Дикий зверь со шрамом

Течка закончилась спустя долгие пять дней. Чимин, с каждым днём теряющий осознанность всё чаще, окончательно сбился ещё на третьем, когда жар усилился, а вместе с ним появились головная боль и мучительные спазмы во вздувшемся мягком животе. Влага же между липкими бёдрами стала более явной, и не успокаивал даже запах Короля, заключивший Чимина в безопасный кокон. В такие моменты Сокджин решительно был рядом с ним, чтобы облегчить симптомы течки, и он же считал оставшиеся дни за Чимина, неизменно подбадривая ёмким: — Скоро всё закончится, Чимини. В конце он всегда сообщал, какой по счёту идёт день, ободряюще расплываясь в сочувствующей улыбке. После лекарь поспешно собирал свои склянки, прихватывал заодно поднос с едва тронутой едой, неодобрительно покачав на это головой, и в следующий раз навещал юного омегу только утром. Изредка Джин заходил и днём, если прислуга доносила до него вести о том, что Чимин плакал больше обычного, а после появлялся уже перед сном, как всегда собранный и успокаивающий одним лишь своим присутствием. Четыре же дня назад он коротко проинформировал: — Это последний приём лекарств. На следующий день Чимину и впрямь стало гораздо легче. Большая метка в основании его порочно синей шеи почти зажила, причиной которой были жадные помечающие засосы альфы, жар спал окончательно, а постыдная влага между ягодиц, тоже порочно синих и саднящих после настойчивых касаний Короля, и вовсе перестала волновать. Сейчас Чимин был уже в своих покоях, заботливо укутанный в несколько пуховых одеял и сытно накормленный всё тем же Сокджином, отчего-то обеспокоенным его состоянием больше необходимого с учётом того, что Чимин, напротив, поправлялся. Юного же омегу больше беспокоило другое. — Что такое, Чимини? — давно заметив нервозность мальчишки, Сокджин задал вопрос раньше, чем омега набрался смелости рассказать ему о своих переживаниях. — Что-то болит? Отчаянно покраснев, Чимин остервенело покачал головой и замер. Идея расспросить всё у лекаря враз показалась ему если и не самой худшей, то точно не самой удачной, потому как говорить о первой ночи, проведённой в покоях Короля, всё ещё казалось Чимину крайне постыдным занятием. Поведать об узле и сцепке — тем более. Однако, превозмогая смущение и нервозность, Чимин глубоко вздохнул и выдал: — А я не беременный? Длительные пару секунд Сокджин просто молчал, непонимающе нахмурившись, отчего на лбу его образовались глубокие морщинки, пока громко не рассмеялся — у глаз его ожидаемо собралась ещё парочка мелких складочек. — Нет конечно, — беспечно отмахнулся лекарь. — Это твоя первая течка, к тому же поздняя. Если у вас с Его Величеством была сцепка, — Джин с заговорщической улыбкой подмигнул ему — Чимин покраснел пуще прежнего, — тебе не стоит переживать о беременности. Твой организм ещё не готов понести. — Х-хорошо, я… я п-понял, — кивнул головой Чимин, однако взгляда больше не поднял. — С-спасибо. Его щёки отчаянно пылали; кончики ушей тоже стали нежно-розовыми. — Однако в следующий раз вероятность забеременеть будет выше, Чимин, — несмотря на лёгкую улыбку, голос Сокджина враз стал поучительным. — Будь осторожен, хорошо? А если будешь чувствовать себя неважно, смело обращайся ко мне, ты понял? Чимин вновь кивнул головой. От заверений Джина сразу же стало чуть спокойнее, но стоило лекарю пожелать ему доброй ночи и в спешке отправиться по другим своим крайне важным делам, как юный омега снова почувствовал настойчивые волнения. Аромат трав, какими явственно пахло от Сокджина, перестал быть ощутимым спустя пару минут, а вот запах полевых цветов, подавленный концентрированными примесями хвойного леса, которые следовали теперь за Чимином везде, напротив, усилился. Воспоминания о том, как Король пометил его, вынудили омегу стыдливо пискнуть в одеяла и забарахтаться под ними отчаяннее. Чувство смущения от этого, понятное дело, никуда не делось. Вместо этого Чимину вспомнилось ещё и то, как откровенно он выстанывал имя Короля, пока его вылизывали, и высокого всхлипа сдержать уже не удалось. — Как же стыдно, — прохныкал он. Вот только Король его смущения не разделял. После течки, закончившейся четыре дня назад, он стал более напористым, извечно наблюдая за Чимином с такой звериной жадностью, что нередко омега не сдерживался и плотнее сводил свои сладко дрожащие и разъезжающиеся бёдра вместе. Помимо молчаливых взглядов Король позволял себе ещё более собственнические касания, вынуждающие крохотное сердце Чимина заходиться в тахикардии, и находил преследование мальчишки достаточно забавным занятием, когда у него выдавалась свободная минутка для отдыха от нескончаемой кипы бумаг. По этой причине избегать Короля с каждым днём становилось всё труднее — Чимин правда пытался. Однако альфа ловил его раньше, чем он успевал спрятаться в своих покоях, и с наглой усмешкой хрипел в самое ухо: — Куда же вы так торопитесь, Ваше Высочество? — В-ваше Величество, — от обжигающих касаний Короля, плавно перемещающихся с поясницы на пышные бёдра, плотно обтянутые штанами, Чимин плаксиво закусывал губу и едва сдерживал тоненький стон. — Да, Моё Высочество? — альфа с насмешкой продавливал его мягкую кожу мозолистыми узловатыми пальцами и совершенно бесстыдно шлёпал. — Что такое? Чимин краснел отчаяннее, вспыхивая не только пухлыми детскими щеками, но и острыми кончиками ушей. Его живот от такого порочного прикосновения сладко подрагивал; крохотные же пальчики тут же принимались наминать складочки рубахи, а взгляд, голубой и смущённый, метался от чужого волевого подбородка до тонкой переносицы. Заглянуть в тёмные глаза Короля было практически невозможно — альфа был гораздо выше, статный и широкоплечий. Однако при желании Чимин вполне мог запрокинуть голову, взглянув на Короля из-под своих трогательно дрожащих пушистых ресниц, вот только выглядеть при этом ещё меньше, чем он есть, он не хотел, а потому решительно смотрел на чужой аккуратный нос и отчаянно кусал губы. — Не будешь мне отвечать, прелесть? — хрипел Король и изучающе склонял голову к плечу. Его длинные пряди тут же мягко скользили с одного плеча на другое. Неровная линия шрама искажалась, но взгляд при этом из чёрного и нечитаемого становился таким мягким и учтивым, что Чимин не сдерживался и приглушённо хныкал. Щёки начинали гореть ярче. — Прогуляешься со мной до сада? — Король плавно отступил, напоследок ласково заправив отросшие волнистые пряди Чимину за уши. — Должно быть, гранаты уже поспели. Пробовал их когда-нибудь, Чимини? Чимин качал головой — их семья не всегда могла позволить себе купить даже обычные яблоки. Чаще он ел их только тогда, когда наступал сезон и на одной-единственной яблоне, посаженной им же самим, поспевало немного плодов, да и то большую часть яблок они с семьёй продавали по низкой цене, на собранные деньги позже покупая что-то более сытное и доступное. — А как себя чувствуешь? Тебе уже лучше? Они неспешно направлялись в сад по заученной тропинке, и Чимин чаще всего молчал, хотя сказать хотел так много, что не успевал за потоками собственных мыслей. Неуловимые, они роились у него в голове с таким оглушающим звоном, что Король всегда замечал его смятение и хрипло смеялся, однако никогда на него не давил и учтиво выжидал ответа. Чимин неизменно отвечал: — Всё хорошо, Ваше Величество. Потому что в действительности всё было именно так. Беспокойство было неизбежным, как зачастую это и бывает, ведь наряду с несомненно хорошими вещами существовали и те, на которые Чимин попросту не мог повлиять при всём своём желании. Не думать о них он тоже не мог, да и идею поделиться ими с Королём считал крайне глупой — при всём могуществе даже Король не проконтролировал бы их. В конце концов сейчас в Чосоне действительно было неспокойно, о чём Чимин догадывался, но случая подтвердить опасения пока не подворачивалось — все во дворце замолкали раньше, чем Чимин хоть что-то разбирал в их шёпоте. — О чём задумался, мой маленький? Когда они подходили к саду, находясь так близко друг к другу, что постоянно соприкасались ладонями, Король притягивал его ближе к себе, настойчиво обхватив длинными гибкими пальцами тоненькую талию, и ждал ответа. Чимин же всегда краснел, очаровательно смутившись от такой близости, и мягко пожимал плечами. Король не давил, однако с каждым таким затяжным молчанием вежливой учтивости в альфе убавлялось. В Чимине же смелости было и того меньше. После течки неловкость между ними стала более явной, по крайней мере, омега ничего не мог с ней поделать, старательно обтирая потные от волнения ладошки о ткани одежд. На это они потели с удвоенной силой, а тёплое чувство к Королю, которое неосознанно зарождалось в Чимине ещё со второй их встречи, когда омега работал в саду, наконец обретало имя. Оно ещё не было столь явным, чтобы говорить о нём открыто, но с каждым днём становилось до того сильным и отчаянным, что молчать было практически невозможно. И каждый раз Чимин силился сказать, но отчего-то всё равно молчал. Сегодня же Король впервые развернул его к себе ловким напористым движением и придавил к месту собственным густым феромоном. — Что такое, принцесса? Что тебя беспокоит? — голос альфы стал низким, переходящим на шелестящие звуки, но взгляд всё равно искрился нескрываемым волнением. В попытке отвлечь мальчишку от сомнений, Юнги трепетно накрыл своей широкой ладонью совершенно изнеженную щёку, по-детски пышную и стремительно краснеющую. Чужую же тонкую поясницу он нежно приласкал, поднявшись неторопливыми касаниями на меленько подрагивающую спинку. Казалось, от его поглаживаний мальчишка смутился больше, но, вопреки этому, поднял свои ясные голубые глаза на него и раскрыл славные влажные губы — раздался характерный хлюпающий звук. — Я… я… Юнги облизнулся, едва оторвав взгляд от порочно припухших губ. — Плохо себя чувствуешь, мой маленький? — гулко сглотнув, альфа ласково переместил ладонь со щеки на макушку, зарывшись в мягкие завитки пальцами. — Н-нет, В-ваше Величество, — Чимин покачал головой и, глубоко вздохнув, прошептал: — П-просто… я просто… Король не дал ему закончить, спешно притянув смущённого мальчишку к себе, отчего с тоненьким всхлипом тот ткнулся своим носиком в его резко вздымающуюся от частого дыхания грудь. Сухими губами Юнги неторопливо клюнул Чимина в лоб, склонившись ниже, и замер в таком положении на пару секунд, пока мальчишка в его руках не захныкал отчаяннее, вновь уткнувшись своим носиком в местечко между его ключицами. Сквозь одежды это место приятно обдало жаром, и Юнги не сдержал шумного вздоха. — Вы мне нравитесь, Ваше Величество, — потонуло в складках парадного ханбока Короля, до того жалостливое и тихое, что больше походило на пыхтящее сопение. «Думаю, я влюблён в вас» так и не сорвалось с покусанных от волнения губ. — Температуры нет, — задумчиво прохрипел Юнги и, влажно чмокнув макушку юного омеги, чуть отошёл назад. — Точно себя хорошо чувствуешь? Отчаянно закивав головой, Чимин всхлипнул и сморщил нос — на лице его тут же образовались очаровательные морщинки. Усмехнувшись, Король ласково принялся их разглаживать, мокро целуя каждую особенно глубокую под славное сопение. — Это смущает, Ваше Величество, — тоненько захныкал Чимин, но пылающее лицо всё равно подставил, слегка приподнявшись на носочки, чтобы Королю было удобнее его целовать. Мягкими касаниями губ Юнги прошёлся по трогательным складочкам на лбу и лизнул висок; спустившись чуть ниже, он принялся выцеловывать нежно-розовые пухлые щёки и очаровательные носогубные складочки. С его губ от этого сорвался рокот, от которого Чимин плаксиво засопел и выпятил нижнюю губу. — Моя славная маленькая принцесса, — проворковал Юнги, также не удержавшись и от мокрых касаний к векам и по-детски припухшим мешочкам под глазами. Чимин в его руках засмеялся, высоко и изнеженно. Сорвавшись на грудное рычание, Юнги с усердием принялся вылизывать кончик чужого носа, приподнятые в улыбке уголки порочно влажных губ и совершенно очаровательные пушистые брови, заломленные домиком. — В-Ваше Величество, щекотно. — Чимин в его руках забарахтался. Коротко усмехнувшись, Юнги нехотя отстранился от влажного лица и накрыл распахнутые губы своими, оттянув нижнюю до мягкого характерного шлепка. — Мне сложно остановиться, Моё Высочество, — превозмогая сильное желание подмять трогательного маленького Чимина под себя прямо здесь, жарко толкнувшись в его послушно открытый рот собственным гибким языком, альфа чуть отошёл назад, с сожалением выпустив дрожащего крохотного мальчишку из своих крепких объятий. Чимин, очаровательно краснеющий, не нашёлся, что ответить, смутившись от такого жадного взгляда Короля сильнее. Свежая метка на его шее тут же запульсировала; вместе с ней поджались и пальчики на ногах. Попытавшись скрыть свою полную дезориентацию, Чимин пристыженно поджал губы и заозирался по сторонам. Полуденное солнце сегодня светило ярче обычного. Прислуга, мельтешащая среди построек, была слишком далеко, чтобы услышать их разговор. В воздухе витал пряный аромат плодовых деревьев — Король с Чимином стояли прямо у входа в королевский сад. Правителю нужно было в конюшню — добраться до неё можно было через сад, обогнув груши, — а Чимину работать. Последние три дня он с прислугой собирал гранаты, которые находились едва ли не в самом конце огромной территории, огороженной забором. Вот только уходить никуда не хотелось. Неловкое признание во влюблённости, оставшееся неуслышанным, вынуждало Чимина абсолютно счастливо улыбаться и заходиться в тахикардии. В порыве этих ярких эмоций он сделал пару шагов к изучающе поглядывающему на него правителю и спешно, страшась передумать, развязал на своей шее лёгкий шарф. Сегодня было тепло, но ветрено, и ветер отчего-то впервые был таким отрезвляюще холодным. — Вы тоже берегите себя, Ваше Величество, — сипло прошептал он и приподнялся на носочках, со смущением повязав свой шарф на шее Короля. Удивлённый, альфа застыл на долгие несколько секунд, но с абсолютно яркой улыбкой всё же склонился ниже, чтобы юный омега без усилий закрепил свой шарф на его шее крепче. От приятной ткани тут же повеяло насыщенными полевыми цветами, и Король не удержался от глубокого вдоха, прикрыв глаза. Чимин от такого пристыженно пискнул и отступил, трогательно улыбнувшись и принявшись наминать крохотными пальчиками и так изрядно помятые ткани собственной рубахи. — Спасибо, принцесса, — оставив на макушке мальчишки ещё один невесомый поцелуй, Юнги мягко потрепал его и направился в другую сторону, напоследок хрипло шепнув: — Хочу видеть тебя сегодня ночью в своих покоях. Чимин, отчаянно красный от стыда, кивнул и поспешил вглубь сада, потому как пожилые нуны, вероятно, его уже заждались. К тому же работа всегда помогала ему отвлечься, из-за чего возиться в саду Чимин любил больше, чем выпрашивать у Сокджина книги и даже встречаться с Хосоком, который всегда таскал ему сухофрукты. Вот только полностью абстрагироваться от навязчивых мыслей и стойкого чувства тревоги работа всё равно не помогала. Смутное воспоминание одного из дней, когда в покоях Короля пахнуло чёрным чаем, тревожило Чимина больше необходимого, потому как в достоверности воспоминания юный омега крайне сомневался — в бреду и не такое могло привидеться. Разгорающийся же на фоне этого мятеж вводил в состояние неконтролируемой паники, а иррациональная влюблённость подпитывала и доводила до страха, перерастающего в дикий ужас всякий раз, когда Чимин оставался наедине с собой. Ему очень хотелось, чтобы все эти образы были всего лишь плодом его воображения, но усиливающийся шёпот придворных всякий раз, когда их не видели Король и его приближённые, явственно говорил о надвигающейся буре. И она была так же безжалостна, как дракон из снов Чимина. Дикий и озлобленный, он подбирался к нему всё ближе и ближе, скалясь и рыча на каждый отчаянный всхлип. Как правило, Чимин после такого просыпался с мокрыми щеками и слипшимися ресницами, трепетавшими так же быстро, как билось его маленькое сердце под дорогими тканями одежд. В такие моменты ему очень не хватало присутствия рассудительного и могущественного Короля, который несомненно защитил бы его от всего, вот только дикий зверь из снов был нереальным. Спугнуть его тоже было невозможно. Он подбирался всё ближе и ближе, пока окончательно не настиг Чимина в недавнем сне. Однако не навредил, как думалось юному омеге, а спрятал в коконе из своих устрашающих крыльев и зарычал, извергая из клыкастой пасти огонь. Ослепляющий и горячий, он затмил собой весь мрак, вот только Чимина от этого захлестнуло более отчаянной волной страха. А потом он проснулся. И дикий зверь во снах больше не приходил. Вот только тревога никуда не делась. А Король был рядом. — Кошмар? — осторожно склонился над ним альфа, мягко стерев большим пальцем в уголках глаз слёзы. Чимин слабо кивнул и стыдливо сжался до совершенно крохотных размеров, явственно почувствовав себя настолько беспомощным и беззащитным, что захотелось жалостливо расплакаться и с головой нырнуть в одеяла. В итоге он просто прикрыл глаза и попытался успокоить сбитое дыхание. — Не хочешь рассказать, что тебя всё-таки тревожит, принцесса? Чимин очень хотел, но ещё больше боялся, поэтому промолчал — горьких слёз сдержать не удалось. — Маленький мой, я рядом, тише, — увидев крупные капли в уголках глаз, стремительно скользнувшие по красной щеке, Юнги невесомо стёр и их. — Я с-скучаю п-по своей семье и… — громко всхлипнул Чимин и шмыгнул носом, но покрасневших глаз так и не открыл, зажмурившись отчаяннее. — И по друзьям я тоже ску… скучаю… Касания прекратились. — П-пожалуйста, В-ваше Величество, вы ведь зна… знаете, ч-что я… я… — ткнувшись хлюпающим носом в одеяла, Чимин пугливо открыл глаза и замер. Король задумчиво смотрел на свои руки, которыми крепко сжимал плотные ткани ханбока на бёдрах. От давления синие вены под его бледной кожей вздулись и оплели паутинкой каждую выпирающую косточку. В приглушённом же свете лампы рубины в массивных кольцах стали тошнотворно кровавыми, ровно как и устрашающий шрам, искажённый из-за прищура. От Короля явственно повеяло опасностью. — В-вы же знаете, что я н-не причастен к мятежам, — жалостливо шмыгнув, прошептал Чимин, однако сжался сильнее, едва почувствовав усилившийся феромон альфы. — И я очень-очень хочу навестить своих родителей, В-ваше Величество. Король всё ещё молчал, озадаченно нахмурившийся и враз ставший отстранённым. — П-прошу вас. Окинув разбитого мальчишку нечитаемым взглядом, Юнги гулко сглотнул и несдержанно толкнулся языком в щёку. Заплаканный и растроганный, Чимин действительно выглядел подавленно, вероятно, и впрямь скучающий по семье и друзьям, вот только отпускать его куда-то хотелось меньше всего. Сейчас, когда мятежная группировка росла в количестве и с каждым днём всё меньше добровольцев вступало в королевское войско, Юнги пребывал в достаточно затруднительном положении. Но оно пока не было критичным. — Я не хочу тебя отпускать, Чимини, — выдохнул в итоге альфа. — Но я просто навещу их и вернусь, — воодушевлённо прошептал Чимин, очаровательно сведя брови на переносице, когда из нахмуренного взгляд Короля стал задумчивым. — Если вы, конечно, хотите, чтобы я вернулся, — покраснев, он стыдливо отвёл заплаканные глаза в сторону и шмыгнул носом. — Но я всё равно не хочу тебя отпускать, — покачал головой Юнги, коротко усмехнувшись. За пределами дворца всё ещё было неспокойно. В районе, где жил мальчишка, и вовсе творился настоящий хаос, по причине которого солдаты, отправленные в те земли для того, чтобы успокоить бедняков, были вынуждены применить оружие. Смерти были. Немало. Непрекращающаяся резня и впрямь унесла жизни многих людей, однако тревожило Юнги другое: погибшее семейство Чон. Вполне возможно, родители Чимина тоже могли быть уже мертвы. Как и его друзья. Один из них и вовсе находился в данный момент времени в главной королевской темнице — ждал свою неминуемую смерть. Трупы его родителей гнили в паре камер от него, так и не похороненные и вместе с тем не использованные по назначению — кормить предателей. Юнги сглотнул и бескомпромиссно продолжил: — Сейчас слишком опасно. Чимин захныкал и покачал головой, попытавшись доказать обратное, на что Король предостерегающе рыкнул. — Сейчас слишком опасно, Чимин, — твёрдо повторил альфа. — Если ты хочешь написать им, то я велю отправить гонца с письмом, но ты останешься во дворце. Это не обсуждается. Спорить омега не стал, страшась гнева Короля, враз ставшего хмурым и задумчивым. — А чуть позже? — всё же не удержался от вопроса Чимин. — Когда в Ханяне станет спокойнее, смогу ли я их навестить? Недолго помолчав, Юнги кивнул. — Хочу подарить тебе одну вещь, — в попытке отвлечь юного омегу от мыслей о родителях и друзьях, альфа залез рукой в карман. Пышные чёрные ресницы мальчишки, влажные от недавних слёз и очаровательно вьющиеся на концах, тут же любопытно затрепетали. Сам он спешно забарахтался, устраиваясь на подушках так, что теперь сидел, кутаясь в одеяла и выжидающе поглядывая на то, что так старательно искал Король в складках своего ханбока. Вскоре в крепких венистых ладонях показалась изящная заколка, представляющая собой сужающийся к концу стержень, золотистый и сверкающий обилием рубинов. Чимин поражённо замер и сдавленно прошептал: — Это пинё? — Да, передаётся в династии Мин долгие годы, — хрипло выдохнул Юнги. — Думаю, с ней ты будешь выглядеть ещё очаровательнее. Чимин осторожно принял заколку из рук Короля, восторженно рассматривая тонкие узоры и места вкрапления драгоценных камней, кроваво-алых и сияющих. — Ты же примешь мой подарок, принцесса? — не сдержав смешка, Юнги изучающе склонил голову к плечу и выгнул бровь. — Конечно, В-ваше Величество, она прекрасна! — жалостливо всхлипнув, Чимин трепетно прижал украшение к груди и отчаянно закивал головой. Согласно традициям Чосона, за день до свадьбы жених дарил невесте пинё, которым она забирала волосы, тем самым показывая свой новый статус, и хотя Король не имел в виду ничего подобного, искрящееся тепло, зародившееся внутри Чимина, вынудило его абсолютно счастливо улыбнуться и заплакать. В конце концов все эти незначительные моменты, по крупицам откладывающиеся в памяти мальчишки, лишь позволяли иррациональной влюблённости крепнуть, вместе с чем это чувство медленно перерастало в любовь, признаться в которой Чимин не мог даже себе — временами ему казалось, словно его просто-напросто подкупили вниманием и заботой, даже если в действительности это больше походило на то, что его пытались расположить к себе всего-то дорогими украшениями. Однако стремительно влюбляющееся сердце остановить было уже невозможно — процесс был запущен. — Это же пинё, — прошептал юный омега, не в силах поверить, что правитель и впрямь подарил ему эту драгоценную вещь, передающуюся в династии Мин долгие годы. — Мы ведь с тобой гораздо больше, чем близкие знакомые, — с коротким смешком прохрипел Юнги. — А ещё провели несметное количество ночей вместе. От смущения Чимин пискнул, высоко и тонко, попытавшись скрыть своими потными крохотными ладошками розовые мягкие щёки, однако Король ловко развёл его руки в стороны, слегка подавшись вперёд, и одним аккуратным движением вынул заколку из рук. Чимин не успел даже всхлипнуть, когда альфа умело собрал часть его особенно длинных волос на макушке и сделал из них маленький спутанный комочек, закрепив его заколкой. От этого изучающему взору Короля тут же открылись славные горящие ушки, маленькие и острые. В них были вставлены небольшие сверкающие серьги с редкими розовыми бриллиантами. — Не могу не дарить тебе украшения, когда ты выглядишь в них так маняще, — шумно выдохнул Юнги и из своего глубокого кармана ханбока вытащил небольшие румяна, алые и порочно насыщенные. Удивлённый, Чимин очаровательно свёл брови на переносице, отчаянно затрепетав ресницами, и прежде, чем он что-то сказал, Юнги поспешно повторным ловким движением набрал цвет на мозолистый палец и аккуратно нанёс его на распахнутые пышные губы. — В-ваше Величество! — пристыженно пискнул мальчишка, попытавшись стереть с губ румяна, но Юнги подался вперёд, опережая хаотичные движения маленького смущённого омеги. — Ты так прекрасен, мой маленький, — гулко сглотнув, Юнги жадно накрыл чужие губы своими. Мокрым гибким языком он тут же толкнулся внутрь под абсолютно изнеженный вздох, вылизывая нежные дёсна, ряд крохотный белых зубов и горячий язык, смущённо прижавшийся к нёбу. Мальчишка от этого вздохнул громче, высоко пискнув и ответно подавшись вперёд, на что Юнги, воспользовавшись покорной отзывчивостью, нырнул языком глубже — по нему тут же потекла вязкая слюна. Чимин её сглотнул, очаровательно зажмурившись, и неумело, превозмогая стыд и неловкость, двинул губами в ответ, порочно обхватив сухие губы Короля своими. — Вот так, Моё Высочество, смелее, — прохрипел Юнги и по-звериному жадно укусил Чимина за нежную влажную кожу, тут же зализав неглубокие следы. Чимин вновь пискнул, однако с большим напором наклонил корпус навстречу Королю и повторно обхватил чужие губы своими. Потными дрожащими пальчиками он зарылся в длинные пряди альфы, бесстыдно уместившись у того на крепких бёдрах, и шире раскрыл рот, чтобы гибкий язык Короля вылизал его ещё сильнее. Сдержать сладкого стона не удалось. — Какой ты жадный до ласки, прелесть, — коротко усмехнувшись, Юнги крепче прижал подрагивающее на его коленях тельце к своей широкой груди и разорвал мокрый поцелуй, отчего от распухших красных губ потянулась вязкая слюна. С характерным хлюпающим звуком она потекла по подбородку дезориентированного мальчишки. — Если бы ты только знал, как сильно сводишь меня с ума, Чимини. Тёмный взгляд Юнги замер на губах мальчишки, порочно пышных и красных от такого давления. Алые же румяна, размазанные по подбородку и попавшие даже на кончик носа, придавали Чимину совершенно трогательный вид, а взгляд голубых глаз, потерянный и одурманенный, и вовсе вынудил Юнги гулко сглотнуть и плотоядно облизнуться. Чимина хотелось съесть. Полностью. И Чимин на его коленях совсем не был против. Однако он был уставшим, а Юнги нужно было разобраться с договорами, заключёнными с другими странами, а также колониями, срок которых подходил к концу. От этих раздражающих мыслей альфа недовольно вздохнул и под протестующее хныканье ссадил со своих коленей крохотный сопящий комочек. Чимин завозился настойчивее, попытавшись остановить его и вынудить остаться на ночь, но при всём своём желании уступить Юнги всё ещё имел крайне много обязанностей, связанных с королевством, к которым прилагалась и ответственность. — Принцесса, мне нужно идти. Враз погрустневший, Чимин лишь кивнул, и, когда Король напоследок поцеловал его в лоб, осторожно подоткнув одеяло и тем самым заключив его в безопасный кокон, юный омега не смог сдержать разочарованного вздоха. Чуть позже он вновь уснёт. И дикий зверь придёт к нему во снах. Вот только тревога так никуда и не денется. А Короля рядом не будет. Однако не спать он не мог: отчего-то крайне истощённый организм требовал отдыха, в то время как стойкое беспокойство преследовало Чимина даже во снах, принимая различные образы, но неизменно вгоняя в панику. В итоге уснул омега через два часа настойчивых мыслей. Проснулся через пять, когда солнце ярко светило сквозь резные ставни в его трогательно опухшее лицо, но ни одного сна Чимин не помнил, хотя знакомая тревога явственно говорила: тебе снились кошмары. В какой-то момент кошмары стали Чимину не просто сниться — они преследовали его даже в бодрствующем состоянии. Работа в саду окончательно перестала помогать. Король всё ещё был занят делами. Сокджин — изготовлением лекарства от хвори. Недолго думая, Чимин направился к Хосоку — тот всегда был рад его видеть — и нашёл его рядом с главной площадью перед дворцом, где альфа смотрел за тем, как прислуга щётками вычищала запёкшуюся кровь из сколов плитки. В воздухе витал насыщенный запах меди. Слуги же, вспотевшие под палящим солнцем, ползали на коленях. Их одежды от такого покрывались розовыми разводами, а содранные от настойчивых движений ладони становились красными. Чимина болезненно скрутило, но со страдальческим выражением лица он подошёл к Хосоку ближе и накрыл нос крохотной ладонью — сдержать рвотные позывы при желании было вполне возможно. — Ты бледный, Чимини, — Хосок заметил его сразу же, обеспокоенно нахмурившись. — Хорошо себя чувствуешь? Чимин слабо кивнул, натянув блёклую улыбку, и потерянно замер на месте. — Тебе стоит вернуться в свои покои, маленький омега, — недовольно покачал головой Хосок. — Сегодня знойно. Опасно находиться в такую погоду на улице. — По правде говоря, я искал тебя, — неловко потоптавшись на месте, юный омега перевёл взгляд на слуг. — Хотел поговорить о… На глаза Чимину попалась пожилая женщина. Седина отчётливо проглядывалась в её тёмно-каштановых волосах. На шее, немощных руках и лице виднелись глубокие морщины. Щёки опали. Карий взгляд стал блёклым, невидящим, и только руки женщины продолжали компульсивно дёргаться: взад-вперёд, взад-вперёд. Из сухих потрескавшихся ладоней сочилась кровь; щётка в них, и без того розовая, багровела. — Чимин? — Осторожно накрыв округлое дрожащее плечо мальчишки ладонью, Хосок потряс его. — Эй, Чимини, что такое? О чём ты хотел поговорить? Часто заморгав, Чимин гулко сглотнул и порывисто отвернулся, не желая видеть столько крови. — Знаю, ты не можешь со мной об этом говорить, — неуверенно начал он, — и, вероятно, даже не захочешь, но мне правда очень нужно знать хоть что-то, понимаешь? Хосок, встревоженный состоянием юного омеги, мягко кивнул, вынуждая Чимина продолжить. — Я… я знаю, что в королевстве сейчас неспокойно. И что, возможно, многие, кого я знаю, сейчас находятся в опасности. Люди при дворе шепчутся об этом. И я тоже чувствую, что надвигается что-то нехорошее. Помрачнев, Хосок шумно вздохнул. — Ты прав, — кивнул он, — я не могу говорить с тобой об этом. — Прошу! — плаксиво протянул Чимин, и его пышные ресницы трогательно затрепетали. — Не нужно подробностей, просто скажи, всё ли в районе, где я жил, хорошо. Я переживаю за семью и друзей, но мне станет легче, если ты скажешь, что с ними всё в порядке. Пожалуйста, Хосок, — нижняя губа Чимина задрожала, а голубые глаза подозрительно заслезились. Болезненно поморщившись, Хосок сглотнул и непреклонно ответил: — Я не могу ничего тебе сказать, Чимини. Прости. — Прошу тебя, Хосок! — крохотная влажная ладошка мальчишки тут же вцепилась в ткань ханбока на груди альфы. — Чимин… — покачав головой, Хосок отступил на один шаг назад. Когда по пухлой детской щеке покатилась первая слеза, альфа едва сдержал болезненное рычание, но воспротивиться по-звериному сильному желанию утешить не смог: осторожно ступил вперёд, накрыл маленькую ладошку мальчишки на собственной груди своей, спрятав её в безопасном коконе, и нежно приласкал, второй ладонью трепетно стерев первые слёзы. Чимин на его движения жалостливо хлюпнул носом и заплакал отчаяннее. — Я расскажу, только не плачь, прошу тебя, — сипло прохрипел Хосок. — Ты меня убиваешь, Чимини. Юный омега повторно шмыгнул носом, но послушно принялся утирать слёзы со своих щёк рукавом рубахи и отступил назад, подняв на Хосока невинный взгляд голубых глаз. Цепкая хватка крохотных пальчиков на груди альфы ослабла. Чуть позже тонкая рука рассекла плотный воздух и опала. — Маленький манипулятор, — прошептал Хосок, поджав губы. — Я не скажу тебе многого, потому что правда не могу, Чимин, но ты сказал, что тебе хватит простого «всё хорошо». Омега утвердительно кивнул, вновь жалостливо шмыгнув красным носом. Хосок болезненно сморщился. Врать маленькому заплаканному Чимину хотелось меньше всего, но говорить ему правду не хотелось вовсе. Попытавшись пересилить себя, альфа разомкнул плотно стиснутые губы и так ничего и не сказал. Из его рта вырвался только шумный вздох; вместе с ним в лёгкие попал отвратительный запах меди. На языке осел настойчивый привкус металла, и Хосок так и не смог ничего сказать. Молчать он привык, покорно выполняя каждый приказ Короля Чосона, но чем чаще он противился своим собственным порывам, тем сильнее ему хотелось разорвать этот порочный круг. Возможность была — о ней ему поведал главный королевский советник. Это случилось пару дней назад, когда Хосок болезненно оправлялся после жестокого убийства семейства Чон, искреннее надеясь на то, что стойкое ощущение безысходности не затянется на длительные месяцы, потому как с каждым днём ему становилось только хуже. В какой-то момент пропал аппетит. Вместе с этим Хосока начала мучить тошнота. Чуть позже у него появились проблемы со сном: из раза в раз он просыпался от мнимых криков Чонгука. Однако стоило Хосоку открыть глаза, как его накрывала звенящая тишина покоев. Днём же альфу беспокоили ужасающие образы убитого Королём господина Чона и его мёртвой жены. Хосока тошнило вновь. Долго и болезненно. Именно в таком жалком виде его нашёл Намджун. Пообещал избавить от боли, если Хосок встанет на его сторону. — Зло — это зло, — тогда слабо покачал головой Чон. — Меньшее, большее, среднее — всё едино. Пропорции условны, а границы размыты. Я не святой — не только одно добро творил в жизни, но если приходится выбирать между одним злом и другим, я предпочитаю не выбирать вообще. Намджун на его слова понятливо кивнул. Болезненно скрученный Хосок помог ему только в одном: выдал пропуск на посещение королевской темницы в любое время суток. После они спокойно разошлись, словно не обсуждали только что возможное свержение нынешнего Короля Чосона и окончание эпохи династии Мин — прямых потомков драконов, как об этом говорилось в священном писании. Зная об этой возможности, Хосок вполне мог сменить сторону без лишних потерь, учтиво воспользовавшись щедрым предложением Намджуна, но он почему-то этого не сделал. Быть может, причина заключалась в том, что к боли Хосок привык. Сильнее всего его беспокоила стойкая вина, но Намджун здесь был бессилен. — Всё хорошо, Чимин, — в итоге ответил Чон, слабо улыбнувшись. — Насколько я знаю, в районе, где ты жил, сейчас спокойно. Твоя семья и друзья в безопасности. Хосок соврал. В районе, где жил Чимин, были смерти. Много. — Спасибо, Хосок, — улыбнулся ему в ответ мальчишка. В гнетущем молчании под палящим солнцем они простояли ещё полчаса. Слуги к этому времени стали медленно друг за другом подниматься с саднящих коленей и вытирать ладонями вспотевшие лица. От этого в их глубокие морщины забивалась запёкшаяся кровь вместе с розовой мыльной пеной, однако это мало кого беспокоило. Люди были способны лишь, болезненно содрогаясь, направиться под навес. Оставалось только смыть всё чистой водой, чем занялись более выносливые слуги, но даже их мутило. Пару раз кто-то упал, получив солнечный удар. Кому-то помогли, а на кого-то и вовсе не обратили внимание. Хосок лишь безэмоционально смотрел со стороны, тоже крайне истощённый, хотя не занимался физическим трудом. Чимин же не смог, поспешно отвернувшись, когда какая-то молодая девушка свалилась с ног с характерным тупым стуком. Перед этим она пронзительно вскрикнула. — Мне нехорошо, — прохрипел юный омега, часто задышав. — Я пойду. Глубоко задумавшись, Хосок услышал его не сразу, но когда повернулся, чтобы попрощаться, Чимин отошёл уже достаточно далеко. Альфе оставалось лишь потерянно смотреть на чужой изящный стан долгие пару минут, пока мальчишка не подошёл ко входу во дворец. От взгляда главнокомандующего Чимин явственно чувствовал зуд, поэтому у самого входа, откуда веяло спасительным холодом, подхватил длинные полы чогори и поспешил войти. — Чимин? — удивлённо выдохнул Сокджин, когда они нелепо столкнулись в проходе. Из рук лекаря выпала сумка. В ней раздался звон колб. — Прости, — загнанно прошептал Чимин, опустившись на колени, чтобы поднять чужую вещь. — Ты куда так спешишь? — поинтересовался Джин, тоже опустившись на холодные узорчатые плиты, чтобы осторожно принять свою сумку из дрожащих омежьих рук. — Всё хорошо? Сокджин медленно поднялся на ноги, отряхнув ткани собственных одежд, и подал ладонь мальчишке. Недолго думая, Чимин крепко ухватился за протянутую руку своими крохотными влажными пальчиками и спешно поднялся. Его голубой взгляд из взволнованного тут же стал виноватым. — Прости, — тихо повторил юный омега. — Что случилось, Чимин-а? — Ничего, — покачал головой мальчишка, попытавшись улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — Всё хорошо, — в подтверждение собственных слов он кивнул четыре раза, однако с каждым движением лишь терял уверенность в сказанном. Всё не было хорошо — оно разваливалось. Медленно. По частичкам. Каждую секунду. Заметив чужую подавленность, Сокджин шумно вздохнул и тоже замолк. В конце концов он не был слепым, чтобы не заметить то, что происходило во дворце. А то, что происходило в Чосоне, и вовсе было сложно не разглядеть. Никто и не скрывал. По приказу Короля в Ханяне начались открытые подавления ещё не начавшихся мятежей. Безжалостно убивали даже тех, кто не был к этому причастен. Хоронили же всех как безродных псин, сваливая трупы в одну выгребную яму. На её месте не ставили даже надгробие, всячески игнорируя разрастающиеся человеческие кладбища. Король дал им позорное звание «кладбища животных». Королевская же темница с каждым днём пополнялась большим количеством пленных. Всё чаще Сокджин слышал отчаянные вопли боли — всё реже видел в тёмном взгляде Короля хоть какую-то жалость. Чуть позже Джин отметил достаточно забавную закономерность: чем больше людей умирало, тем меньше ему хотелось продолжать нести это бремя, хотя цена правды была для него всё ещё непосильной, чтобы наконец во всём сознаться. Но больше всего он был обязан покаяться в покорном молчании, однако Сокджин гнал от себя эти навязчивые мысли и задавался вопросом: «А какова тогда цена лжи?» Вскоре сам же отвечал: «У меня нет другого выбора, кроме как продолжать делать то, что я делаю. Из раза в раз». Временами Сокджину казалось, что он действительно был готов пойти на отчаянные меры, однако неизменно в конце он всегда вспоминал, с чего всё началось, и продолжал по новой. Вставал на рассвете. Спешно умывался. Надевал выглаженный ханбок. Перекусывал фруктами. Собирал сумку. И отправлялся в лазарет. Там его ждали тщетные попытки найти лекарство от хвори, но самым забавным было то, что в связи с происходящим в Ханяне частой причиной смерти обычного народа зачастую была не болезнь — Кровавый Король. Найти лекарство от этого недуга Сокджин при всём своём желании не мог. Ему просто нужно было подождать — он всегда так делал, уповая на скорое окончание резни. И всегда она затягивалась на долгие месяцы. — Я должен сделать это сейчас, — в итоге выдохнул Джин, окинув встрепенувшегося Чимина сочувствующим взглядом. — Не раз я предпочитал отсиживаться в стороне, надеясь на то, что всё закончится лучше, чем могло бы, но всё всегда заканчивалось хуже. Сокджин болезненно вздрогнул, но, сцепив зубы, продолжил — он был обязан это сделать. Это было его предназначением. — О чём ты? — встревоженно прошептал Чимин, и его светлые брови трогательно заломились. — Если я и дальше буду тянуть, жертв будет больше, я это знаю, — с каждым словом Джин звучал всё увереннее. — Все мои попытки безнадёжны, поэтому я должен сделать это как можно раньше, — принявшись спешно рыться в сумке, лекарь гулко сглотнул и под абсолютно растерянный взгляд юного омеги вытянул из потайного кармашка пропуск в королевскую темницу. — Что это? — приняв из дрожащих рук Сокджина небольшой свёрток бумаги, Чимин попытался его раскрыть, но лекарь не дал ему этого сделать, испуганно заозиравшись по сторонам и ловко накрыв маленькую ладошку омеги со свёртком своей широкой. — Слушай меня внимательно, — прошептал Джин. — Сегодня ночью, когда станет достаточно темно, тебе нужно спуститься в главную королевскую темницу, Чимин. Покажешь дозорным этот пропуск, а дальше пройдёшь к камерам. Тебе нужно будет повернуть налево и идти до конца. У последней камеры тоже будут дозорные, но им не нужно будет показывать пропуск — тебе без лишних слов откроют решётку. За ней будет Чон Чонгук… — Чонгук? — удивлённо прохрипел Чимин, испуганно пискнув, на что Джин покачал головой, вновь спешно осмотревшись — место для столь опасного разговора было не самым удачным. Но тянуть и дальше было попросту нельзя. — Послушай, тебе нужно будет его освободить. В свёртке, что я тебе дал, два ключа. Большой для кандалов на ногах. Маленький для наручников. Ничего сложного, но вам всё равно нужно будет быть крайне осторожными. Дозорные у камеры не помешают вам её покинуть, но из темницы нужно выбраться ровно в полночь. Не раньше, не позже, Чимин, потому что в этот момент на пост будут заступать другие дозорные. У вас будет пара минут. Попытавшись перевести дыхание, Сокджин жадно вдохнул раскалённый воздух, ворвавшийся на территорию главного дворца с резким порывом ветра. Потерянный Чимин, жалостливо прижавший к своей груди свёрток, стоило лекарю отпустить его ладонь, несмотря на всю свою растерянность, слушал его внимательно и не перебивал, изредка издавая мягкие удивлённые писки. — Ты должен провести его через крыло наложниц. Там практически нет солдат, но всё равно будь внимателен и аккуратен. Дальше вам придётся выйти на главную площадь перед дворцом, потому что выход один-единственный — главные ворота. Вы должны делать всё быстро. На всё у вас будет около десяти минут. Если вы успеете, дозорные у главных ворот ещё не сменятся и помогут вам скрыться в лесу. Надеюсь, кто-то из вас умеет управлять лошадью. — Но я не хочу уходить, — слабо покачал головой Чимин. — И я… я… п-почему?.. — и без того расстроенный, юный омега не сдержал всхлип. — П-почему Ч-чонгук здесь? И п-почему ты помогаешь нам? Почему солдаты тоже это делают? Ч-что происходит, Сокджин? Но Сокджин и сам не знал ответа на последний вопрос. — Всё это не имеет значения, Чимин, — в итоге ответил он. — Я знаю, что тебе страшно, но ты должен сделать это, понимаешь меня? Ради всех нас, Чимин. — Н-но… — мягкое тело мальчишки ослабло. Его разъезжающие в разные стороны ноги подкосились, и он едва удержал равновесие, однако цепкая хватка на пергаменте, всё ещё отчаянно прижатом к груди, лишь усилилась. Под своими пальцами Чимин явственно почувствовал очертания ключей. — Я знаю, Чимини, знаю, — с нескрываемым сочувствием прошептал Сокджин, болезненно сморщившись. — У тебя всё получится, просто не бойся. Никогда ничего не бойся, слышишь меня? Враз ослабевший, Чимин растерянно кивнул ровно четыре раза, но с каждым движением потяжелевшей головы был всё меньше уверен в том, что действительно понял хоть что-то из слов лекаря. — Надеюсь, в следующий раз мы с тобой встретимся в иных обстоятельствах, — сипло выдохнул Сокджин, прежде чем выдавить из себя болезненную улыбку, кривую и неестественную. У мальчишки же не хватило сил и на это. — П-подожди, — юный омега попытался его остановить, но Джин уверенно отступил назад и предостерегающе покачал головой. — Я в тебя верю, Чимин. Спешно развернувшись, лекарь двинулся на выход. С ним же исчез успокаивающий запах трав. Чимин посреди холодных каменных плит остался совершенно один. Руки его всё ещё жёг свёрток с ключами, щёки — неосознанные слёзы. Он громко шмыгнул хлюпающим носом и поспешно направился в свои покои, в которые можно было попасть из главного дворца. Времени это, конечно, занимало больше — ходы были узкими и извилистыми, — но потерянного Чимина это более чем устраивало. Он отчаянно страшился остаться наедине с собой. Навязчивые мысли в такие моменты беспокоили его сильнее обычного. Они же вынудили Чимина в нервном ожидании считать минуты, пока за окном окончательно не стемнело. Стоило солнцу неминуемо скрыться за горизонтом, как дрожащий от страха юный омега спешно накинул на себя огромный плащ, скрывающий большую часть лица, и двинулся в нужном направлении. В крохотной вспотевшей ладони он решительно сжимал пропуск в королевскую темницу. Карман же его оттягивали два металлических ключа. Путь предстоял не близкий, но Чимин осилил его за пару минут, временами срываясь на ускоренный шаг, потому как страшился не успеть. В то же время омега до последнего надеялся, что Сокджин попросту ошибся. Что Чонгука несомненно в самой дальней камере не будет. Что им не придётся позорно бежать из дворца. Что Чимин не будет вынужден поступиться собственным сердцем. Потому что маленький омега был отчаянно влюблён в Кровавого Короля. Потому что тогда, когда мир вокруг них разваливался под гнётом недовольств и чрезмерной жестокости, он, по ощущениям, мучительно любил, в чём так и не смог признаться даже самому себе. От отчаяния Чимин жалостливо всхлипнул, стоило ему наконец подойти к главной королевской темнице. Там, как и говорил Джин, стояли двое дозорных, сонные и вместе с тем хмурые. В руках у них было оружие. Металлическое, оно устрашающе сверкало во всполохах огня от зажжённых факелов. До дрожи напуганный Чимин не спешил к ним подходить. Застыв в паре шагов от входа, он всё оглядывался, всматриваясь во мрак. Из-за густого холодного тумана едва можно было различить очертания небольших пристроек и деревьев, и это пугало ещё сильнее. — Эй! — грубо окликнул его один из солдат. — Чего тебе? Отчаянно вздрогнув, Чимин в последний раз вдохнул полной грудью свежий воздух и расправил округлые плечи, непоколебимо двинувшись вперёд. Дрожь его коленей надёжно скрыл длинный плащ. — Чего так поздно здесь шатаешься? — недовольно рыкнул второй дозорный. Чимин молча расправил свёрток в собственной ладони и показал его солдату, заговорившему с ним первым. Тот хоть и был смурным, выглядел не так устрашающе, как второй, а потому Чимин уповал на то, что его пропустят без лишних вопросов. Недолго помолчав, солдат нахмурился и отошёл в сторону, открывая для Чимина узкий проход, откуда тут же потянуло сыростью. — Иди, — сухо кинул он и вновь отвернулся, устремив безэмоциональный взгляд в чёрное небо. Второй солдат окинул Чимина презрительным взглядом, оскалившись, но тоже отошёл в сторону. Юный омега спешно кивнул им, выражая благодарность, и юркнул вниз по лестницам. Длинные полы его плаща с шелестом скользили за ним по каждой неровной плите. Редкие факелы на стенах едва освещали путь. С каждой лестницей в темнице становилось всё холоднее, пока Чимин потерянно не застыл на последней. Вместе с холодом в него пахнуло тошнотворным запахом меди, концентрированным и въедливым. Сквозь стук собственного сердца омега различил болезненные стоны, шёпот в бреду и совершенно отчаянный вой. От мучительной жалости к пленным Чимина скрутило в спазмах, но, гулко сглотнув, он разогнулся и спешно бросился по узкому коридору налево, упорно направляясь к последней камере. С нервным стуком его подошв омерзительная вонь усиливалась, однако крики пленных, напротив, стихали. Чимин не разрешал себе оборачиваться и оглядываться, пару раз случайно заметив во мраке некоторых камер умирающих людей, лишённых нескольких конечностей. В одной из комнат он и вовсе увидел разлагающиеся трупы, едва ли похожие на людей, а потому до последней камеры чуть ли не бежал. Но дойдя до неё, он остановился. Около камеры стояли двое дозорных. Они окинули Чимина сочувствующим взглядом и с мучительным скрипом отворили решётку. — Будь готов, — хрипло предупредил его один из солдат и махнул рукой. Шумно сглотнув, Чимин кивнул и, зажмурившись, вошёл. В нос тут же ударило медью; на языке осел тошнотворный привкус металла. Не сдержав рвотного позыва, Чимин болезненно скрутился. По ощущениям, из него вышло всё, чем он питался последние сутки, но лёгкости в животе от этого не было. Тревога усилилась, нежелание открывать глаза — тоже, но, пересилив себя, Чимин распахнул опухшие веки и с судорожным вздохом свалился с ног в свою же рвоту. — Ч-чонгук, — прохрипел он, отказываясь верить в то, что альфа перед ним действительно являлся его другом. Бледный и истощённый, он выглядел до того плачевно, что Чимин не сдержал горького всхлипа. Судорожно накрыв дрожащей ладонью рот, он неверяще вгляделся в подвешенное на цепях тело, потому что Чонгук болезненно застонал и потерянно заморгал, приглядываясь к нему в ответ. От столь ужасающей картины из груди Чимина рвался звериный вопль. — Ч-чи… Ч-чими-ин?.. — прохрипел Чонгук. Мнимый запах чёрного чая в течку перестал быть бредовым воспоминанием, но верить в то, что всё это безжалостно сотворил Король, омеге не хотелось. — Нам нужно торопиться, Чонгуки, нужно уходить, — судорожно поднявшись с колен, Чимин спешно стёр со щёк слёзы и потянулся ладонью к карману плаща, не разрешая себе думать ни о чём. — Ч-чимини, — Чонгук встревоженно нахмурился, мучительно вспоминая последние пару дней в темнице, но от этого у него лишь заболела голова. Истощённый, он едва помнил, что вообще произошло. И то, что происходило, тоже вспоминал смутно, болезненно содрогаясь всякий раз, когда силился это сделать. Он помнил боль. Много боли. И помнил сырое мясо, которым его насильно кормили. Помнил, как мучительно его рвало от человечины. И помнил, как ещё сильнее рвало тогда, когда его вынуждали съедать каждый кусок мяса, которым его тошнило. Ещё Чонгук смутно помнил палки. Его ими били, притом всегда в определённое время, а после вновь кормили, чтобы он жил, вынужденный мучиться от того, как медленно внутри него отказывали органы. Они гноились; от этого в его камере всегда пахло чем-то кислым и тошнотворным. — Ч-чонгук, ну же, — отчаянно прохрипел Чимин, когда освободил его от кандалов. — Прошу, держись! — судорожно омега принялся за наручники. С непривычки Чонгука повело, и на время он безвольно повис на цепях, зашипев, когда от собственного веса кровавая кожа содранных запястий засаднила сильнее. Чимин на это жалостливо пискнул, но с большим усердием принялся расстёгивать наручники. — Можешь идти? Чонгук болезненно сморщился и кивнул, когда Чимин полностью освободил его от цепей. — Как ты здесь оказался? — после пыток голос альфы был низким и хриплым, переходящим в едва разборчивый шёпот. — Потом, Чонгук, — испуганно выдохнул юный омега. — Всё потом. Чонгук сухо кивнул, хоть и понимал, что «потом» может быть уже слишком поздно. В конце концов он не был настолько наивен, чтобы не осознавать, что обречён. В таких звериных условиях он существовал больше недели. По крайней мере, так ему казалось. Ожидаемо через пару дней Чонгук начал кашлять кровью. От ужасного ожога на лбу его знобило каждую ночь. Медленно отказывали ноги и руки. Временами Чонгук не мог находиться в сознании даже пару минут, проваливаясь в беспамятство от болезненных спазмов. Частая тошнота беспокоила его всё настойчивее. Однажды Чонгук чуть не захлебнулся ей, но, по правде говоря, чуть позже, когда он в полной мере осознал, что мог от этого умереть, он искренне пожалел, что этого не случилось. Побег ничего не решил бы, но Чонгук об этом мучительно умалчивал, страшась расстроить маленького испуганного Чимина ещё больше. — Накройся, пожалуйста. — Юный омега спешно стянул с себя плащ и накинул его на друга. — Нам нужно торопиться, Чонгуки, ты точно можешь идти? Чонгук кивнул. Ему выкручивали суставы коленей. По ощущениям, это было пару дней назад. А может, даже вчера. Это не было столь болезненно, чтобы потерять способность ходить, но от этого Чонгук хромал, мучительно содрогаясь всякий раз, когда пытался перенести большую часть собственного веса на ноги. — Я буду идти за тобой, Чимин-а, не переживай, — заверил омегу альфа, и под тошнотворный звук капающей с потолка воды они двинулись на выход. Судорожно вздохнув, Чимин осторожно вышел первым. Никто их не остановил, как и сказал ему Джин, но подниматься наверх всё равно было страшно. К тому же Чимин был вынужден постоянно замедляться, чтобы истерзанный Чонгук успевал за ним. Изредка омеге приходилось оборачиваться, однако, едва завидев скрюченную тень альфы на полу, он вновь ускорялся. Сил же посмотреть на самого Чонгука у Чимина попросту не было. Всякий раз, когда он пытался это сделать, омега позорно не сдерживал горьких слёз, а плакать при Чонгуке хотелось меньше всего — это было крайне эгоистично с его стороны. Альфу безжалостно пытали. По этой причине от его рубахи и брюк остались лишь жалкие лоскуты, рваные и грязные. На месте оголённой кожи гноились тошнотворные раны. Казалось, тело Чонгука было сплошь ими покрыто, но больше всего Чимина пугало лицо альфы. Болезненно бледное и нездорово худое, оно было полностью усеяно ссадинами. На лбу же проглядывался омерзительный ожог. В его очертаниях Чимин явственно видел образ дракона, отчего новая волна тошноты подкатывала к горлу, но омега её упорно сдерживал. Хотелось издать звериный вопль, граничащий с отчаянным рычанием, но Чимин знал, что легче от этого никому из них не станет, поэтому с ещё большим упорством смыкал покусанные губы и непоколебимо поднимался по лестницам наверх. Чонгук позади него всё чаще срывался на болезненные стоны и долгие остановки, но так же упорно поднимался за ним и стискивал зубы, чтобы не завыть. — Сейчас нужно будет бежать, пока на пост не заступили новые солдаты, — прошептал Чимин, когда до выхода осталось пройти пару ступеней. — Обопрись на меня, — не раздумывая и секунды, он решительно подставил другу своё плечо. Чонгук коротко усмехнулся и покачал головой, потому что крохотный Чимин при всём своём отчаянном желании хоть как-то облегчить его страдания попросту не выдержал бы его. — Я сам, Чимини, — прохрипел Чонгук. — Просто веди меня. На пару томительных секунд юный омега испуганно замер, вглядываясь Чонгуку в глаза каким-то тяжёлым нечитаемым взглядом, но, качнув головой, он тут же отвернулся и двинулся вперёд. Чонгук неспешно направился за ним, задумчиво нахмурившись. Как и говорил ему Король, Чимин был им помечен. В запахе полевых цветов отчётливо слышались нотки хвойного леса, и, к сожалению, они исходили не от дорогих одежд, в какие кутался омега. Чонгук едва сдерживал грудное рычание, озлобленный на то, что всё случилось именно так. Потому что это было ошибкой. Одной сплошной непростительной ошибкой: и поздняя течка Чимина, и огромная королевская метка в основании его непорочно чистой шеи. И даже побег из темницы был чёртовой ошибкой. Ровно как и смерть родителей Чонгука. — Быстрее, Чонгуки! — прохрипел Чимин, когда выскользнул наружу. Потерянный альфа, враз помрачневший от болезненных воспоминаний, которых предусмотрительно одно за другим лишал его собственный искалеченный пытками мозг, мучительно вздрогнул и крепко стиснул зубы, двинувшись к другу. От резкого движения его нога подвернулась, но он выстоял, не остановившись даже тогда, когда от стойкой боли у него задрожали руки. Перепуганный Чимин смотрел на него до того доверчиво и сочувствующе, что Чонгук не мог позволить себе подвести его, а потому двигался на пределе собственных возможностей, пытаясь не смотреть на плащ, который предусмотрительно накинул на него омега. Ожидаемо ткань начала пропитываться кровью альфы. В некоторых местах плащ и вовсе прилип к открытым ранам, стянув их до мучительных спазмов, но Чонгук на кровавые пятна всё ещё упорно не смотрел. Понятное дело, боль от этого никуда не девалась. — Чонгук, быстрее! — мельтешащая фигура мальчишки с каждой минутой пропадала всё чаще, скрываясь в ночном мраке. Чонгук спешил за ним изо всех сил, но всё равно очень отставал. Однако пристройку для наложниц они обогнули достаточно быстро, остановившись на границе света и тьмы, чётко отделяющей главную площадь от всего остального. Впереди были десятки зажжённых факелов, и хотя солдат поблизости Чонгук не видел, он понимал, как опасно было переступать эту черту. Дрожащий крохотный Чимин, стоящий рядом с ним, тоже это понимал. — Я не пойду с тобой, Чонгук. — Ч-что? — задумавшись над тем, каким образом будет лучше пересечь площадь, альфа не сразу понял друга. — Я провожу тебя до ворот, но дальше ты сам, — решительно повторил Чимин. Его голубые глаза тут же наполнились слезами; нижняя губа жалостливо дёрнулась. — П-прости, Ч-чонгуки, н-но я п-правда не м-мо… не м-могу. — Я не уйду без тебя, Чимин, — отрезал Чонгук, покачав головой. — Не проси меня оставить тебя с этим чудовищем во дворце. Когда первая горькая слеза скатилась по покрасневшей от ночного холода щеке, Чимин жалостливо хлюпнул носом и совершенно отчаянно захныкал: — Но он не чудовище! — Что ты несёшь, Чимин? — не сдержавшись, Чонгук крепко обхватил запястье омеги собственной окровавленной рукой и дёрнул ослабевшую фигуру на себя. — Он погубил сотни невинных жизней, — мысль о родителях заставила альфу горько хмыкнуть. — Он… Этот ублюдок навредил моей семье! И тебе он тоже навредил, Чимин, как же ты этого не понимаешь? Именно он сделал это с нами! Он виновен в том, что происходит в Чосоне! Ночную тишину разрезал отчаянный плач Чимина. — Н-нет! — выдернув свою руку из цепкой хватки друга, омега судорожно покачал головой. — Я знаю, что он бывает жесток, но он не такой плохой, каким ты его видишь! Он не виноват в том, что произошло, Чонгук! И я не могу уйти… н-не могу, — Чимин вновь жалостливо всхлипнул. Чонгук неверяще нахмурился, отступив ровно на один шаг назад. Под его ногой тут же треснула сухая ветка, но Чонгуку показалось, что в этот самый момент этот звук явственно раздался из его рвано вздымающейся груди. Судорожно выдохнув, альфа разомкнул плотно стиснутые губы, но вместо слов изо рта вырвались тошнотворные сгустки крови. От боли его тут же скрутило, и Чимин, заплаканный и всё ещё до ужаса напуганный, дёрнулся к нему, однако Чонгук повторно отошёл назад и, превозмогая мучительные спазмы, разогнулся. Потерянный юный омега болезненно нахмурился. — Ч-чонгуки… — он протянул к нему свою крохотную посиневшую от холода ладонь, но Чонгук покачал головой. — Хочешь ты этого или нет, но я заберу тебя у него, Чимин! — Но ты не можешь! — отчаянно замотал головой омега. От резкого порыва ветра светлые волосы Чимина растрепались. В свете факелов отчётливо сверкнули кровавые рубины, обрамляющие его розовые от низких температур уши. — Ты не в себе! — Чонгук сделал короткий шаг вперёд, но отступил уже Чимин. — Но я люблю Короля! Люблю его, Чонгук. Поражённый, альфа замер. Не ожидавший услышать подобного, он растерялся и даже не заметил, когда по его собственным впалым щекам, покрытым саднящими ранами и измазанным кровью, потекли первые горькие слёзы. Влажные ресницы с каждой минутой было всё тяжелее поднимать-опускать, но ещё мучительнее для Чонгука было вдохнуть ночной воздух, пропахший полевыми цветами и хвойным лесом. От этого он вновь судорожно закашлялся, согнувшись, но слёз становилось всё больше, пока Чонгук не зарычал, озлобленно и яростно. — Ты не любишь его, — отчаянно замотал головой альфа. — Ты просто не можешь любить его! От его крика, громкого и озверевшего, с веток вспорхнули птицы. С резким порывом ветра потухла пара факелов, и Чонгук, и без того раздражённый происходящим, в два широких шага подошёл к Чимину и схватил его за тонкие запястья. Заплаканный омега ожидаемо стал сопротивляться, но несмотря на раны, Чонгук всё ещё был гораздо сильнее его. Альфе хватило одного порывистого движения, чтобы Чимин свалился на собственные дрожащие колени. И ещё одного, чтобы вытащить омегу на освещённую факелами площадь. — Вставай, Чимин! — прорычал Чонгук, дёрнув мальчишку вверх. Враз ослабевший, Чимин отчаянно захныкал и попытался вырваться, резво бросившись в другую сторону, но Чонгук всё ещё был сильнее: он обхватил хрупкое запястье плотнее и непоколебимо двинулся в сторону главных ворот. Чимин продолжал вырываться, жалостливо поскуливая и дёргаясь, отчего Чонгук был вынужден отвлекаться чаще необходимого. Вместе с неконтролируемой яростью альфа вдруг почувствовал и прилив сил, уверенный в том, что хотя бы Чимина он спасёт. Даже если заплатит за это собственной жизнью — он был готов, и так обречённый на мучительную смерть от неминуемо разлагающихся органов. — Ты будешь мне за это благодарен, — уверенно прохрипел Чонгук и перешёл на нервный ускоренный шаг. До ворот оставалась пара минут ходьбы. Чонгук, преисполненный надежды, двигался в нужную сторону из последних сил, тянув отчаянно сопротивляющегося Чимина за собой, пока не услышал отчётливое предостерегающее рычание. — Юнги-и, — жалостливо заплакал маленький омега. Чонгуку пришлось остановиться — знакомый феромон Короля властно пригвоздил его к месту. Послышался громкий треск сухих веток. Отчего-то Чонгуку вновь показалось, что этот звук раздался прямиком из его груди. По крайней мере, боль в этой области была более чем явной. — Отойди от него, отродье! — прорычал Король. В оглушающей ночной тишине раздался звон обнажённых мечей, когда правитель Чосона уверенно ступил вперёд. Двое солдат позади него покорно двинулись за ним тенью. Неторопливо они пересекли особенно освещённую часть главной площади. От резких движений несколько факелов потухло. На секунду Чонгуку показалось, что громкий стук размеренных шагов Короля в точности повторял стук его собственного сердца, болезненно сжавшегося в груди, но отступать альфа не планировал. Напротив, он зарычал на Короля в ответ, отчаянно задвинув жалостливо хныкающего Чимина за собственную широкую спину, и остервенело сжал хрупкое запястье, страшась хоть на секунду отпустить маленького омегу и вновь его потерять. — Он мой, щенок, — холодно рыкнул Король, резким движением ладони вынудив солдат остановиться чуть поодаль. — Я не отдам его тебе, ублюдок, — хрипло выдохнул Чонгук и оскалился сильнее, готовый в любой момент броситься вперёд. Чимин отчаянно заплакал, попытавшись вырваться, но Чон громогласно зарычал, властно надавив на друга собственным запахом чёрного чая. — Тебе придётся убить меня, — непоколебимо отрезал Чонгук. — Потому что пока я жив, Чимина ты не получишь. — Я готов, щенок, — хрипло усмехнулся Король, плотоядно облизнувшись. — Ради маленького Чимини я готов убить тебя гораздо раньше, чем планировал. В конце концов он помечен мной, а значит, полностью принадлежит мне. Яростно зарычав, Чонгук согнулся в болезненном спазме. Открывшиеся от резких движений раны ожидаемо закровили. Чёрный плащ, который ещё недавно был едва пропитан кровавыми пятнами, стал практически полностью мокрым. Широкие рукава тут же прилипли к содранной на руках коже. На животе ткани присохли крепче, и от боли Чонгука повело. К саднящему горлу подступила тошнотворная рвота, но Чонгук её сглотнул и, превозмогая мучительные спазмы, разогнулся. Король неторопливо подошёл к нему ближе и надменно усмехнулся. — Ты слаб, — легко заметил он. — И жалок, если думаешь, что в твоих силах хоть что-то исправить. — Я знаю, — коротко кивнул головой Чонгук, до последнего пытаясь не согнуться от новой волны болезненной дрожи в теле. — Но буду стоять до последнего. Оскалившись, Король двинулся вперёд. Чонгук зарычал и отступил назад, истощённый и обезоруженный. Отчаянно скулящий от страха Чимин был вынужден тоже отступить, хотя изо всех сил прорывался вперёд. — Ты уверен в своём решении? — когда Юнги оставалось сделать четыре шага до пленника, он всё же остановился. — Потом будешь жалеть, что не отступил, когда я благосклонно даровал тебе такую возможность, но будет уже поздно. Чонгук горько усмехнулся. — Буду, — честно кивнул он. — Но зато я поступил правильно. Потому что правильные поступки причиняют боль — Чонгук это знал. Ему было больно оставлять Тэхёна одного. Было больно являться причиной смерти собственных родителей. Больно было и молчать о предательстве Намджуна. Но ещё больнее Чонгуку было отказаться от предложенной Королём возможности всё рассказать и тем самым обезопасить всех близких себе людей. Однако суть заключалась в том, что каждый из этих поступков всё же был несомненно правильным и оттого крайне болезненным, ведь Чонгук знал: если он не расскажет Королю о Намджуне — его и Тэхёна убьют; если расскажет — тоже убьют. Различия состояли лишь в том, кто будет их палачом. В первом случае — Король. Во втором — Намджун. И выбирать не приходилось. — Я предупредил, — хрипло выдохнул правитель и решительно двинулся на Чонгука. Испуганный Чимин, отчаянно дёргающийся в хватке друга, спешно склонился ниже и с виноватым всхлипом сомкнул собственные зубы на чужой окровавленной руке. Чонгук, не ожидавший подобного, мучительно зарычал, тут же отпустив хрупкое запястье омеги и прижав и без того израненную руку к груди. Он по-звериному оскалился, но, превозмогая отчаяние, попытался вновь поймать ускользающего от него Чимина. Вот только омега опередил его, решительно выскочив вперёд. — Прошу, не нужно! — потянувшись дрожащими ладонями к Королю, Чимин цепко схватился ими за ткани чужого ханбока, повиснув на правителе безвольной фигурой. — П-пожалуйста, В-ваше Величество! — подняв заплаканное лицо, он с болью вгляделся в чёрный взгляд альфы, ставший более устрашающим из-за ужасающего шрама. — Чимин! — едва державшийся на собственных ногах Чонгук бросился вперёд, намереваясь оттолкнуть Чимина дальше. — Он мой, — вновь прохрипел Король, властно надавив собственным феромоном на пленника. Чонгука мучительно вывернуло, и он закашлялся кровью. В ушах появился знакомый гул. На его фоне громкий плач Чимина был до того душераздирающим, что Чонгук накрыл собственные уши ладонями и вновь болезненно согнулся. Захотелось по-животному завыть, перейдя на отчаянный вопль, но с его обескровленных губ сорвался лишь жалкий хрип. Ноги подкосились. Суставы коленей заломило с новой силой, и ярость, всё это время двигающая Чонгуком, медленно сменилась неизбежной волной отчаяния. Они были обречены. — Это был твой выбор, — выдохнул Юнги, резко заведя хныкающего Чимина за собственную спину. Его широкая венистая ладонь, сомкнувшаяся на запястье мальчишки, тут же стала мокрой и липкой. Юный омега на его грубые касания болезненно зашипел, попытавшись выдернуть собственную ладонь из его захвата. Нахмурившись, Юнги опустил взгляд ниже и не сумел сдержать раздражённого рычания — хрупкое запястье заплаканного Чимина было в крови. Ему было больно. — Я убью тебя, щенок, — стоило Юнги разомкнуть собственные пальцы на израненной коже запястья, как мальчишка уверенно поймал его ладонь собственной, отчаянно попытавшись переплестись пальцами. Юнги утробно рыкнул, повиновавшись, но к катане на широком поясе всё равно потянулся, только уже другой ладонью. — Не-ет! — закричал Чимин, дёрнувшись вперёд. — Прошу вас, В-ваше Величество, не нужно! Он же мой друг! Он ни в чём не виноват! Ослабевшего Чонгука мотнуло. Не удержавшись на ногах, он с тупым ударом свалился на колени. Его расфокусированный взгляд потерянно скользнул по заплаканной фигуре мальчишки, и Юнги это разозлило сильнее. Державшийся в сознание из последних сил пленник всё ещё боролся, не сломленный унизительным клеймом, кормлением сырой человечиной и мучительными пытками ровно в дневные часы, когда его тело, и без того истерзанное, было крепче, а потому выдерживало больше ударов палками. Грубо оттолкнув от себя Чимина, Юнги вырвал собственную ладонь из отчаянной хватки крохотных окровавленных пальцев и оскалился. Мальчишка с громким душераздирающим плачем завалился на холодные плиты, в сколах которых всё равно проглядывалась запёкшаяся кровь. Юнги не обратил на это внимания, обнажив меч со златыми узорами дракона. Чонгук даже не дёрнулся, окончательно завалившийся набок. — Н-е-ет, Юнги! — Чимин спешно поднялся на ноги и, оттолкнувшись содранными ладонями о плиты, попытался его остановить, но Юнги зарычал громче. Въедливый феромон леса начал сгущаться, давящий настолько болезненно, что Чимин отчаянно заплакал и скрутился в мучительных спазмах. Маленького омегу вырвало вновь, но из-за того, что рвать больше было нечем, его горло, щёки и язык обожгло лишь желчью. Из носа тут же потекло, ресницы слиплись, и он практически ничего не видел, но, закашливаясь, из последних сил порывался встать и защитить Чонгука, потому что Чонгук из последних сил защищал его. — Прошу вас… — юный омега хрипел, от спазмов потеряв голос. — Он мой друг. Он ни в чём не виноват, — из распахнутых губ, жадно хватающих воздух, потекла розовая слюна — в попытке отвлечься от ломающего суставы запаха леса, Чимин прикусил язык. Потерянным взглядом омега нашёл меркнущий взгляд Чонгука. Альфа тоже скрутился от боли, но в отличие от Чимина, не имел сил даже шептать. По его впалым окровавленным щекам текли слёзы. Ожоги на лбу вздулись и покраснели, а по вискам струился холодный пот, впитываясь в клочки смоляных волос, слипшихся от его собственной крови. Особенно крупные капли пота неминуемо смешивались с солёными слезами. Казалось, Чонгук медленно умирал: его глаза плавно закатывались, теряя цвет; в какой-то момент тело полностью перестало дрожать. Только слёзы скатывались по щекам, но вскоре и они прекратились. — Чонгуки, — прошептал Чимин, потянувшись к другу руками, саднящими и измазанными в крови. На запястье проглядывался ужасающий синяк, но он не болел и вполовину так же сильно, как мучительно содрогалось крохотное истерзанное сердце мальчишки. — Замолчи, Чимин! — утробно рыкнул Король, остановившись в паре шагов от безвольного тела пленника. — Закрой свой чёртов рот, если тоже хочешь остаться в живых! Яростная злость топила в Юнги все хорошие чувства, и вместе с этим наружу рвалась подавленная боль, разрастающаяся в нём с того самого момента, когда отец впервые заставил его убить ни в чём неповинного человека. Когда Юнги впервые увидел, как он же избивал собственную жену. Когда из-за жестокого обращения в младенчестве умерла его первая сестра, после смерти которой он больше ни с кем не сближался, потому как знал: все они были обречены. Ещё больнее стало тогда, когда Юнги ждал, что хоть кто-то встанет на его защиту, потому что он был ещё маленьким. Потому что ему тоже было страшно. Потому что, когда он жалко расплакался перед собственной матерью, отчаянно выкрикнув: — Почему только я должен страдать? Почему больно должно быть только мне? — никто его так и не защитил. Юнги был вынужден защищаться сам. Чуть позже, повзрослев, он стал защищать мать и сестёр с братьями, но горькая правда от этого никуда не делась — его никто не защитил. Через время очень скоро постаревшая от побоев мать вдруг впервые заговорила с ним спустя долгие годы покорного молчания, но вместо извинений Юнги услышал обвиняющее: — Зачем ты делаешь людям больно? Так же нельзя! — С чего это? — усмехнулся Юнги. — Почему нельзя? Почему нельзя делать людям больно? Ему никто не ответил. Впрочем, несмотря на непоколебимость и полную хладнокровность, Юнги чувствовал себя вовсе не так, как выглядел. — Прошу вас, Ваше Величество, п-пожалуйста, — болезненно скрюченный на холодных плитах Чимин дёрнулся, жадно глотая ртом воздух, но казалось, этого всё ещё было недостаточно — он компульсивно дрожал и выгибался, задыхаясь. Отчаянно зарычав, Юнги попытался успокоиться. Вместе с этим удушающий запах леса стал развеиваться, и, когда резкий порыв ветра разрезал плотный воздух окончательно, маленький заплаканный Чимин наконец задышал, срываясь на кашель. Из его рта потекла вязкая розовая слюна, и он выглядел так беспомощно, что Юнги скрутило душераздирающей волной вины, но её он стоически вытерпел. Вместо того, чтобы согнуться, он статно расправил плечи и зажмурился, попытавшись посчитать до десяти. На четвёрке сбился, потому что мальчишка закашлялся сильнее. — В темницу их, — хрипло выдохнул в итоге Король. — В разные камеры. И сообщите о побеге главнокомандующему. Боль усилилась, но Юнги никак не мог понять, где и почему так нещадно жгло. — В-ваше Ве… — Чимин из последних сил потянулся к нему, но Король резко отвернулся и направился прочь, со звоном вставив катану в ножны. Двое солдат, всё это время покорно стоящие поодаль, двинулись вперёд. Раздался стук доспехов. Послышалась возня. Маленький беспомощный Чимин жалостливо заскулил. Чонгук, давно потерявший сознание, уже ничем не мог ему помочь. Тело альфы Юнги хладнокровно переступил и скрылся во мраке ночи, покинув главную королевскую площадь в несколько широких шагов. Казалось, мучительный плач Чимина должен был уже стихнуть, но чем дальше Юнги уходил, тем громче в его голове кричал юный омега. Король скалился и противился, но больно было до сих пор. Неосознанно по его щеке потекла первая слеза. Юнги поражённо замер и поймал её пальцами. В свете факелов, окружающих гробницу его отца, слеза блеснула тошнотворным красным. Юнги спешно растёр её меж пальцев и двинулся дальше, стараясь не обращать внимания на собственные слёзы — он не плакал с детства. Но с появлением Чимина всё менялось. Юнги, как оказалось, тоже. Может, поэтому он нарушил два собственных обещания, но о причине решительно старался не думать, потому что это было бессмысленно. Обещания уже были нарушены. Он клялся не делать Чимину больно — он сделал. И обязывался никогда не посещать могилу отца, но пришёл. — Что толку бить поклоны в храме, когда от человека осталась лишь деревянная табличка, — нередко говорил Юнги отцу, когда тот из последних сил старался справиться с хворью. — Нахальный паршивец! — шипел Король, но был старым и немощным, чтобы поднять на Юнги руку. Теперь руку на Короля мог поднять сам Юнги, но он отчего-то этого никогда не делал. — Разве так приветствуют отца? — Вы бы предпочли поклон? — Юнги лениво усмехался. — В день, когда табличка с вашим именем наконец займёт своё место в святилище, я обещаю поклониться столько раз, сколько вы пожелаете. Но в итоге после смерти отца Юнги на его могилу так и не пришёл. Соответственно, не поклонился ни разу. Однако Чимин неминуемо появился в его жизни, и потому Юнги нарушил свои собственные обещания, осознавая, что они были далеко не последними в череде его рушившихся принципов. Королевство вокруг них рушилось с той же скоростью, но процесс остановить было уже просто-напросто невозможно. Пройдя пару шагов к гробнице, Юнги остановился и поклонился, согнувшись до земли. Сделал это ровно семь раз. На восьмой не смог сдержать горьких слёз, издав отчаянный вопль дикого зверя, получившего слишком глубокую рану, чтобы о ней молчать. На её месте остался тошнотворный шрам.