Дикий зверь со шрамом

Вступив в королевское войско, Чонгук рассчитывал на скорую помощь Намджуна в поиске Чимина. По крайней мере, думал, что у них произойдёт взаимовыгодный обмен, где он, Чонгук, стал бы посредником, оставляя личность Намджуна в тайне для остальных последователей мятежной группировки, и потихоньку осваивался бы во дворце, запоминая малоиспользуемые ходы на случай незапланированных эксцессов. Со стороны Намджуна же требовалась лишь информация о местонахождении Чимина и гипотетически возможных развитиях событий, к которым нужно быть готовым, когда Чонгук сообразит, как лучше вызволить друга и сбежать из дворца самому в период более открытых наступлений мятежников. Однако ни через неделю, ни через две Намджун на связь не вышел. Стараясь не впадать в отчаяние, Чонгук упорнее тренировался с остальными воинами, когда их стали торопливо обучать особенно эффективным тактикам и приёмам, чтобы в дальнейшем они использовали все полученные знания на задании по подавлению возможных мятежей. Хотя знающие люди причину такой спешки оставляли в секрете: лишние волнения ещё и среди воинов были Королю совершенно ни к чему. Вот только никто не знал, что Чонгук в этом дерьме давно уже был по горло и умело этим пользовался, уповая на неготовность большинства людей в королевском войске к подобному быстрому развитию событий и свою удачливость. Изначально он старался не рисковать, страшась себя выдать, но чуть позже, когда фокус внимания сместился с его группы на новоприбывших альф, если ему позволяли обстоятельства, Чонгук самостоятельно вырывался на поиски маленького Чимина в огромном дворце. Однако проблема заключалась в том, что Чон находился в крыле для королевских войск, построенном достаточно далеко от основных сооружений, а вот где находился Чимин — непонятно. Подобных массивных пристроек на территории дворца было достаточно, чтобы легко в них заблудиться, а рисковать без видимой на то причины Чонгук не любил — шанс на удачное стечение обстоятельств был один-единственный. И понятное дело, что Чонгук им не располагал. Однако пытаться он не перестал, изо дня в день улавливая неплохой момент для того, чтобы незаметно ускользнуть из-под надзора караульных. Вот только ничего подозрительного Чонгук так и не нашёл, добравшись на третью неделю пребывания во дворце до крыла, построенного для слуг. Это была последняя его надежда, ведь если Чимина там не было, то, вероятно, где-либо искать его ещё не имело никакого смысла. В королевской темнице Чонгук Чимина тоже не нашёл — он проверил её одну из первых, — и оставались только пару пристроек для наложниц, никак не обозначенные здания чуть поодаль от всех остальных и самый пестрящий обилием орнаментов главный дворец, где большую часть своего времени проводил Король и где также находились его приближённые. Там, вероятно, находился и Намджун, потому как Чонгук сразу узнал в нём главного королевского советника, когда альфа снял капюшон и маску — не узнать его было сложно. На всех официальных мероприятиях при дворе этот альфа мелькал так же часто, как и сам Король, однако он всё равно каким-то удивительным образом оставался в тени, беспристрастно молчаливый и отстранённый. Узнать о том, что он был предводителем мятежников, было для Чонгука настоящим потрясением. По правде говоря, все последние события в жизни Чонгука тоже его крайне шокировали. Невообразимым образом он вступил в королевскую армию, хотя раньше об этом даже не думал. Три недели провёл вдали от Тэхёна, тогда как все предыдущие годы своей жизни и дня без него не мог. А ещё он примкнул к мятежникам, планирующим свергнуть династию Мин окончательно; стереть потомков драконов из истории Чосона навсегда, словно времена их правления были до того скоротечны и бессмысленны, что хранить о них память было, по крайней мере, очень-очень глупо. Забавным был тот факт, что отец Чона, достаточно постаревший, но всё ещё имевший силы отчаянно служить своему Королю, был верен королевской семье каждую секунду своей жизни. Временами Чонгука прорывало на неконтролируемый истеричный смех. Совсем не смешно ему стало через пару дней, когда он прорвался в крыло для слуг гораздо дальше, чем заходил до этого, вместо того, чтобы нести службу у ворот. Все коридоры были почти идентичные. Двери тоже, но как обстояли дела внутри, Чонгук не знал, потому как практически за каждой дверью всегда слышалась возня, а врываться к кому-либо в покои Чон совсем не планировал. Зачастую он ориентировался по запахам, в коридоре которых было уйму, вот только ни одного знакомого цветочного аромата Чонгук так и не учуял. Пока не остановился у одной из дверей, за которой было абсолютно тихо. Из-под небольшой щели дул прохладный ветер, а вместе с ним из комнаты выбивались нотки полевых цветов. Пряные, но уже ослабевшие, они всё равно выдавали течного омегу. Чонгук озадаченно нахмурился. Вместе с ароматом цветов из щели под дверью повеяло ладаном. Знакомым и липким, каким точно пах Намджун, — Чонгук не мог перепутать. Нахмурившись сильнее, альфа неспешно открыл дверь, потянув ту за металлическую ручку, но когда наконец тусклый свет из коридора обозначил каждый объект в тёмной комнате, он едва сумел сдержать в себе волну гнева. Перед ним действительно был Намджун, лениво восседающий на массивном кресле в самом мрачном углу комнаты, и взгляд его, почти всегда нечитаемый, впервые таил в себе явное превосходство по причине такого плачевного положения Чонгука. — Похвально, Чон Чонгук, похвально, — мужчина в кресле оскалился, негромко хлопнув в ладоши, но взгляд его остался прежним — надсмехающимся. — А ты не так безнадёжен, как мне думалось изначально. На четвёртую неделю всё же нашёл его комнату, вот только ты немного опоздал. — Где он? Чонгук спешно вошёл в комнату, желая ударить советника за предательство, однако чужой феромон, удушающий и властный, вынудил его с рычанием замереть на середине комнаты. Намджун же в кресле даже не шелохнулся. — Полагаю, там, где ты точно не сможешь его найти, потому как тебя убьют раньше, чем ты сможешь что-либо понять, Чон Чонгук. Противиться Намджуну было больно. Даже простая попытка сделать короткий шаг ближе к креслу вызывала в теле Чонгука острую ломоту и спазмы. — Почему? За этим сухим вопросом, брошенным хриплым шёпотом, крылось куда больше, чем могло показаться. Чонгук хотел услышать хоть какие-то объяснения, запутавшись в лабиринте чужих интересов окончательно, и вместе с тем возможность того, что это предательство и не крыло в себе ничего больше, чем обычная уловка или же банальное стечение обстоятельств, добивала его полностью. Понадеявшись на свою удачливость, альфа чувствовал только горькое разочарование, едва ли страшась наказания, которое последует уже за его собственное предательство династии Мин. — Ты всё поймёшь в своё время, Чонгук. Так Намджун говорил ему раньше, когда Чонгук ещё не знал, на что себя обрекает. Ровно так же он ответил и сейчас, несмотря на то, что обстоятельства были совсем другими. Это были последние слова, которые Чонгук услышал в оправдание всего произошедшего, потому как дальнейшие события он помнил смутно, подавленный чужим властным феромоном и собственными угнетающими мыслями, большую часть которых занимали Чимин и Тэхён. Но не меньше его беспокоила и судьба его семьи, которая тоже могла попасть под удар, даже если они были верны Королю всю свою жизнь. Его родители всё ещё оставались его родителями, а Чонгук был предателем. И он же был преданным. Однако, несмотря на всё это, Чон боролся до последнего, срываясь на болезненное рычание даже тогда, когда шансов на более удачное развитие событий действительно больше не было — Намджун был сильнее и опытнее. Советник без особых усилий нанёс ему пару ударов по лицу, ещё парочку — по рёбрам, а после ударил под дых, вынудив Чонгука болезненно согнуться. Но в ответ Чон тоже ударил мужчину по лицу, и хотя удары его были не такими сильными из-за того, что он находился под чужим контролем, кровь советника на его руке из рассечённой губы вырвала из Чонгука довольный оскал. Выпрямиться он так и не успел, порываясь нанести ещё парочку ударов Намджуну. Именно в таком положении его достаточно быстро скрутили, едва ли применив всю имеющуюся для этого силу, и примерно за такое же количество времени, когда советник отошёл, чтобы поручить двум дозорным оттащить его в королевскую темницу, его окончательно обезвредили. После такого Чонгук едва соображал, вероятно, получив сотрясение от точного удара тяжелой рукоятью оружия от стражников по голове напоследок перед тем, как полностью выдохнуться, однако он всё ещё мог видеть, слышать и чувствовать. После этой потасовки боль была ощутимой, переходившей в навязчивые покалывания и новые головокружительные спазмы; больнее всего было где-то внутри, но где — Чонгук так и не понял. Уже в холодной маленькой камере, когда его быстро приковали наручниками к стене, цепи которых были накрепко замурованы в бетон, отчего он повис на них совершенно беспомощной побитой фигурой, его сознание нехотя начало проясняться. Появились абстрактные образы, резкие запахи, и чуть позже, когда Чонгук через боль улыбнулся тому, что нос, вероятно, ему всё-таки не сломали, раз крови он не почувствовал, он всё же ощутил её на своих сухих губах. Все подавленные эмоции вернулись к нему с утроенной силой, и Чонгук не сдержал вымученного стона, прорвавшегося сквозь плотно стиснутые зубы вопреки всему. Вместе с ощущениями пришёл запах ладана. Намджун появился рядом с ним снова, лениво зайдя в прохладную камеру и молчаливо замерев напротив. Чонгук, конечно, этого не видел — от бессилия он едва ли мог шевелить головой, — но явственно чувствовал. — Что бы ты сейчас себе не надумал, Чонгук, всё так, как и должно было быть, — Намджун подошёл к нему ближе, перейдя на холодный, безэмоциональный тон. — И если ты решишь нарушить условия договора, я, как и предупреждал тебя ранее, начну с твоей семьи, а чуть позже займусь Ким Тэхёном. — Не смей, — зло оскалившись, Чонгук дёрнулся изо всех сил вперёд, но наручники вынудили его вернуться в прежнее положение с болезненной дрожью во всём теле. Изнурительные тренировки, на которых Чонгук был вынужден присутствовать, тоже давали о себе знать после нанесённых ран. Чон от мысли о них едва сдержал горький смешок, поскольку ни одним эффективным приёмом он так и не воспользовался — нагнетающий феромон советника пригвоздил его к месту сразу же. И что делать в таких случаях, в королевских войсках никто не говорил. Более того, эту тему по умолчанию избегали всякий раз, когда кто-то интересовался, а потому все так же по умолчанию решили об этом больше не думать — разберутся по ситуации. Сейчас же Чонгук понимал, что вступить в открытое сражение с более сильным альфой — дело гиблое. Однако было уже слишком поздно. Намджун же на его задумчивое выражение лица коротко рассмеялся. — Понятное дело, ни о каком Чимине тоже речи быть не может, если ты скажешь кому-либо здесь то, чего говорить не должен. — Ублюдок, — разъярённый плевок Чонгук сдержать не смог. Советник же не выглядел удивлённым, лениво вытерев смуглую гладкую щеку белым платком, покоящимся в маленьком кармашке его ханбока, вероятно, именно для подобных неприятных случаев. Чёрный взгляд остался таким же предостерегающим и вместе с тем удивительным образом отрешённым, словно всё происходящее в главной королевской темнице альфу волновало меньше всего. — Мне нечего терять, Чон Чонгук, — Намджун неестественно ему улыбнулся. Потому что ему было, что терять, несмотря на то, что это что-то ему не принадлежало и вряд ли когда-либо будет, сколько бы сил для достижения собственной цели альфа не потратил. Этот факт сдавил его грудную клетку до болезненных спазмов, ощущающихся такими же удушливыми, как и свежие раны Чонгука. — А вот у тебя пока есть близкие люди, которых ты просто обязан защитить, — Намджун сделал пару шагов к выходу из темницы, но перед уходом, остановившись у скрипучей решётчатой двери, ровным тоном выдал: — не подведи их, Чон Чонгук. И дверь за ним закрылась так же, как и открылась — абсолютно бесшумно. А вот его слова в голове Чонгука звучали ещё длительное время, пока альфа не провалился в тревожный сон. Сколько это длилось, он не знал, однако пару раз к нему заходили дозорные. Ничего не сказали, едва ли обратив на Чона внимание, а вот в камеру что-то точно занесли. Тяжёлая и металлическая вещь громыхала, но из-за темноты и болезненной усталости разглядеть предмет Чонгук не смог — вновь провалился в сон. Чуть позже проснулся от удушья и волны жара, пыхнувшего в него с другого угла его камеры. Чонгук заморгал, пытаясь привыкнуть к резким всполохам огня в огромной чаше, которую ранее занесли стражники. От контраста температур альфа тут же вспотел, однако стереть с лица крупные капли пота не смог: руки его, ровно как и ноги, были прикованы к стене. С волос же капало с удвоенной силой, а из-за подскочившего давления кровотечение открылось повторно. Чонгук оскалился, но вдруг замер. Со стороны входа послышались тяжёлые короткие шаги. С каждым стуком ботинок кто-то был всё ближе и ближе к его камере, пока тёмная статная фигура не остановилась около решётки. В рыжем свете огня блеснули массивные украшения и длинные волосы, скрывающие большую часть лица мужчины, но Чонгук сразу узнал в нём Кровавого Короля. Правитель неспешно махнул рукой, и стражники, стоявшие по обе стороны от решётки, тут же принялись её открывать с абсолютно ужасающим скрипом. Чуть позже вновь стало тихо, и эта тишина была почти осязаемой — до того вязкая и гнетущая. Однако спустя некоторое время зашуршали одежды и раздались тяжёлые шаги. Вскоре возле Чонгука застыла широкоплечая фигура Короля Чосона. — На кого ты работаешь, щенок? — голос альфы был низким, переходящим в недовольное утробное рычание, но вместе с тем абсолютно ровным. — Для кого добывал информацию? Чонгук оскалился, когда вместе с вопросом почувствовал явное давление на свою сущность: стойкий запах леса с каждой секундой становился более въедливым, пока дышать им и вовсе не стало болезненно. Чонгук зарычал отчаяннее и закашлялся — в углу его камеры всё ещё стоял чан с огнём, и от смеси этих запахов становилось совсем дурно. — Я знаю, что ты причастен к мятежникам, и знаю, что твой предводитель тоже здесь. Это только вопрос времени — когда я найду его и убью. Однако тебя я всё ещё могу пощадить, — на чужое рычание Король лениво усмехнулся и продолжил наседать своим удушающим феромоном. К альфе на цепях он тоже неспешно принюхался, пока с едва заметным удивлением не оскалился: от парня пахло чёрным чаем и легко уловимыми нотками течного Чимина. Это было и неудивительно, поскольку перед тем, как Юнги спустился в собственную темницу, Намджун рассказал ему, где и при каких обстоятельствах он этого альфу поймал. Но больше озадачил феромон чёрного чая: слишком знакомый, чтобы не узнать. Ровно так же пахло в доме семейства Чон. И тогда многое становилось на свои места. Чимин знал семейство Чон, потому как был пойман около их дома. Вероятно, знал и этого щенка; они в любом случае были знакомы. От этой мысли в голове Короля зародилось гадкое сомнение, связанное с причастностью маленького омеги к мятежной группировке, но его он тут же поспешил отогнать — виновен был пленник перед ним. Вся его семья. Альфа являлся сыном кузнеца, чьим оружием Юнги намеревался его убить — и за предательство династии Мин, и за течного Чимина, которого этот щенок искал у него во дворце. Однако делать это он не спешил: альфа на цепях просто не мог не знать предводителя мятежной группировки, потому как во дворце, вероятно, у него была действительно важная миссия, помимо попыток найти маленького омегу. По крайней мере, этими предположениями поделился с ним Намджун, ловко поймавший альфу в крыле для слуг, прямо в покоях Чимина, где сам Ким в это же время искал по наводкам других пленных посредника между предводителем и мятежниками. Пойманный альфа, по словам советника, вполне мог быть тем самым посредником, а потому было логично, что он также мог знать больше всех тех, кого Юнги ловил до этого. Это предположение обоснованно делало пленника ценным. Вот только смерть его была уже делом решённым. Вопросом оставалось только то, как быстро альфа сдастся и каким способом Юнги решит с ним покончить. — Пошёл к чёрту, ублюдок! — рычание Чонгука сорвалось на абсолютно звериный скулёж, когда чужой феромон вынудил его болезненно скрутиться от напористого, безжалостного давления. — Я ничего тебе не скажу. Король на его шипение лишь усмехнулся, коротко и надменно, и это заставило Чонгука с большей яростью дёрнуться вперёд, превозмогая спазмы. Однако цепи с противным лязгом вернули его в изначальное положение. Защипало разодранные запястья и щиколотки. Вместе с удушливым огнём, медью и лесом в затхлой комнатке пахнуло Чимином. Вот только аромат полевых цветов исходил явно не от Чонгука. Он был более насыщенным, течным, и от осознания того, что крохотный Чимин и впрямь был во дворце и, возможно, в таком беззащитном положении его застал сам Кровавый Король, Чона затапливало совершенно животным гневом. Он рычал и скалился, дёргаясь вперёд из последних сил, и хотя с каждым таким движением ему становилось лишь больнее, Чонгук не переставал. Покрытый гематомами на рёбрах, измазанный в собственной крови из-за разбитого носа и полностью озверевший, он при этом отчаянно молчал про Намджуна и упорно скрывал всю информацию, которой располагал и какую требовал от него Король. Участь Чонгука уже была предрешена, а вот свою семью и Тэхёна он всё ещё мог спасти. Совершенно иррациональная человеческая надежда и на то, что маленькому Чимину тоже удастся каким-нибудь образом сбежать, также держала его в узде, и этого стимула хватало с лихвой. Пока Король молчаливо не подошёл к большому чану с огнём в углу камеры и не вынул оттуда раскалённое железо. Чонгуку не нужно было смотреть, чтобы знать, как выглядит клеймо — эту изысканную работу он не перепутал бы ни с чьей другой, отдалённо похожей на знакомые завитки орнамента. Именно его отец изготовил данную вещь для позорных пыток предыдущего Короля Чосона, когда Чонгук был ещё совсем маленьким, едва ли достающим до рабочего отцовского стола своей чёрной растрёпанной макушкой. Старший альфа работал над клеймом денно-нощно, урывками перекусывая и засыпая прямо на своём рабочем месте, пока маленький и крайне любопытный Чонгук подставлял к столу второй стул и с восхищением разглядывал каждый завиток, даже не предполагая, для чего Королю нужна такая изысканная и вместе с тем устрашающая вещь. Его отец же всячески старался держать это в секрете, как и все другие заказы для Короля, потому как они были совершенно изощрёнными и ужасающими для крохотного подрастающего Чонгука. Но мальчик всё равно урывками подглядывал, пока никто не видел, и знал отцовскую работу в лицо. Это клеймо было одной из лучших его работ. — Посмотрим, насколько тебя хватит, ничтожное отродье. Чонгук даже не успел дёрнуться, когда к его лбу прижали раскалённое железо. Ровно между бровями, где у него от болезненных воспоминаний образовались глубокие морщинки. В этом месте тут же запекло, зажгло, пока с шипением кожа не начала тлеть, но этот отвратительный звук был едва слышен: его полностью заглушили отчаянное рычание Чонгука сквозь плотно стиснутые зубы и хладнокровный смех Короля, манерно ленивый и абсолютно ровный. Клеймо представляло собой продолговатый толстый стержень, наконечник которого был прямоугольной формы, тоже достаточно толстый и крепкий. На конце отец Чона длительное время делал узор огромного устрашающего дракона — знак правящей династии Мин. И маленькому Чонгуку эта работа очень-очень нравилась: мелкие детали его отец ковал просто изящно. Сейчас каждый изысканный орнамент был позорно перенесён на тонкую кожу его лба. Вместе с болью пришла ярость, и только она заставляла Чонгука всё ещё держаться, маневрируя где-то между детскими воспоминаниями, мечтами о совместном будущем с Тэхёном и ужасающим настоящим. Король же скалился, хладнокровно и выжидающе, и в свете огня шрам его становился ещё более устрашающим, безобразным, пока и он не померк в отвратительной липкой тьме, прошибающей тело израненного Чонгука спазмами. А потом исчезли все ощущения разом — Чонгук отключился из-за болевого шока. Юнги на это только хмыкнул, толкнувшись кончиком гибкого языка за щёку, и небрежно кинул клеймо в горящий чан. Сын Чона едва ли продержался пару минут, и без того израненный и истощённый, однако Юнги от совершенно беспомощного вида получал огромное наслаждение, не чураясь самостоятельно пытать особо неугодных для королевства. Истязать же именно этого альфу было приятнее в разы: то ли дело было в том, что его семья была у Короля на хорошем счету, по итогу оказавшись предателями; то ли в том, что он был знаком с маленьким Чимином, которого глупо решил найти в огромном дворце и, вероятно, забрать. Но крохотный Чимин полностью принадлежал Королю, и оттого альфа внутри Юнги утробно рычал всякий раз, когда кто-то лез на уже занятую им территорию. Чимин был им помечен. Юнги намеревался держать его рядом с собой и был готов ради этого истязать всех, кто хотя бы раз посмел взглянуть на мальчишку искоса, едва скрывая любопытство и интерес. Этот пленник был вторым по счёту заклеймённым из-за этого. И хотя метка была поставлена ему ещё и по причине предательства, сильнее в этой ситуации Юнги двигало звериное собственничество по отношению к Чимину. Ровно как и тогда, когда первым этим позорным клеймом Юнги удостоил слугу, работавшего на кухне и нередко подкладывавшего маленькому Чимину камешки в еду — из зависти или же злорадства. Однако сыну Чона повезло больше: на нём было только клеймо. Слуга же лишился глаза, и Юнги намеревался выдавить ему и второй, раз он ими совершенно не пользовался, дай только слуга повод. Но после этого случая при дворе все покорно замолчали, страшась на Чимина даже взгляд поднять. Юнги этим был более чем доволен. — Слабак, ровно как и вся твоя жалкая семья, — только выдохнул он напоследок, прежде чем пройти на выход из темницы. От него сейчас пахло пытками и чёрным чаем, а ещё течным Чимином и собственным подавляющим запахом леса, вот только Юнги это волновало мало: ему срочно нужно было вернуться к маленькому омеге. После сцепки тому резко стало плохо, поднялся жар и появились болезненные спазмы в животе, вынудившие Чимина на время потерять какую-либо осознанность. Вызванный тут же Джин покачал головой и коротко пояснил: — Течка была первой. Сцепка, вероятно, тоже, к тому же вы поставили ему метку, Ваше Величество. Юнги промолчал. — Его организм истощён и напуган. Неудивительно, что он так отреагировал, но в этом нет ничего критичного, — порывшись в своём мешочке с травами и настойками, Джин ловко вытянул нужную склянку. — Обычный жар и спазмы. Эта настойка должна помочь, однако лучше ему станет только через пару дней, когда течка полностью отступит. Думаю, дней пять помучается. Юнги только кивнул. А после оставил маленького дрожащего омегу с лекарем, чтобы Сокджин облегчил чужие страдания. Сам же Юнги всё это время находился в темнице, хотя сейчас уже спешил обратно, желая быть с таким беспомощным Чимином рядом: то ли из-за иррационального волнения, то ли по причине настойчивых попыток Хосока оказаться где-то поблизости и помочь. Юнги это озадачивало и вместе с тем удивительным образом забавляло, потому как вечно мрачный и отстранённый главнокомандующий впервые был таким настойчивым и непокорным, однако больше это, конечно, его раздражало, даже несмотря на то, что ситуацию Юнги всегда контролировал. За такими мыслями он очень скоро оказался рядом со своими покоями, но входить отчего-то не решался. Чимин был там — Юнги сам пожелал не тревожить его и оставить в гнезде. И ему было плохо. Юнги сглотнул. — М-м-м… — из покоев послышалась возня и болезненные тонкие поскуливания. — Юнги-и-и… Маленький течный Чимин звал его в бреду. Простояв у массивных дверей ещё пару секунд, Юнги всё же вошёл — порывисто и спешно. Взгляд его тут же остановился на крохотном дрожащем комочке, закутавшемся в несколько одеял. Торчали только светлая вихрастая макушка и кусок его королевской рубахи, которую Чимин вытащил из собственного гнезда сразу же, как только остался с лекарем наедине — Королю нужно было разобраться с неминуемым в Чосоне мятежом; Чимину — пережить болезненную течку в его временное отсутствие. — Тише, моя маленькая принцесса, тш-ш-ш, — хрипло выдохнув, Юнги прошёл вглубь покоев, но опускаться на кровать не спешил. Разбитый вид Чимина среди огромных покрывал выбивал из Юнги всю ярость, но вместе с тем наружу выходила парадоксальная горечь, вызванная происходящим. Юнги крепче сомкнул губы, чтобы сдержать эту стихийную волну, и сделал последние короткие шаги в сторону юного омеги; коленями упёрся в матрас. — Б-больно, Юнги-и… б-больно. — Уловив знакомый успокаивающий запах, Чимин завозился активнее и, превозмогая спазмы во вздувшемся животе, неуверенно высунулся своей красной мордашкой из-под пуховых перин. Взгляд его голубых глаз, ставший ещё мягче из-за трогательно опухших мешочков под ними, застенчиво остановился на узкой переносице Короля, но поднимать его выше Чимин страшился. Запах альфы горчил из-за подавленных негативных эмоций; чужую нервозность выдавали и более резкие движения широких ладоней, которые до этого у Короля были манерно ленивыми, неспешными. Жалостливо всхлипнув, Чимин теснее ткнулся кончиком красного носа в ворот королевской рубахи и принялся активнее наминать ткань — волновался. — Успокойся, прелесть, всё в порядке, я уже здесь. Ловко стянув с себя верхнюю одежду, Юнги остался в широких брюках и рубахе. — М-м-м, Юн… Юнги, — имя Короля потонуло в новой волне болезненной дрожи. Альфа не сдержал рычания, хриплого и низкого, и осторожно, остерегая себя от слишком резких, порывистых движений, забрался на кровать поверх одеял, притеснив крохотного омегу ближе к противоположному краю. — Я рядом, Чимини, — стараясь не навредить, Юнги плавно подсунул собственную руку под округлые плечики, уложив трясущегося Чимина на себя, и так же неспешно обхватил другой рукой пышный кокон, чтобы под высокие, абсолютно трогательные всхлипы помочь маленькому податливому омеге повернуться на другой бок — спиной к Юнги. — Ты чувствуешь, маленький? — в подтверждение собственных слов он крепче обхватил широким предплечьем недовольно шевелящийся кокон из одеял и прижал к своей ходящей от сбитого дыхания груди теснее. Омега не ответил, однако спустя пару активных сопротивлений начал успокаиваться: крохотными пухлыми пальчиками он наконец отпустил смятую рубаху, совершенно изнеженно прижал к своей груди ножки и головой на руке Короля устроился удобнее — повозился и затих. Юнги на его движения поощрительно зарокотал, ткнувшись носом в растрёпанные волоски на макушке, и свободной ладонью нырнул в ворох одеял, чтобы нащупать мягкий животик и совершенно трепетно его приласкать. — Мнх… — Чимина тут же выгнуло, стоило тёплой ладони альфы накрыть его горячую кожу. — Ещё, п-пожалуйста… ещё. Хрипло рассмеявшись, Юнги настойчивее промял мозолистыми пальцами славный омежий животик — мальчишка отозвался сладким тягучим стоном. От непрекращающихся хаотичных перемещений по кровати одеяла съехали вниз уже через пару минут, оголив отливающие синичками покатые плечики и ровную линию чуть выпирающих позвонков. На изящной шее же проглядывалась повязка: она снимала зуд в месте укуса, заботливо наложенная лекарем. — Моя маленькая послушная принцесса, — зарокотал Юнги, жадно принюхиваясь к вновь раскрывающемуся течному аромату полевых цветов, смешанному с его собственным феромоном и едва заметными нотками благовоний. Чимин довольно захныкал, притираясь животиком к ладони альфы, который продолжал ласково проминать его горячую податливую кожу и чертить ровные круги по часовой стрелке, большим пальцем изредка прикасаясь к чувствительному пупку. Прикосновения Короля удивительным образом заглушали все болезненные спазмы, и даже жар, по ощущениям, начал сходить — медленно, но верно. Спустя ещё пару таких мгновений Чимин и вовсе смог осознанно вдохнуть полной грудью, не страшась таким порывистым движением вызвать новую волну неприятных ощущений, но стоило ему это сделать, как он тут же поперхнулся. — Запах, в-ваш запах, — Чимин принюхался повторно. — Так знакомо, та-ак… — он резко замолчал и закашлялся. — Не приятно? — Юнги задумчиво провёл кончиком языка по верхней губе и неосознанно прекратил круговые движения по мягкому животу. — Н-нет, вовсе нет, В-ваше Величество, — тут же просипел Чимин и всхлипнул, накрыв широкую венистую ладонь Короля своими крохотными пальчиками поверх одеял, чтобы его вздувшийся животик приласкали ещё раз. — П-просто… он просто… Стоило альфе вновь приступить к трепетным поглаживаниям, как растроганного Чимина повторно выгнуло. Вместе с приятной волной тепла знакомый запах очень быстро перестал его волновать, однако необъяснимая тревога успела пробраться внутрь — аромат полевых цветов ожидаемо загорчил. — Ш-ш, сладость, не волнуйся, — теснее прижав вновь задрожавшую спинку к своей груди, Юнги ловко уложил растрёпанную макушку на крепкое плечо и подцепил мозолистыми пальцами влажную маленькую ладошку юного омеги. — Это просто чужой запах, успокойся. Чимин завозился активнее, свернувшись абсолютно очаровательным комочком от новых резких спазмов в теле. В отчаянной попытке отвлечь Юнги тут же принялся перебирать чужие славные пальчики в своей кисти. Второй же ладонью он всё ещё ласкающе чертил ровные круги на пышном животике, однако навязчивые мысли о пленнике продолжали тревожить и его, как бы Юнги ни старался гнать их от себя. Помимо этого беспокоила и реакция омеги на этот чёртов запах, а всё в совокупности и вовсе заставляло озадаченно хмуриться, несмотря на то, что эта реакция была вполне ожидаемой. Вот только Юнги отчего-то до последнего надеялся, что его предположения окажутся ложными. Само наличие связи между пойманным альфой-предателем и Чимином неимоверно раздражало Юнги, но ещё больше его беспокоили вполне обоснованные сомнения, скатывающиеся в подозрения. Он гулко сглотнул, загнанный в тупик собственными мыслями, но пыхтящие звуки из-под кучи одеял вынудили его глубже втянуть аромат Чимина полной грудью — он вновь горчил. Стремясь окончательно развеять эти гнетущие ощущения, Юнги принялся жадно обнюхивать разнеженного хныкающего омегу: ткнулся кончиком носа во вспотевшую шею, зарывшись им в линию роста волос. Чуть позже он поднялся выше, по-собственнически обнюхав особо чувствительное местечко за розовым ушком. Чимин на его порывистые ласки ожидаемо пискнул и тоненько заскулил, подставляясь, но стоило Юнги начать его вылизывать, жадно и ненасытно, как он вновь перешёл на стоны, тягучие и высокие. — Теперь на тебе только мой аромат, прелесть, — в подтверждение собственных слов Юнги по-звериному принюхался и довольно заурчал: запах чёрного чая был едва ощутимым из-за резкой концентрации феромона Юнги. — Ты полностью мой, Чимини. Полностью мой. — А-ах… В-ваше… — крохотный омега плаксиво всхлипнул, зажмурившись от удовольствия, и порывисто ухватился пальчиками за длинный мизинец Короля, плотно обхватив его. — Т-так хорошо… м-мне так хорошо. — Знаю, сладость, — заурчав от того, как отчаянно Чимин цеплялся своей миниатюрной потной ладошкой за его палец, Юнги поощрительно лизнул его в мочку покрасневшего в смущении уха и принялся активно вслушиваться в благодарные попискивания и изнеженные стоны. Однако мнимый запах чёрного чая вернулся в покои вновь, как бы Юнги ни заглушал его собственным феромоном, густым и въедливым. Более того, каждый раз, когда он из-за неконтролируемого звериного собственничества до этого срывался, отвратительный чужой феромон, напротив, усиливался, пока в носу не начинало свербеть. Сквозь плотно стиснутые зубы Юнги прорвался рык, грудной и предостерегающий, отчего сладко пыхтящий в его объятиях Чимин испуганно дёрнулся и проскулил, с мокрым порочным звуком распахнув свои пышные губы. Вопреки попыткам успокоиться и наконец провалиться в сон, омега никак не мог не думать над вопросом, который тревожил его уже достаточно длительное время, а потому он, лишая себя всякой возможности отступить, спешно выдал: — В-ваше Величество, меня кое-что волнует. Юнги озадаченно нахмурился, но хрипло спросил: — И что же вас волнует, Ваше Высочество? От этого сладкого обращения Чимин засмущался, и без того неловко сжимающийся в крепких объятиях Короля до совершенно крохотных размеров. — Вы как-то сказали мне, что любите красивые вещи, — в попытке успокоиться мальчишка неосознанно сжал в своих мягких маленьких пальчиках мизинец альфы сильнее, но, опомнившись, тут же ослабил хватку и со славным пыхтением принялся нежно водить подушечками по каждой выпирающей на фаланге косточке. — А я для вас тоже красивая вещь? Пыхтение стало ещё более шумным и волнительным, однако Юнги не находил ответа. Не ожидавший услышать такого вопроса, он едва ли осознавал его суть, и вместе с этим в мыслях его всё ещё роились сомнения, липкие и навязчивые. В итоге прежде, чем ответить, он несколько раз хрипло вздохнул и в привычной для себя манере обвёл гибким языком ровный ряд зубов, ткнувшись кончиком в крупные клыки. Солёная кровь, отдающая медью, едва ли отрезвила. — Ты не вещь, мой маленький, хотя и очень красивый, — пытаясь избежать дополнительных вопросов, которые так и норовили посыпаться из любопытного крохотного Чимина в этот самый момент, когда течка ненадолго отступила и спазмы прошли и пока температура значительно снизилась, Юнги высвободил свои руки и крепко обхватил недовольно завертевшегося мальчишку поверх перин. — Но я устал, и ты тоже, поэтому давай мы немного поспим, пока тебе не стало хуже, хорошо? Чимин запыхтел, намереваясь отказаться и выклянчить ещё пару минут на разговор, ведь он впервые чувствовал такой необъяснимый уют рядом с Королём, тогда как раньше не мог смотреть на правителя Чосона без смущения и испуга, но на его препирания альфа довольно грубо отрезал: — Спи, Чимин. Это приказ. Мальчишка проворочался ещё недолго, и впрямь выдохшийся и уставший за эти длительные дни предтечки и ещё больше выматывающую ночь с течкой, повлёкшую за собой жар и болезненные спазмы. К тому же успокаивающий аромат леса расслаблял, ровно как и горячие надёжные объятия альфы, а потому в действительности Чимина хватило всего лишь на пару минут. Пребывая где-то между глубоким сном и ещё вполне очевидной осознанностью, он совсем не ожидал увидеть знакомый образ огромного устрашающего дракона. Однако в этот раз зверь был не в небе — он стоял на земле, размахивая своими мощными гигантскими крыльями и вынуждая маленького Чимина испуганно сжиматься. Попытка же убежать, напротив, вынудила омегу необъяснимым образом податься вперёд, прямо к рычащему на него дракону, а потому практически сразу он попал в ловушку. Вскоре с громким жалостливым всхлипом и глухим стуком его окончательно нагнали, захватив массивными крыльями так, что он полностью исчез в липкой животной темноте, перекликающейся со страхом. Дракон же над ним рычал практически победно, показывая этим громогласным рёвом свои права на него, пока Чимин окончательно не провалился в темноту, лишённую каких-либо сновидений. Юнги же не спал. Без движения и в сознании он пролежал долгие два часа, вслушиваясь в мирные вздохи крохотного омеги и постукивания оконной рамы от сквозняка. Вскоре начало светать, но спать Юнги всё ещё не хотел: его тревожили мысли, чувства и то, что контролировать он никак не мог при всём своём желании. Освобождения от оков прошлого не предвиделось, и вместе с тем это самое прошлое никак нельзя было изменить, какой бы отчаянной решимостью Юнги не обладал. После этого бессилия всегда приходила вина, липкая и навязчивая, и в попытке отвлечься от этих абсолютно бесполезных мыслей Юнги не чурался посещать крыло для наложниц, где бывал нечасто, а в последнее время и вовсе туда не заглядывал. Однако сейчас от одной лишь только мысли о том, чтобы покинуть свои покои и временно обосноваться там, его воротило. Причина была ему неизвестна. Или же он совершенно точно её осознавал, но принимать не хотел. Шумно вздохнув, Юнги осторожно вынул затёкшую руку из-под славной светлой макушки, с каким-то сожалением вызволив и свой мизинец из крепкого приятного плена маленьких пальчиков. Второй рукой он с ещё большей осторожностью подоткнул мягкие перины, чтобы ворочающийся Чимин не замёрз, и со скрипом поднялся. Его ступни тут же обдало прохладным воздухом, отчего захотелось вновь залезть на кровать и прижать к себе сладко сопящий комочек теснее, но, лишая себя всякой возможности отступить, Юнги решительно направился к шкафу. Одежды в нём было немного — лишь самое основное, к тому же после попыток мальчишки построить из них гнездо их было и того меньше. Однако чёрный парадный ханбок с изящными узорами златых драконов каким-то удивительным образом был им оставлен, а потому выбор Юнги пал на него. Изображений драконов на тканях насчитывалось ровно девять, идентичных и вместе с тем могущественных, и ещё пять облаков виднелись рядом — как символ целеустремлённости. Временами эта целеустремлённость поощряла любые жестокие порывы, потому как с детства отец Юнги учил его: «Перед лицом великой цели никакие жертвы не покажутся слишком большими». Всё чаще Юнги в этом сомневался. Из украшений же он надел только массивные кольца с рубинами и серьги, а волосы полностью забрал, отыскав у кровати свою чёрную повязку, которой до этого были связаны хрупкие запястья омеги. От такого тесного контакта с кожей она тоже теперь насыщенно пахла цветами, и сам факт этого удивительным образом успокаивал Юнги, поэтому чёрную атласную ленту на волосах он закрепил без колебаний. Оставались только ножны, и как только Юнги закрепил и их, он в последний раз оглядел маленького Чимина на своей кровати. Тот сладко ворочался и со славным хлюпающим звуком пускал слюни на подушки, что Юнги с усмешкой заметил тогда, когда омега повернулся лицом к нему, тут же ткнувшись крошечным носиком в то самое местечко, где до этого покоилась макушка Короля. Однако Юнги нужно было идти, пока он был полон решимости покончить со всем этим раз и навсегда, поэтому, хрипло выдохнув, он двинулся на выход. Ему ещё нужно было умыться, чтобы хоть немного прийти в себя после бессонной ночи, а также найти Хосока, потому как дело было чрезвычайной важности. В итоге на всё это у него ушло ещё полчаса, за которые Юнги успел известись сильнее, но ни разу не передумал. Удивительно решительный для такого раннего подъёма Хосок отчасти тоже благоприятно сказывался на общих сомнениях Юнги, поэтому территорию дворца они покинули практически сразу — без каких-либо долгих размышлений о необходимости действовать так быстро и отчаянно. Знакомый путь до дома кузнеца прошёл в безмолвии. Гнетущую атмосферу разве что накаляли удивлённые вздохи прохожих в этом бедном районе, которых было достаточно много для столь раннего времени. Однако большего бедняки себе не позволяли, тут же покорно падая в низких поклонах до земли, ведь каждый из них знал, зачем Король пожаловал в эти земли — за справедливостью. Когда же Юнги с главнокомандующим наконец подошли к нужному дому, последний впервые заговорил: — Какими будут ваши дальнейшие указания, Ваше Величество? Юнги без колебаний ответил: — Все предатели умирают. Такова их участь. Хосок только кивнул — приказ был понятен, — и под испуганные неверящие взгляды случайных прохожих они бескомпромиссно двинулись внутрь, минуя скрипучую лестницу и отворяя хлипкую дверь. По всем правилам именно Хосок обязан был зайти первым, но Король жёстко пресёк все его попытки выйти вперёд, поэтому Чону оставалось только покорно следовать за правителем тенью и быть готовым в случае чего всё равно прикрыть — это было его предназначением. Но секундная злорадная мысль о том, что со смертью Кровавого Короля все волнения в Чосоне наконец поутихнут, а вместе с тем и маленький беззащитный Чимин будет полностью освобождён от оков, ловко поставила под сомнение многие принципы Хосока — он задумался. — На тебе его безродная сука, — хрипло выдохнул Король, отвлекая главнокомандующего от навязчивых мыслей, и решительно двинулся через всю комнату, едва напоминающую подобие гостиной, к той самой двери, за которой кузнец всегда прятал жену и сына. Юнги давно надо было её открыть. — Я вас понял, Ваше Величество, — качнул вдруг потяжелевшей враз головой Хосок и направился за Королём, упорно абстрагируясь от каких-либо ощущений, как он делал всякий раз, когда был на кровавом задании по приказу правителя Чосона. — Этого выродка я возьму на себя. Дверь в маленькую комнату Король распахнул с грохотом — с голой стены тут же осыпалась часть штукатурки. Его тяжёлый предостерегающий взгляд сразу наткнулся на ошарашенного сонного мужчину и совершенно напуганную женщину, которая пряталась за чужой спиной, тоже сонная и потерянная. От столь отвратительного вида Короля одолела настоящая ярость, однако срываться до жестоких расправ он не спешил. — Узнал что-нибудь об этой мятежной группировке, ублюдок? — с характерным звоном Юнги обнажил меч, и Хосок, стоящий позади него, с точностью повторил это движение. — Быть может, твой ничтожный щенок что-то знает, как думаешь? Мне стоит расспросить у него подробнее? Пожилой мужчина компульсивно отступил назад, спешным движением подталкивая свою жену ближе к голой стене — защищал. — Ваше Величество, прошу вас, — покорно склонившись в низком поклоне, он вновь поднял свой испуганный взор на Короля и быстро заговорил: — Я ещё ничего не разузнал, но активно этим занимаюсь. У меня есть несколько подозрений, но они ещё неточные, я просто… — речь его перебил абсолютно отчаянный плач женщины, которая тут же затряслась в рыданиях. — Прошу вас, Ваше Величество, я всё узнаю, только не причиняйте вреда моей семье. Они ни в чём не виноваты, а мой сын… он… — мужчина безутешно накрыл морщинистое лицо дрожащей ладонью и покачал головой. — Твой безродный щенок — предатель, — прорычал Юнги, чувствуя, как с каждым жалким завыванием женщины что-то внутри него с треском надламывается — то ли от такой ничтожной картины перед ним, то ли от отвратительного факта предательства. — Ровно как и вся твоя жалкая семья, ублюдок. — Но мой сын пропал, Ваше Величество! — трясущийся в беззвучных рыданиях мужчина повторно склонился в низком поклоне, но сухим надломленным голосом продолжил: — Мы не видели Чонгука целый месяц, а до него пропал его друг! Я думаю, их могли похитить, Ваше Величество! Наверняка всё это связано с мятежниками, которые вербуют особенно бедных людей в нашем районе в свои ряды. Прошу вас, Ваше Величество, мне просто нужно чуть больше времени, я кля… Юнги не сдержал грудного утробного рычания, и его въедливый феромон тут же поглотил навязчивый аромат чёрного чая в маленькой бедной комнате. — Я всё это время благосклонно даровал тебе щедрое жалование и не ограничивал во времени, требуя всего лишь верности мне и династии Мин, в то время как ты, твоя безродная сука и жалкий щенок смели примкнуть к мятежникам и предать Корону. — Н-нет, В-ваше Ве… — удивлённо вздохнув, мужчина попытался объясниться, но стоило Королю зарычать громче, как он болезненно согнулся и замолчал, подавленный въедливым запахом леса. — Не смей перебивать своего Короля, ничтожное отродье! Женщина заплакала громче, сжавшись совершенно жалкой маленькой фигурой за спиной своего мужа, такого же дрожащего и слишком старого, чтобы воспротивиться Королю и главнокомандующему королевского войска. Звериный страх и боль, вызванные напористым давлением чужого феромона, лишили её всяких осознанных мыслей, когда она, страшась передумать, прытко метнулась по кровати, желая проскочить в образовавшуюся между косяком и открытой дверью брешь. Вот только, даже обогнув двух мужчин с другой стороны, едва ли она успела что-либо сделать — Хосок был гораздо быстрее неё. — Ты пожалеешь, что не умер первым, — ровно выдал Король, прежде чем бросить на Хосока короткий взгляд. — Не-е-ет! — бесстрашно дёрнувшись вперёд, прямо на властного Короля, в попытке остановить свою жену от ужасающей ошибки, кузнец уже не смог ничего сделать, чтобы предотвратить её смерть — меч был занесён. Главнокомандующий, извечно холодный и отстранённый, действовал решительнее, чем когда-либо: отточенным ловким движением он с характерным звуком рассёк воздух и безэмоционально, словно часто делал подобное, отсёк женщине голову. Она не успела даже вскрикнуть, заметив меч лишь тогда, когда он был слишком близко к ней, чтобы отскочить, а потому комнату пронзили другие звуки — всплеск хлынувшей крови, удар срубленной головы о пол и грузный стук тела. Чуть позже раздался абсолютно нечеловеческий крик её мужа, звериный и отчаянный, за которым последовал повторный свист занесённого меча. В свете зари на металлической рукояти блеснули златые узоры, и образ дракона — последнее, что чётко увидел глава семейства Чон, когда Король неглубоко полоснул его по шее, чтобы рана была смертельной, но умирал он мучительно долго. — Твой щенок будет последним умершим в вашей жалкой семье предателей, — ровным голосом проговорил Юнги, холодно и беспристрастно, прежде чем двинуться на выход из пропахшего медью дома. Молчаливый Хосок тут же двинулся за ним, напоследок обтерев меч о не заправленное на кровати покрывало. Юнги же свой окровавленный меч не прятал — напротив, гордо вышагивал с ним по залитым утренним солнцем улочкам и свысока смотрел на каждого, кто от страха и благоговения падал перед ним на колени. Вот только животная злость всё равно рвалась наружу, а вместе с ней и иррациональная горечь, преследующая его с того самого момента, как он спустился в темницу к Чон Чонгуку впервые. Оставался только один вариант — закончить начатое. — Думаете, они действительно были предателями, Ваше Величество? Хосок подал голос только тогда, когда они уже были на территории дворца, пропахшие смертью и перемазанные чужой кровью. Юнги с кривой усмешкой слизал её с верхней губы и сухо выдал: — Жалеешь их? Голос главнокомандующего впервые был полон необъяснимыми сомнениями, хотя до этого альфа не раз был вынужден убивать довольно большое количество неугодных для королевства людей. Однако именно это семейство Хосок знал достаточно, чтобы неосознанно привыкнуть и даже проникнуться к этим людям, верно служащим династии Мин с самого своего рождения. По крайней мере, так было ещё при предыдущем Короле и так же должно было быть при нынешнем. Правда, служить теперь было уже некому. В конце концов причины для убийства кузнеца и его жены существовали и были вполне обоснованными, вот только странное скребущее чувство внутри Хосока с каждым мучительно долгим мгновением разрасталось, несмотря на все сухие факты, которыми оперировали Король и главный советник, поймавший Чон Чонгука на предательстве. Из-за этого Хосок совсем не нашёлся, что ответить. Словно впервые он так ужасно ошибся. — Сильное чувство сострадания требует жестокого акта насилия, — просто ответил ему Король, коротко и чётко, прежде чем двинуться в сторону главной королевской темницы без единых сомнений. Хосок же потерянно застыл посреди главной площади у дворца, на которой показательные казни случались чаще, чем альфа успевал возместить количество убитых воинов путём набора новых физически развитых мужчин из Ханяна на королевскую службу. Вместе с этим навязчивая мысль о том, что он и впрямь непростительно ошибся, никак не отпускала, и это стойкое чувство едва ли можно было с чем-либо перепутать. В конце концов собственные ошибки всегда ощущаются явственнее всего. Хосок гулко сглотнул и бросил последний потерянный взгляд на ровную широкую спину Короля, исчезающего в проходе. Юнги этот зуд отчётливо почувствовал, но даже не шелохнулся, статно направляясь к той самой камере, где всё началось и было обязано закончиться. По крайней мере, сейчас альфа был крайне уверен в том, что положит конец этому чёртовому мятежу в королевстве любой ценой, не чураясь марать руки в крови — они давно уже у него были в ней по локоть. Однако с Чон Чонгуком Юнги решил не торопиться. С нескрываемым чувством удовлетворения он зашёл в затхлую маленькую камеру, тут же усмехнувшись, когда ослабевший, но ещё более озлобленный альфа зарычал и бросился на него, но вновь вернулся в прежнее положение из-за крепких цепей. Повязанный ими, он и впрямь походил на жалкую скулящую псину, отчего Юнги рассмеялся громче. — Всё ещё будешь молчать, Чон Чонгук? Псина принадлежала Королю — на ней было клеймо дракона. — Они тоже молчали. — Сукин сын! — из Чонгука вырвался яростный вопль, переходящий в отчаянное рычание, когда он смог разглядеть Короля полностью. Светлые волосы были в капельках крови, на щеке она тоже была. Даже шрам, отвратительно выпуклый и рассекающий бровь, веко и часть щеки, казался ярче обычного. Вместе с тошнотворными брызгами на одеждах и открытых участках кожи существовала ещё более значимая, обнажающая всю омерзительную правду вещь — запах. Резкий и удушливый, он явно говорил о том, что произошло. — Я убью тебя, ублюдок, я тебя убью! — Чонгук рванул вперёд из последних сил, которых было в нём всё меньше и меньше. После позорного клейма его вернули в сознание насильно, а чуть позже накормили мясом, сырым и едва ли похожим на звериное — слишком сладкое. Во время кормления его держали несколько солдат, вынуждая ударами под дых и крепкой хваткой на саднящей челюсти шире раскрывать рот. Когда же Чонгука от омерзения начало рвать, ему грубо зажали рот и нос, и пока он давился сырым мясом, солдаты смеялись. Громко и зло, словно Чонгук и впрямь был диким зверем на цепи, над которым было забавно потешаться. А потом его начали избивать палками, едва пища успела усвоиться. Пару раз Чонгука вырвало, а когда крупные вонючие куски мяса подобрали с пола и повторно стали в него заталкивать, альфа изо всех сил пытался сдержать рвотные позывы — от вкуса желчи тошнило ещё сильнее. — Помимо этого, я полагаю, мне следовало бы разобраться и с Ким Тэхёном, как считаешь? — Юнги хрипло рассмеялся, наслаждаясь нескрываемой яростью и отчаянием на чужом лице. — Я же не жестокий правитель: убью сначала его, а потом тебя, чтобы твой славный маленький омега не мучился. — Не смей, ублюдок! — прорычал Чонгук. — Не смей его трогать! — И что же ты мне сделаешь, щенок? — не сдержав смешка, Юнги оскалился и изучающе склонил голову к плечу. — Как ты меня остановишь? — Клянусь, я убью тебя! — вопль Чонгука потонул в болезненном рычании, когда Король с повторным хриплым смешком надавил указательным пальцем на его лоб, где была выжжена позорная метка. — Я, сука, убью тебя, ублюдок! Убью! — Вот только я убью тебя раньше, — прошептал Юнги, склонившись к чужому уху, и сделал пару коротких шагов назад. Вид жалкого щенка, избитого и привязанного на цепи, распалял его до истеричного смеха. Гематом на чужом теле было так много, что надави Юнги на любой участок тела — Чон скрутится и озлобленно зарычит, ещё больше похожий на безродную псину. Но сильнее альфе нравились окровавленный рот и огромные клыки, которыми ранее пленник ел сырую человечину. Идея скормить ему его же родителей сорвала с губ Юнги ещё один низкий смешок, и он пожалел, что не дал распоряжения забрать мёртвые тела сразу же, как только они с Хосоком покинули хлипкий дом, пропахший кровью и смертью. — Но торопиться я не буду, выродок, — спешно пройдясь языком по солёной верхней губе, Юнги запрокинул голову и задумчиво продолжил: — Сначала откормлю тебя сырой человечиной, а после отдам приказ избивать до полуобморочного состояния, однако умереть так просто не дам. И, быть может, если ты всё же умрёшь раньше, я скормлю твоё тело твоему маленькому омеге. Поэтому в твоих интересах хорошо питаться, Чон Чонгук, чтобы славному Тёни не пришлось обгладывать одни лишь твои кости. — Ты не посмеешь, сукин сын, ты не посмеешь! — не сдержав утробного рычания, Чонгук вновь оскалился, однако резкие боли в груди заставили его мучительно скрутиться. Животная ярость, не отпускавшая Чона длительное время, стала сходить, но вместе с тем горькая вина затопила сознание. Наряду с увечьями на собственном теле, Чонгук явственно ощущал и мнимые спазмы от каждого отвратительного слова Кровавого Короля. Через время даже холодная усмешка и шипение имени Тэхёна начали отзываться в его груди резкими патологическими сокращениями. И последнее ломало Чона больше всего остального, ведь Тэхён оставался единственным близким ему человеком, которого Чонгук всё ещё мог защитить. — Ты так думаешь? — повторная безэмоциональная усмешка сорвалась с губ Короля. Чонгук так не думал — он это знал. — Не боишься божьего гнева? — от омерзения, вызванного одним только тошнотворно глумливым видом правителя Чосона, нос Чона дёрнулся. — Используешь свой высокий статус, чтобы похищать и убивать людей! Считаешь это благородным, ублюдок? — Ты и твоя жалкая семья — предатели, — коротко рассмеялся Король. — Такова ваша участь, а вот славный маленький Чимини здесь по собственной воле. Более того, щенок, я поставил ему метку. Он просил её у меня, пока я трахал его собственным узлом. От услышанного Чонгук не сдержал рвотного позыва, отчаянно скрутившись, насколько это было возможным, с учётом закованных в цепи запястий и щиколоток, ставших за всё это время одним кровавым месивом. — Это ложь! — превозмогая болезненные спазмы, он остервенело покачал головой и разогнулся. — Он бы никогда не посмотрел на тебя без омерзения, ведь не посчитал бы тебя достойным зваться даже просто человеком. Юнги рассмеялся, коротко и низко, и толкнулся языком за щёку. — Пугаешь меня гневом божьим, а королевского гнева не страшишься? — Можно быть честным человеком или же хорошим правителем, — оскалился Чонгук, от слабости больше не стараясь сдерживать в груди рвущееся наружу рычание. — Но ты ни то ни другое! И мне не страшно сказать тебе об этом, ублюдок! Юнги ничего не ответил, вновь хрипло рассмеявшись. В конце концов он получал огромное удовольствие от вида мучений тех, кто не принимал его как Короля, и ещё больше наслаждался, когда собственноручно казнил всех неугодных на главной площади перед дворцом. Всё всегда происходило одинаково: шёпот напуганных бедняков, солнце в зените. Юнги выходил на небольшой балкон, возвышающийся над площадью, который пристроил к главному дворцу именно для этих целей, и смотрел свысока. Люди под его ногами были похожи на безродных псин. Он едва ли удостаивал их взглядом, когда катана в крепкой хватке палача со свистом рассекала воздух. На пару мучительных секунд наступала звенящая тишина, прерываемая лишь жалким скулежом обречённого на смерть человека. Юнги же хрипло усмехался, склоняя голову ниже, когда опирался локтями о перила; все звуки вновь возвращались с утроенной силой, стоило палачу одним точным ударом снести голову с плеч. Заканчивалось всё тоже одинаково: горький плач, новая волна испуга и тошнотворные брызги крови между сколами плитки. Кого-то всегда тошнило. Юнги же людской слабостью упивался. В детстве отец часто говорил ему: — Нет зверя более дикого, нежели человек, одержимый властью, ставшей ответом на его ярость. Юнги молчал, не зная, что ответить, ведь в те времена ему не было и пятнадцати лет. Когда же он понял, что должен был сказать, отца уже не было в живых: не справился с хворью вкупе с тяжёлыми ранениями после подавления мятежа. — Это не ярость, — в итоге выдал Юнги пустому трону, когда ему исполнилось двадцать лет и он сам стал Королём Чосона. — Ярость — эмоциональный ответ на провокацию. Мной движет не она. Ведь когда Король спускался на показательные казни со своего балкона, чтобы взять катану в руки и со свистом рассечь воздух, он вспоминал свой собственный особый ритуал, бравший начало из его детства: посмотреть жертве в глаза и прежде, чем сделать удар мечом, предположить, в какую из сторон голова покатится. По привычке после этого Юнги всегда холодно усмехался, однако это вовсе не значило, что он чувствовал себя так же, как выглядел. Отходя от мыслей-воспоминаний, альфа мотнул головой, задумчиво посмотрев на единственного выжившего человека из семейства Чон — их сына. — Ты видишь это? Видишь? — прошипел ему напоследок Чонгук, когда Юнги непоколебимо направился на выход из маленькой затхлой камеры, лениво махнув рукой. — Потому что теперь я вижу тебя! Вижу, какой ты на самом деле! После невербального приказа Короля в комнату тут же вошли двое дозорных, и вскоре послышались возня, тупые удары и болезненное рычание, больше похожее на вой дикого зверя, получившего слишком серьёзную рану для того, чтобы продолжать о ней молчать — она уже начала отравлять его изнутри. Ожидаемо загноили органы, но Король знал, что при должном питании можно ещё прожить. В мучениях, но можно. Потому что, быть может, им, отчасти, и впрямь двигала ярость, но во главе всё равно стоял холодный рассудок и никакого намёка на милосердие. В руках Короля был меч. Меч был нужен для убийств. Убийства Королю нравились. Плотоядно оскалившись, Юнги спешно направился в свои покои, измазанный кровью и пропахший страданиями. Его взгляд впервые горел таким диким своенравием, и вместе с этим животная волна собственничества, накрывшая окончательно, вынуждала его нестись по проходам так, словно это могло остановить процесс, неосознанно запущенный гораздо раньше, чем Юнги это осознал. Но когда он наконец распахнул массивные двери и жадно вдохнул аромат полевых цветов, маняще сладкий и всё ещё смешанный с его собственным феромоном леса, альфа внутри него довольно зарокотал, перейдя на утробное рычание — болезненные воспоминания из детства тоже забылись. — Мой маленький славный омега. Полностью мой. Оказавшись у кровати в пять широких шагов, Юнги спешно навалился на неё и ткнулся носом в покорно открытую шею сонного мальчишки, мягко пискнувшего от такого напора. — Ты мой, Чимини. Только мой.

***

Тэхён не виделся с родителями Чонгука столько же, сколько не виделся с самим альфой: длительные несколько недель. Нехотя привыкающий к новому укладу жизни, омега старательно избегал господина Чона, страшась непременно всё ему рассказать. В конце концов у них с Чонгуком на такие случали был заключён договор. Согласно ему, за чрезмерную болтливость Тэхён обязывался отказаться от своей любой острой закуски из битых огурцов на целый год, а к такому он точно не был готов. И к мучительно длительному отсутствию Чонгука в своей жизни тоже. Договор гласил: держать план в секрете любой ценой, не впутывая в это людей, абсолютно к этому не причастных. Такими были родители Чонгука, родители Тэхёна и по умолчанию сам Тэхён, который так вовсе не считал, но Чонгука это волновало мало. Однако с каждым таким отвратительным днём Тэхёна этот договор тоже беспокоил всё меньше и меньше, пока в какой-то момент он с отчаянием не признал, что готов отказаться от своей любимой закуски хоть на два года, лишь бы узнать, что известно родителям Чонгука о том, что происходит во дворце. Знать многого они, конечно, не могли, но так как поставляли оружие Королю достаточно длительное время, были на хорошем счету и всё равно какой-то информацией обладали. Именно с такими мыслями Тэхён проснулся три дня назад, когда в Ханяне наступила засушливая неделя без дождей. Сейчас же был четвёртый день непрекращающегося зноя и он нёсся к дому семейства Чон так, словно мог что-то исправить, хотя это было в корне не так. Тэхён не был лекарем. Тэхён не был чёртовым шаманом. Но он очень хотел быть хоть немного полезным. Единственное, в чём он был достаточно толковым, — это сплетни. Именно так он узнал о резне в том самом бедном районе, где проживало семейство Чон. И понадеявшись на то, что этих замечательных людей такие ужасающие невзгоды обойдут, Тэхён был крайне шокирован новостью о том, что Король приходил именно к господину Чону. — Не смей туда соваться! — грубо наказал ему отец, стоило сплетне разойтись по округе. — Ты подставишь всю нашу семью, если туда явишься! Небеса прогневаются за неподчинение воле Короля! Тэхён, конечно же, не послушался, опрометью бросившись в самый эпицентр с отчаянной надеждой на то, что ничего плохого не случилось. Когда же он добрался до нужного обветшалого домика за рекордные двенадцать минут, было уже слишком поздно, чтобы что-то изменить. Даже если бы Тэхён был лекарем. Даже если бы он был чёртовым шаманом. Он в любом случае был бесполезным. Его хрупкие колени подкосились, едва Тэхён переступил скрипучие лестницы, так и не набравшись смелости распахнуть хлипкую деревянную дверь, за которой стояла звенящая тишина и клубился абсолютно тошнотворный запах. Аромат чёрного чая растворялся, и сменяли его омерзительная гниль и медь, насыщенная и въедливая, явственно говорящая лишь об одном — внутри была кровь. Много крови. Собравшаяся толпа особо любопытных людей смотрела на всё происходящее с жалостью и вместе с тем каким-то нелепым обвиняющим взглядом. Отовсюду слышались осуждающий шёпот и пара неестественных всхлипов, однако болезненный плач Тэхёна, полный неверия и вины за то, что он не предотвратил этого — словно он хоть как-то мог это сделать, — заглушил все остальные звуки. — Милый, я не думаю, что тебе стоит туда заходить, — к нему осторожно подошла пожилая нуна, участливо склонившись так, чтобы заглянуть в его янтарные глаза. От обжигающих слёз они потемнели, и дрожащие мокрые ресницы, едва выдерживающие такие крупные капли, сделали взгляд Тэхёна до того надломленным, что от неожиданности женщина чуть отошла, но проговорила ещё мягче: — Тэхён, верно? Попытавшись ответить хоть что-то, омега разомкнул дрожащие от рыданий губы, но с них с ещё большим отчаянием сорвался абсолютно болезненный всхлип. — Я видела тебя с Чонгуком пару раз, — мягко продолжила женщина. — Может, ты знаешь, где он может быть? Их нужно похоронить, пока… — судорожно выдохнув, она тоже замолчала. — Пошли домой, милый, пошли, не стоит нам тут… — Нет! — подорвавшись из последних сил, Тэхён с дрожью поднялся с саднящих колен и остервенело вытер рукавом рубахи своё мокрое лицо. — Нет, мне нужно! Нужно з-зайти-и! — Милый, — плавно подняв морщинистые ладони вверх, женщина попыталась подойти к нему ближе, но Тэхён спешно отступил назад к плотно затворённой двери. — Нет! Нет! Я должен! Должен! Оттолкнув от себя чужие руки, Тэхён крепко ухватился влажной ладошкой за металлическую ручку и с истеричным громким смешком, полным мучительной вины, дёрнул дверь на себя — она поддалась мгновенно. Из дома тут же потянуло омерзительным запахом крови, который заставил стоящую рядом женщину судорожно закашляться и схватиться за перила. Тэхёна же вырвало острыми битыми огурцами, которые он ел на ночь, и хотя он не съел и тарелки, рвало его мучительно долго. В какой-то момент начала выходить одна лишь слизь, разъедающая глотку, язык и щёки. После этого Тэхён должен был отступить, но под жалостливые взгляды и усилившийся шёпот он уверенно вошёл внутрь — болезненной дрожи скрыть не удалось. Посреди совершенно бедной гостиной стоял один-единственный стол. Одна из ножек у него измученно качалась. Причиной был Чонгук, который в попытке проверить, насколько хорошо он заточил свой первый в жизни кинжал, сделал как-то в детстве на нём засечку. У стены располагался полупустой шкаф. Грязные створки поскрипывали от сквозняка. На полу перед дверью в спальню родителей Чонгука, где Тэхён любил проводить много времени со своим альфой из-за широкой кровати, покоился маленький коврик. Он тоже был старым и выцветшим. Вторую дверь открывать не пришлось — она самостоятельно раскрылась шире от сквозняка. У голой стены осыпалась штукатурка. В спёртом воздухе витала пыль, и Тэхён судорожно закашлялся, рукавом рубахи прикрыв рот и нос; сделал решительный шаг вперёд, страшась передумать, и замер. Он ещё не вошёл, но уже заметил кровь. Её действительно было много. Казалось, старые половицы насквозь пропитались ей, и от этого кровь, которой просто некуда было деться, собралась отвратительной лужей прямо у входа. На незаправленной кровати её тоже было много. Особенно на стареньком мягком покрывале. Чонгук любил кутать в него Тэхёна и целовать омегу везде, куда дотянется, пока Тэхён был вынужден терпеть — руки и ноги у него были крепко прижаты к туловищу. От новой волны пахнувшего удушающего запаха и болезненных воспоминаний Тэхёна скрутило повторно, но рвать ему было критически нечем. Пришлось сплюнуть вязкую горькую слюну себе под ноги и сделать второй шаг вперёд. И третий. Половица пронзительно скрипнула — Тэхёна мучительно скрутило вновь. Отец Чонгука лежал по одну сторону от кровати. У него было перерезано горло. Кровь на нём запеклась коркой, обозначив каждую старческую складку. Пустой взгляд был устремлён в потолок. Жена его покоилась по другую сторону кровати. Точнее, её тело. Голова же откатилась ближе к пологу. Взгляд у неё был до болезненного пустой. Вокруг разлетелись омерзительные брызги крови. Белая ночнушка стала розовой. Ночная рубаха господина Чона — такой же. Их старая скрипящая кровать тоже окрасилась в этот тошнотворный цвет. Раньше Тэхёну нравился розовый, но сейчас от одного его вида его мучительно скручивало спазмами. Он судорожно зажмурился; от этого на какую-то жалкую секунду ему показалось, что от усталости родители Чонгука просто-напросто уснули. В неестественных позах, перед этим занявшись готовкой брусничного соуса, потому что знали, как сильно Тэхён его любит. Не меньше острой закуски из битых огурцов. А так как Чонгук приводил его в гости чаще, чем Тэ бывал у себя дома, они решили непременно приготовить всё, что он обожал, на случай, если Тэхён решит внепланово их навестить. Однако омеге хватило одного болезненного взгляда на отрубленную голову матери Чонгука, чтобы понять, что ему это всего-навсего показалось. Всё это показалось. Только показалось. Для этого всего-то нужно было закрыть глаза. Тэхёна вновь скрутило. Резко стало абсолютно нечем дышать, а вместо горьких слёз из него вырвался звериный вопль, переходящий в отчаянный крик. Красные щёки стянуло от слёз. Нос хлюпал. Взгляд же стал до болезненного пустым. У всех в этом доме он был именно таким — зияющим. — П-прости-ите м-меня. П-прости… п-прости-ите-е! — Тэхён согнулся в низком поклоне, с грохотом упав на половицы перед дверью в комнату, в которую он так и не вошёл, ведь для этого требовались огромные запасы смелости, которые иссякли у него так же быстро, как и обжигающие слёзы. — П-пожалуйста, п-про… п-простите меня! Прошу вас… прошу… Вверх поднялось белое облако пыли. Тэхён закашлялся вновь. Казалось, плакать уже было попросту нечем. Вместо всхлипов наружу рвался животный вопль. Тэхён изо всех сил старался сдерживать его, но не мог. Нос забило тошнотворным запахом меди. Голова от этого отчаянно кружилась, но у омеги не нашлось сил даже для того, чтобы подняться с саднящих колен. Вместо этого он накрыл дрожащими мокрыми ладонями старенькие скрипучие половицы, которые вели в спальню мёртвых родителей Чонгука, и упал на них слёзным лицом. За ним никто не пошёл. Его никто не оттаскивал. Казалось, именно в этот момент наконец-то наступила полная звенящая тишина. Стало не хватать кислорода. Тэхён судорожно попытался вдохнуть шесть раз подряд, а на седьмой он не сдержал мучительного крика, разорвав гнетущую тишину; только после этого он понял, что просто закрыл нос ладонями — из-за этого воздух не поступал. Обогащённый кислородом, его мозг судорожно начал генерировать идеи. Всякие попытки абстрагироваться Тэхён гнал, потому что он должен был пережить это событие. Должен был столкнуться с неминуемой виной. Он должен был знать, насколько был бесполезен, потому как всё ещё не был лекарем. И даже чёртовым шаманом. — М-мне так жаль! — громко крикнул он, и от этого свело голосовые связки, но проблема заключалась в том, что те, к кому он обращался, как бы сильно Тэхён не кричал, никогда бы его не услышали. — Я виноват! Я так виноват, господин Чон! В доме всё ещё стояла оглушающая тишина. — Простите меня! Прошу вас, пожалуйста! — Тэхён крикнул повторно. С характерным глухим ударом с голой стены осыпалась штукатурка. — Прошу вас… — по щеке его потекла слеза. На ладошках собралась небольшая лужица, но пройдя сквозь его тонкие длинные пальцы, она стукнулась о старенькие скрипящие половицы и впиталась в них. От сквозняка по полу резко подуло холодным воздухом, несмотря на то, что на улице всё ещё было знойно уже четвёртый день подряд. Тэхён на это лишь свернулся маленькой разбитой фигуркой, подобрав под себя дрожащие ноги и руки. Теплее не стало, но он смог закрыть глаза и представить, словно лежит не на полу, а на той самой кровати в спальне родителей Чонгука. Ещё раннее утро, но господин Чон уже на работе — выполняет заказы Короля. Жена его отошла на ярмарку за продуктами. Чонгук вот-вот должен прийти, а потому Тэхён кутается в кипельно-белое покрывало сильнее и шкодливо улыбается, высунувшись только по нос. Чуть позже, не сдержавшись от переполняющего его счастья, он с заливистым смехом лезет под покрывало с макушкой, потому что с порога слышится возня. Скрипит хлипкая дверь. От резкого хлопка, которым часто грешит Чонгук под возмущения матери и смешки отца, вновь осыпается штукатурка. Чонгук ловко разувается, даже не развязывая ботинки, из-за этой отвратительной привычки смяв задники абсолютно у всей своей обуви. Чуть позже журчит вода — альфа моет руки. Тэхёна прорывает на новую волну заливистого смеха. — И где же спряталась моя непослушная кроха? — хрипит Чонгук, выключив воду, и подходит ко второй двери. Половицы протяжно скрипят под его грузными шагами. Металлическая ручка под давлением опускается вниз. Но Чонгук не заходит, а Тэхён не смеётся. Лучше бы он нарушил их договор раньше и из-за этого не ел острую закуску из битых огурцов целый год.