пообещай до того, как попрошу… Хорошо? — Хорошо, — тихо, но твёрдо ответил он, прижавшись губами к мягким спутанным волосам девушки-ребёнка. — Обещаю тебе. — Я хочу, — отстранившись, подняла на него Меларка заплаканные, наполненные болью глаза, — чтобы всякий день, который будет ещё у нас с тобой здесь, в Сказке, заканчивался так, как сейчас. Хочу, чтобы мы с тобой вот так сидели… Чтобы ты обнимал меня крепко-крепко… и мы разговаривали о чём-то хорошем. О чём-то важном… В том мире меня мучила страшная тоска по теплу кого-то родного. Это одно из того немногого, что я помню… Мне некого было обнимать. Не с кем разговаривать про Сказки. Про Чудеса… Не с кем было мечтать, выдумывать что-то хорошее… Пусть хоть здесь это всё сбудется. Пусть хоть ненадолго… — Это будет не тяжело… — тихонько вздохнул он. — Как ты попросила — так и будет. Когда я вспомнил моих родных людей… — Что? — ещё тише спросила Меларка, заглядывая ему в глаза. — Я… вспомнил, что у меня не было времени. Времени, которое я проводил бы рядом с ними… вот так. Просто обнимая их. Мечтая о чём-то… Если я вернусь… дай Боже, постараюсь это наверстать. А пока — вот он я, с тобой, моя маленькая… Спать хочешь? — Да. Устала я, мой родной… Как хорошо, что это не зря… Что я помогла тебе вспомнить их… — Спи… Ни о чём плохом не думай. Вспоминай папины песни… Рассвет скоро. А завтра будет Солнце. А потом — новая сказочная ночь… И ты будешь петь для нас с Ирмой… Пойдём к ней… Он отнёс обессиленную Меларку на руках туда, где чутко дремала, поводя большущими чёрными ушами, огромная, мохнатая, добрая Ирма. Она обняла девушку — как всегда, не просыпаясь — ласковыми передними лапами. Зеленский же положил голову на тёплый кошачий бок, который мягко, убаюкивающе поднимался и опускался, поднимался и опускался… В следующий миг он уже крепко, безмятежно спал — как и Меларка. Ну, а о кошке и говорить нечего.

* * *

Дней они и впрямь не считали. Сказочных дней и ночей, которые, казалось, вот так и будут бесконечно сменять друг друга. И они, Зеленский и Меларка, будут всегда путешествовать по Дороге. Радоваться еде, которую он добывал в селениях, веселя взрослых и детей. Радоваться жаркому солнцу и летним дождям, после которых в небе рождалась радуга — огромная, чудесная, сверкающая тысячами неповторимых оттенков. Радоваться каждому приходу ночи… Как и рассказывала ему Меларка, созвездия в небе над Дорогой всегда были разные. Не было двух одинаковых ночей. Не пело дитя Сказки одинаковых мелодий… С каждым днём Зеленский вспоминал — уже сам, без помощи Меларки — всё больше и больше из своей прежней жизни. Он вспомнил своих родителей. Имена друзей, вместе с которыми выходил на сцену, чтобы дарить смех и радость многим-многим людям. Тяжкий груз, который навалился на него несколько лет спустя. Все ужасы войны, которые он видел. Все свои усилия, направленные лишь на одно: прекратить этот ад. Спасти тех, кто ещё жив. Сделать всё, чтобы они не стали жертвами тварей без души, которым убить или до смерти замучить беззащитного человека — будь то взрослый или ребёнок — ничего не стоит. Но даже эти тяжкие воспоминания не могли ничего сделать ему. Ибо всякий раз, когда наступала ночь, поднималась с мягкой, напоённой благодатным летним теплом травы сказочная чёрная кошка с хитрыми жёлтыми глазищами, чуткими ушами и длинным хвостом. Поднималась, чтобы вывести на Дорогу двоих путников, затерянных волею Высших Сил в непостижимом сказочном — но бесконечно настоящем — мире. Дорога всегда была достаточно широкой, чтобы они все шли рядом: Меларка — почти вплотную к Ирме, а Зеленский — чуть поодаль от Меларки. И всякий раз, когда девушка-ребёнок брала первую ноту, сердце его невольно замирало. Знал он уже: сейчас её пение будет исцелять его душу. Делать бесцветными, призрачными воспоминания тяжкие. И приближать, оживлять воспоминания светлые… В том мире, где прошли сорок с лишним лет его жизни, он никогда не слышал такого пения. Потому что, думалось ему, человеческий голос там просто не может так звучать. Не поёт полнозвучно птица, запертая в опостылевшую клетку. Но стоит лишь выпустить её на волю… Голос Меларки, пожалуй, больше всего напоминал пламя. Пламя, которое могло уменьшаться до размеров одной-единственной, еле заметной искорки, трепещущей сиянием столь нежным, что хотелось оградить его руками от дуновения малейшего ветерка. Но далеко не всегда голос этот был вот таким — тоненьким, ласковым, как у ребёнка. Могла искорка и разгораться, становясь постепенно всё сильнее, сильнее… И тогда верхние ноты — немыслимой, казалось бы, высоты — стремились вверх, к самим Звёздам и Луне. И сливались с их сказочными серебристыми лучами… А ноты низкие — глубокие, бархатные — словно бы приходили к Меларке из самых недр сказочной земли. Не знал преград этот голос. Переливались ноты одна в другую, сплетаясь каждый раз в новый, неповторимый узор. Узор, которому не нужны были слова. Ибо наполняло её мелодии нечто гораздо более глубокое, невыразимое. То, чего не выскажешь никакими словами. Но можешь передать одним лишь взглядом. Или прикосновением… Вот так пение Меларки касалось его души, обнимало её. Успокаивало, радовало, дарило новые силы и желание жить. Желание вернуться туда, где живы его родные люди. И где, он знал, не обойдётся без мгновений, когда его будет охватывать тоска по голосу и прикосновениям сказочной девушки-ребёнка. Тоска по чудесному, целебному воздуху непостижимой Сказки, где всё бесконечно более настоящее, чем только может быть в нашем мире. Счастье и горе, радость и грусть всегда идут рядом. Они неразлучны, как вот эти вольные, словно тёплый летний ветер, подруги — сказочная девушка и сказочная кошка. Если есть счастье — есть и печаль. Чтобы что-то или кого-то найти, нужно что-то или кого-то потерять. Так было и будет всегда… «Пусть, если я уйду из Сказки, с ней всё равно всегда будет кто-то родной…» — не раз произносил он мысленно, поднимая глаза к созвездиям, которые сверкали над ними из неведомой дали сказочных миров. А девушка и кошка всё шагали рядышком по доброй Дороге. Пение Меларки, мурлыканье Ирмы, шелест вольной листвы, треск неутомимых сверчков и кузнечиков — всё это сливалось в одну мелодию. Мелодию животворящую и древнюю, как сама Вселенная и Дорога. Неистребимую, словно полевые цветы, и нетленную, как мамина колыбельная или прикосновение родного существа. Имя ей — Сказка…