Во имя твоё. Часть 3: Бог-дух

Я взял ответственность за каждый удар твоего пульса. Робот, dom!No

После вертолётной прогулки его повезли на юг города, в незнакомую квартиру — простенькую, пустую. Посреди единственной комнаты лежал уже знакомый чехол с музыкальным инструментом. Арсений не дал задать вопрос: схватил футляр за ручку, его — за запястье, и вернулся к машине. По приезде Антона отпустили работать в гостиной, а, проспав около трёх часов, вошли в комнату со скрипкой в руках. Остановились. Вздохнули. Столько внутренней борьбы было в мужчине тогда, что любой воин бы сложил оружие из уважения, когда тот наконец заговорил: — Это будет копирование. Но я готов обучить тебя основам. Если всё ещё хочешь. «Столько времени прошло… Почему сейчас? Что изменилось, чего я опять не заметил?» испуганно запрыгало по мозгу, а он лишь нахмурился: — Мне казалось, мы хотим выйти из круга. — Ты ещё здесь, — парировал второй спокойно. — Значит, уже вышли. И… — небеса ударились о пол, вышедший из чужих губ выдох получился таким болезненным, что бросило в дрожь. — Поделиться собой я хочу больше. Как ты про ту девушку рассказал. Хотя не было необходимости. «Я приму от тебя всё, что можешь дать» уложилось в кивок. Следующие месяцы он, стирая подушечки пальцев о струны, только и слышал: «Твоя рука не имеет права дрожать. Смычок в ней или пистолет». И было в этой фразе столько убеждённости, свойственной Максу, что всякий раз младший поражался. Ушло много времени на то, чтобы у него начало получаться не жалобное хрипение, а нечто отдалённо похожее на ноты, но чужая улыбка показывала — им гордились, пусть не могли сказать это прямо. Улыбка любимого человека стала мотивацией. Та была слишком чистой для грешника, натворившего осознанно столько зла, однако оттого, наверное, и становилась ценнее.

***

Весь отведённый врачами год Арсений никак не выдавал своё состояние. Умирающий, тот был живее многих здоровых людей и его самого. Энергия била ключом: они постоянно куда-то ехали, в кого-то стреляли, занимались сексом, периодически ломая мебель, чтобы купить новую и сломать тоже. В какой-то момент ему даже показалось, что никакого рака не существовало, что смерть не висела над ними. Пока он не перестал спать, боясь, проснувшись, обнаружить рядом бездыханного человека. Страх начал одерживать победу над верой в хороший исход. То была ночь перед годовщиной. Внутренний обратный отсчёт после полуночи перевалил за отметку в один день, не оставив им времени. Ничего не оставив. Хотелось выть и молиться. А, может, всё сразу. Только вот кому молиться, когда Бог уже лежал под боком и хрипло дышал во сне? Была ли, может, какая-то инстанция повыше «Всевышнего»? Такой вот несмешной каламбур. Антон бы с радостью пообивал пороги нужных зданий, достал нужными словами любых ответственных личностей, если бы знал, к кому обратиться. Но он не знал. Потому молча лежал не в силах сомкнуть веки и перебирал подкрашенные волны любимых волос. — Это моя последняя просьба, — шептал в темноту, стараясь не разбудить. — Не умри. Знаю, что прошёл год. Но, пожалуйста, побудь со мной ещё. Больше ни о чём не попрошу. Больше мне ничего не нужно. И выбранная вера не подвела. Ни в тот день, ни через месяц, ни через два. Господь снова услышал и оказал милость. Господь его не оставил. Со временем Малой привык к звуку падения любимого на колени настолько, что перестал подрываться в попытке как-то помочь. Получив два ненавидящих взгляда и одно матерное рычание, он начал контролировать мышцы настолько, что даже не оборачивался, продолжая иногда выставлять ладонь, чтобы спасти чужой лоб. Пока, через четырнадцать месяцев после постановки диагноза, за спиной после кашля и глухого стука не послышался сдавленный скулёж. Мужчина лежал на полу, подтянув ноги к груди, и тяжело дышал, словно очень пытался сделать что-то, что никак не получалось. — Арс? — морально подготовившись к порции крика, Антон всё же присел на корточки рядом. Однако не получил того, что ждал. Второй мученически свёл брови. — Я не могу подняться, — шепнули в ответ. — Болит что-то? — ладонь легла на покрытый морщинами лоб и обожглась. — Нет. Просто нет сил. Не мог бы ты… Договорить партнёр не успел. Подхватив под коленями, он взял того на руки. Чужое тело было значительно тяжелее буквально полгода назад. Это осознание не получилось проигнорировать, сердце скрипнуло. К груди прижались и обречённо выдохнули, словно наконец приняли серьёзность ситуации. — Всё в порядке, мне не сложно, — улыбнулся молодой мужчина, поцеловав ношу в огненный висок. — Готов тебя целыми днями так по квартире катать, хочешь? — Пошел ты, — усмехнулись ещё тише, когда были опущены на постель. Больной стыдился себя, но им всё же удалось свести произошедшее в шутку. На нём поправили помявшуюся рубашку. — Так, деньги заберёшь — и быстро домой. С чужими дяденьками не разговаривать. Тем более не уезжать. Ясно? Строгостью голоса Арсений пытался прикрыть другие эмоции и не мог. Однако, чтобы поддаться, ему хватило и намёка на желание. Смешок вышел искренним: — Хорошо, пап. Приподнявшись, его небольно ударили по заднице и кивком отпустили на запланированную встречу. Для Антона те два часа разлуки показались двумя неделями. Мозг беспокойно ворочался, волнение продавливалось злостью. Его воля — он бы вообще никуда не отходил от больного, но работа для того оставалась на первом месте, а ссориться без повода не хотелось. Как и всегда, если дело не касалось их отношений, приходилось покоряться. По возвращении в квартиру младший мужчина нашёл партнёра на прежнем месте и с портативным компьютером на бёдрах. На голом плече у того красовался яркий свежий синяк размером с ладонь, которого он и коснулся: — Это от кого? Попытка свести беспокойство к шутливой ревности не удалась, на него и головы не повернули, отвечая: — Это я вписался в дверной косяк. Пока шёл до ноутбука. Если захочешь возмутиться, бей по другой стороне. Чтоб симметрично было. Со вздохом Малой поцеловал второго в лоб и ушёл заваривать кофе. Вот тогда-то они встали на край. Сколько бы Арсений не храбрился, сколько б сил в том не было, его человек теперь нуждался в заботе. Хрупкий, тот не вызывал ни сочувствия, ни жалости. Лишь нежность. Антон не знал, что напророчил себе роль сиделки. Больной сгорел, как церковная свеча, до костей и немощи всего за неделю, практически перестал воспринимать еду и вставать самостоятельно. Однако продолжал хватать его за горло, чтобы утянуть в поцелуй, принимал в тело с готовностью, не имея больше сил «брать», напитывался его живостью и страстностью, преобразовывая их как-то в собственные, будто только на этом и держался. Тот всё требовал нанять для ухода третьего человека, при этом совершенно не споря с фактом, что почти все рабочие вопросы он взял на себя, а потом перестал возмущаться и принял помощь полноценно. Молодой мужчина успевал и проводить все нужные встречи, и заботиться о близком, совершенно не тяготясь тем, что еле спал по два часа в сутки, питался кофе с сигаретами и стремительно терял нервные клетки. С депрессивной Ирой было тяжело, с умирающим Арсением — только больно. Тот уже прожил дольше, чем обещали врачи, но подготовиться к грядущей смерти оказалось просто невозможным для обоих. Потому он отталкивал подобные мысли подальше, где-то в глубине души надеясь, что всё разрешится само. И позволял другому выцеловывать, выстанывать, выцарапывать из себя этот животный страх потери. Любимому наверняка было ещё страшнее.

***

Его, подрагивавшего после оргазма, уложили на грудь и принялись гладить по волосам. Затем вдруг усмехнулись: — Душа моя, знаешь, чего хочу? — дождавшись почти осознанного «М?», мужчина улыбнулся. Он услышал щелчок поднятого уголка рта. — Собаку. — Так, вот это уже серьёзно, — он приподнялся на локте, чтобы заглянуть в единственную живую часть осунувшегося, побелевшего лица, и нахмуриться. — Может, я лучше за священником сгоняю? Хоть исповедаться успеешь. — Ну какой мне священник? — рассмеялись приглушённо, уложив голову на место. — Я умру раньше, чем дойду до середины исповеди. А ещё я, как Раскольников, не раскаиваюсь. Если помнишь ту книгу, — «Помню, конечно. Ты тогда чуть ли не впервые мне открылся. Надо перечитать». — Ублюдок и грешник, знаешь же? — Знаю, — выдохнул Антон, после чего обнял партнёра покрепче и не успел остановить следующую мысль, прозвучавшую вслух. — За это в том числе и люблю. — А ещё я тебе уже всё… — второй оборвал фразу на середине и захлопнул челюсть. Он не мог подобрать слова, чтобы оправдаться, пока тот укладывал в сознании слово «люблю», впервые прозвучавшее. Арсений ведь жил этот год в уверенности, что любили другого, и не пытался это изменить. Несколько минут они лежали в тишине, будто ожидая очевидного приговора. А получилось удивление. — Ты меня… любишь? «Ладно, наверное, когда-то это нужно сказать. Честно и просто. Хоть раз за шестую часть века». Объятие, из которого не выпускали, придало уверенности, что уж теперь на признании отношения не закончатся. Остатки нервозности вышли через смешок: — Конечно, а ты что думал? Что я просто по приколу столько лет с тобой вожусь? — Думал, у тебя стокгольмский синдром, — оторваться от груди не дали, сжав плечо. — Или ещё что-то вроде привычки. Или тебе податься некуда, — любимое тело задрожало, голос ослабел. — Хочешь сказать, меня за целую жизнь кто-то всё же смог полюбить? — Хочу сказать, что тебя за целую жизнь кто-то любил всю жизнь. Охренеть сколько лет. С самого начала. Такой вот каламбур, дурак ты старый. Мужчина ослабил хватку, позволив привстать и осмотреть собственный шок, потом невесомо поцеловал: — Действительно дурак, боже мой, — в щёку тыкались носом по-щенячьи, с робостью, какую прежде не доводилось ощущать. Затем сбивчиво зашептали: — Единственное, о чём жалею. Среди всех ужасов, что когда-либо делал. Это что прогнал тебя тогда. Потратил зря пять грёбанных лет. Которые можно было провести вместе, — попытку остановить несвоевременный всплеск сожаления оборвали, покачав головой и улыбнувшись. — Душа моя, я не мастер громких фраз. Сам знаешь. Не мастер уважительного отношения и нежности. Но, наверное, тебе хоть раз нужно от меня это услышать. Я тоже тебя… «Не надо», — младший рванул вперёд, чтобы перебить слово, которого ждал много лет и в котором теперь не нуждался. Пресловутое признание ничего бы не изменило между ними. То слово не имело значения, пока за другого говорили поступки, прикосновения, интонации. Однако поцелуй не успел случиться. Вместо отклика Антон поймал губами чужой выдох, не сменившийся вдохом. Последний. — Нет, стой. Не бросай меня, — он, перекинув ногу, оседал костлявые бёдра. — Ты не имеешь права бросить меня. Пожалуйста, дыши, — удар по чужим рёбрам вышел таким сильным, что те хрустнули. — Дыши, блять, Арс! — на бледную щёку с хлопком легла его ладонь. Потом снова. И снова. Ответа не было. — Не оставляй меня одного! Не бросай… Уткнувшись лбом в недвижимую грудь, он закричал так громко, что сам себя оглушил. Всё кричал, кричал, словно мог этим удержать, словно мог выкричать прочь из себя всю боль. И не получал ни слова, осознавая, что никогда теперь не получит. Сердце не просто рвалось, а останавливалось раз в пару секунд, но зачем-то снова начинало биться, не давая погибнуть следом. Вместе с сорванным голосом и через кончики пальцев из него выходила жизнь, которая не спасала Арсения. Не оживляла. Мир рушился и осколками впивался в тело. Больше всего ему хотелось тогда по-настоящему умереть. Физически. Чтобы не чувствовать то, что невозможно было вытерпеть. Когда сил даже дрожать не осталось, Антон улёгся на молчаливое сердце. На тело, ещё хранившее остатки тепла любимого человека. Сжался в комочек, как котёнок, надеясь, что его напоследок обнимут, успокоят, и сменил крик на шепот: — Дождись, родной, ладно? Я приду. Ты обещал мне.

***

Машина остановилась у завядшего цветочного поля, Эд на пассажирском сиденье вздрогнул, оглянулся на багажник, где лежало завёрнутое в кашемировый плед тело. Тот примчался всего через пять часов после звонка. Без лишних слов. Сделал то, что должен был сделать как брат и как человек, когда-то тоже любивший покойного. Гроб ехал в отдельном прицепе на случай, если по дороге начнётся внеплановое восстание мертвецов. Кусок этого тихого места в Подмосковье он выкупил якобы под дачный участок, который стал скорее личным кладбищем. Откинув разрывавшийся от вибрации телефон в подстаканник, водитель вышел на улицу, достал две лопаты. Как просочилась информация о смерти Графа, осталось загадкой, которую не хотелось решать. Итог получился следующий: ему звонили все подряд. То ли выразить соболезнования, то ли получить инструкции — Малой не знал, потому что не брал трубку. За прошедшую половину суток так и не нашлось сил, чтобы с кем-то нормально поговорить. Его хватило лишь на одну фразу в сторону абонента из Петербурга: «Можешь приехать?» Влажная от летних дождей земля поддавалась манипуляциям и не позволяла оттянуть неизбежное. Когда яма стала достаточно глубокой, братья замерли: один — с вопросом на лице, второй — с грешной мыслью, хватит ли пространства для второго тела, его собственного. Деревянный футляр для покойника разместился на положенном месте. После долгой паузы Антон спрыгнул в могилу, распахнул верхнюю часть гроба — в последний раз посмотреть на начавший разлагаться труп. Родное лицо встретило его поднятыми уголками губ. Арсений продолжал улыбаться — ласково, искренне, по-прежнему слишком ярко. Эти губы не успели договорить «люблю», которое он и так услышал, которое за столько лет перестало быть важным для него, но обрело значение для другого. «Я тебя тоже». Малой хоронил сегодня собственную жизнь. Целую вселённую. Не успел попрощаться, поблагодарить и не стал это делать с опозданием. Молча снял с правой руки покойника кольцо, как просили когда-то, взамен положил полную сигаретную пачку, хотя хотелось самому лечь рядом, не дожидаясь, пока об этом попросят в привычной грубой манере. «Заваливайте мёртвую с живым», — прозвучало в голове голосом любимого мужчины, зачитывавшим по памяти сцену похорон Офелии из «Гамлета». Это случилось давно, на Мальдивах, когда оба перебрали с алкоголем. Сердце подавилось ударом. Боль была так невыносима, что он не понимал, как и почему не умирал тоже. Почему его не потащили за собой в ад, как делали прежде, почему не держали больше. Мысли перебирали его, как чётки, но не соединяли в цельного человека снова. — Я не могу отпеть тебя, как положено, — зашептал он, опускаясь на колени. — Но могу попробовать по-своему. Прости мне такую вольность, — потом заговорил ещё тише. Так, чтобы слышал лишь один человек, который на деле никогда уже не услышит его с того света. — Отче мой, сущий в этой могиле. Да светится имя Твоё; да придёт царствие Твоё; да будет воля Твоя и во мне, и на небе. Хлеб насущный оставь при себе; и прости мне любовь мою, как мы прощаем любивших нас. Не вводи меня в искушение подохнуть следом и избавь от лукавого, каким я стал. Ибо Твоё есть Царство и сила, и слава — отца, сына и мёртвого духа — во веки веков. Аминь, Арс, — Антон коснулся ледяной ладони и выпрямился. — Жди меня, скоро буду. — Маленький, — осторожно обратились сзади. — Понимаю, что это не поможет, но мир и без… — Да пусть горит этот мир, — огрызнулся мужчина, перебив, — раз забрал его у меня. Малой захлопнул крышку гроба и, приняв руку помощи, выбрался из ямы. Молча они возвращали землю на место. Брат ёжился от вечерней прохлады, которой он не чувствовал. Кроме боли, в нём не нашлось ничего, даже прозвучавшей в словах злобы или грусти. Пожалуй, факт «Арсений умер» не укладывался в голове, хотя давил на грудную клетку и стоял в горле комком слёз, не давая те ни проглотить, ни выплакать. Скорбящий завис в пограничном состоянии между смирением и истерикой — и работал лопатой, когда второй, устав, попросил отдыха. Потом достал из багажника бутылку и разделил с братом алкоголь — согревавший, но не приносивший облегчения. На него смотрели с чем-то, разом похожим на сочувствие, страх и осуждение. Ничто из перечисленного не показалось нужным. Ему требовался не близкий, чтобы успокоить, а лишняя пара рук, чтобы копать быстрее и вытащить из могилы при попытке там всё же остаться. Потому что близкого больше не было. Единственного, того самого, нужного — не было. Он всё про себя знал и раздражался, потому что Эд не мог его понять, хотя даже социопат Арсений справился. На очередной минуте наконец сорвался: — На что смотришь так? Тоже собрался отчитывать? За то, к чему мы в итоге пришли. Как Серёжа. — Нет, — тот передал бутылку и опустил глаза. — Это не моё дело, просто я больше не вижу прежнюю мотивацию. Стержень, который видел раньше и за который держался. Тебе без него ничего не нужно, да? — Я не стану обсуждать это с тобой, — «или с кем-то ещё». — Знаю, вопрос был риторический. На этом попытка его разговорить закончилась. Когда спутник начал откровенно трястись от холода, Антон направился обратно к машине. Ждать было бессмысленно. Чуда не случится, сколько не стой над сырой землёй. В салоне второй отвлёкся на гаджет и чему-то улыбнулся. Эмоция показалась до того неуместной, что стало ясно — компания для поминок ему не требовалась. Хотелось остаться одному, чтобы не злиться от понимания: другие люди не страдали без Арсения, как он, не выли где-то глубоко внутри, другие люди могли жить дальше. — Куда тебя подбросить? — мягкая, ненавязчивая фраза вышла с рычанием. Агрессия не поддавалась контролю. — Остановись у съезда на Москву, если не сложно, меня там ждут. — Познакомишь? Вы ведь столько лет уже вместе. — Игорёша тебе не понравится, — брат стыдливо опустил глаза, заставив цокнуть. — Он и не должен мне нравиться. А что не так? Он же не стал тоже… — слово «наркоман» повисло в салоне красного автомобиля. — Нет, — хмыкнули без тени обиды, — просто немолодой, в отцы мне годится. «Когда это нас останавливало, а?» — цокнул Антон ещё раз и, доехав до нужного участка, припарковался на обочине, чтобы выйти следом. Чужой партнёр стоял к ним спиной, обернулся на оклик побежавшего навстречу Эда, принял того в объятие левой рукой, а потом поднял глаза сначала на машину, потом — на него, замершего в метре. Рядом с братом находился сильно постаревший Максим: те же глаза, острая линия челюсти, возрастная лысина, та же родная косая ухмылка, что моментально опала. Они уже виделись с этим человеком, даже разговаривали. «Точно, зай. Ты же Игоревич», — очнулось подсознание. Жизнь снова продемонстрировала прекрасное чувство юмора. Он приблизился и протянул ладонь для приветствия. На жест не ответили, но внимательные карие радужки выворачивали душу и видели там что-то. Возможно, то, что не поддавалось формулированию. «Теперь я понимаю Вашу боль» уместилось в складке между бровей. Прошлый шок другого сменился лаской, которую Заяц Младший прежде всегда находил для него. Третий мужчина аккуратно взял его за загривок и прижал к себе, как бы говоря: «Я знаю, как тебе тяжело». Именно тогда Антон впервые за много лет разрешил себе заплакать. Навзрыд, как умел в юности, на плече отца старого друга, которого теперь ощущал, как родственника. Тот принимал эмоции, гладя по волосам, и ничего не говорил, потому что, наверное, не существовало слов, способных теперь утешить. Последние шесть лет его слабость видел один Арсений, а сейчас — ещё и Эд с Игорем. Немного успокоившись, Малой отстранился, чтобы зашептать одними губами, сохраняя интимность момента: — Где он похоронен? Заяц Старший вздрогнул и покачал головой: — Тебе там делать нечего, — на него долго смотрели, будто ожидая ответ, а потом протянули руку, в которую тут же лёг разблокированный телефон. — Только если это не сделает хуже, — вбив в заметку нужный адрес, ему вернули гаджет и взяли за руку. — Я был неправ. Ты не виноват. Помни об этом, пожалуйста. — Спасибо. За всё, — он кивнул на молчаливого брата и выдал нечто, отдалённо похожее на улыбку. — Берегите Эда. Оба посторонних обняли ослабшее тело на прощание, после чего уехали. Взгляд опустился на координаты. Возможно, туда следовало наведаться раньше. В конце концов больше всё равно было не к кому ехать за поддержкой, нигде бы не поняли в полной мере его неспособность жить без любимого человека.

***

Малахитовый массив находился посреди леса рядом с городом Пушкин. То было самое дорогое надгробие, что доводилось видеть. В сердце, как осколок снаряда, врезалась мысль, что камень выбрали так, чтобы попасть под цвет его глаз. Антон опустился на колени, будучи не в силах стоять, уложил на траву баночку ладана, возвращая ту столько лет спустя хозяину, после чего закрыл лицо руками. Слова не шли — они далеко не всё сказали друг другу, однако же несвоевременность старой скорби, обуявшей тело, не давала говорить. Он просто сидел так у могилы второго важного человека в жизни, врастая в землю и коря себя за слабость. Покойнику не требовались эмоции, относившиеся разом и к тому, и к Арсению, а ему самому не хотелось вставать больше никогда. Время остановилось ещё сутки назад, в спальне, когда голубые глаза остекленели, когда его покинули без шанса на возвращение. — Ты без меня можешь хоть что-то, кроме самобичевания и нытья? Тишину нарушил громкий голос, от которого уши успели отвыкнуть. Ток пробежал по мышцам, Малой поднял взгляд. Макс стоял у своей могилы, скрестив руки на груди, и, несмотря на резкость фразы, улыбался так любяще, что впору было взвыть. Примерно это и вышло из голосовых связок: — Нет. Я ничего без вас не могу. Без вас обоих. — Вставай. — Зачем? Второй, не постаревший ни на секунду, не изменившийся даже в мелочах и, снова такой же живой, как много лет назад, цокнул: — Мы оба знаем, куда тебе нужно поехать, к кому. — У меня нет права его беспокоить, — покачал головой Антон. — Это не вопрос права. Он примет, как всегда принимал, так что вставай и живи дальше, — ему протянули раскрытую ладонь, зная, что не смогут коснуться, и улыбнулись снова. — Вставай, сказал. Через «не могу». Это всего лишь боль, не делай вид, что не привык к ней. Я запрещаю тебе умирать добровольно раньше срока, — ладонь придвинулась ближе. — Собери себя, блять, в кучу и борись, слышишь? Ты сильный, справишься. В крайнем случае знаешь, где меня искать. Надо будет — взвалю на плечи и потащу туда, как мешок, — к нему сделали ещё шаг. — Поднимайся, Малой, мы не закончили. В коробке остались патроны — надо стрелять. Антон подчинился приказному тону и оторвался от земли. Видение исчезло. Наверное, только этот человек мог сказать ему нечто подобное. Повторить проклятое «вставай», слышанное сотню раз при различных обстоятельствах. «Это не похоже на Макса» смешалось с «Это очень похоже на Макса», как когда-то — в ночь, которую он уже не помнил, но в которую обрёл нечто большее, чем просто любовника. Возможно, себя самого.

***

Путь до острова Валаам занял больше двух суток. То самолёт не мог взлететь из-за грозы, то паром не мог отплыть из-за волн, то его отказывались пускать на святую землю с сигаретами, пока не получили крупную взятку. Весь мир, казалось, был против, а он всё равно стремился туда, куда погнал воображаемый кусок сознания, потому что тот никогда не ошибался. Если кто-то и мог наполнить его душу новым смыслом, то только Дима. Антон топтался на пороге одноэтажной хижины весь вечер и постучал уже после заката. Из-за двери выглянуло лицо друга, который откровенно испугался приезда наместника дьявола в монастырь. А всё ж впустил: — Что-то случилось? Маленькое жилище насквозь пропахло ладаном, родной запах подействовал как успокоительное, его перестало трясти от волнения и затрясло от ночной прохлады. Человек, указав на узкую постель, разместился напротив на стуле, поправил подрясник и молчал столько, сколько гостю потребовалось, чтобы заговорить. — Мы с Эдом Арса похоронили. Три дня назад. Рак лёгких, как ты и сказал когда-то. Карие глаза изумлённо распахнулись, мужчину тронули за тыльную сторону ладони, автоматически потянувшейся к карману за сигаретами. Затем кивнули, разрешая закурить, и нахмурились. Только тогда он заметил на другом очки вместо привычных линз. — И как ты? Выглядишь паршиво, уж прости, — второй попробовал поддерживающе улыбнуться, но не смог и сдался. — Ничего. Чувствую себя ещё хуже, — хмыкнул Малой, выдыхая дым в сторону. Его не пытались ни допросить, ни исповедовать, а всё ж как-то вытягивали слова молчанием. — Будто потерял за раз бога, отца, мать, лучшего друга, жену и ребёнка. И питомца — ежа. «Арсений бы посмеялся сейчас» заставило вздрогнуть, уронить пепел на штанину. Дима поставил у его ноги деревянную чашечку, после чего отвлёкся на электрический чайник — единственный элемент современности в келье — и ответил, не оборачиваясь: — Может, потому, что так и есть? Лучше его влияние на твою жизнь просто не описать. Как я могу помочь? — тот протянул кружку травяного чая. — Держи вот, согреешься хоть. «Да никак» осталось несказанным. Антон приехал не просто так. Пожалуй, даже не потому, что друг, потерявший Катю, мог его понять, не потому, что долго наблюдал за историей больной любви и точно бы не осудил. Он заявился не к школьному товарищу, а к батюшке — это пришлось признать под спокойным взглядом отшельника. Слова полезли наружу тяжелее, почти по слогам: — Братан, расскажи мне про своего бога. Он же, вроде, тоже жестокий, но справедливый? Мне нужно что-то или кто-то, за кого можно было б зацепиться. Иначе жить я не умею. И поздно начинать. А умирать нельзя — с меня взяли обещание. «Сразу двое». Второй застыл, долго справлялся с собой, пока не разгладился лоб и улыбка не просияла искреннее. Отставил чай, взял в руки Евангелие, вернулся на стул. Так они и сидели до рассвета: бывший медик читал бандиту священное писание, изредка комментируя сложные формулировки. Мужчины стали ожившей сценой из «Преступления и наказания» — первого, чем с ним поделились. Фразы, которые прежде показались бы набором звуков, попадали в душу, как пули — в мишень. «Как же ты был прав, сказав, что я пойму всё, когда вырасту. Тогда я даже не представлял, какой ценой дастся мне это взросление» уничтожало его, когда другая мысль, озвученная Максимом, наоборот, залечивала: «Это всего лишь боль». И правда — ничего нового. Боль шла с ним за руку на протяжении целой жизни. Дольше, чем смог Арсений. Когда в дверь хижины постучали, деревянная чашечка была полна окурков, а голова — пустоты. Антона не наполнили чужие истины, но отчего-то стало… не легче, нет. Выносимо. Дима остановился у порога, дождался, пока он поднимется, чтобы не выпроваживать прямым текстом, а потом аккуратно приобнял за талию, заговорив опять: — Могу я дать совет не как христианин, а как старый друг, хорошо тебя знающий? — Отпустить его? «Я не смогу» встретилось с отрицательным покачиванием чужой головы. — Наоборот. Найди его. Раз уж ты веришь в Сергеевича, как в божество, верь до конца, как делают все остальные. Если на молитвы откликались, если не отпускали, сколько могли, то смерть ничего не значит и не меняет. Он, — груди коснулись ладонью, — в первую очередь вот тут. Живи дальше не потому, что так нужно или правильно, а потому что настоящий Бог не оставляет своих детей. Ты — его детище. Плохо ли это, хорошо ли — не суть. Боги не умирают, Тох, они просто меняют оболочку. Мужчина не заметил, как с века покатилась слеза, пока второй ту не смахнул. Каким бы хорошим медиком не был друг, священник из того получился ещё лучше. — Тебя погонят отсюда за такой совет, — улыбнулся он, имея в виду «спасибо», до которого они договорились не «опускаться». — Ага. Но я же знаю, что ты меня не сдашь, — Дима подмигнул в ответ. Уже на улице Антона прижали к себе. — Прислушайся к моим словам, ладно? Уверен, твой путь не окончен, потому что пролегал всё это время не к нему. А из-за него. Благодаря. Он поднял взгляд к нежно-голубому небу, смотревшему на него глазами любимого человека, и вздохнул, признавая чужую правоту. Правоту всех, кто говорил с ним за эти дни. «Дождись меня, родной, где бы ты ни был. Я приду. А пока — буду жить во имя твоё».