Дикий зверь со шрамом

Чимин отчаянно желал никогда больше не просыпаться, но всё равно из раза в раз был вынужден разлеплять опухшие от длительных слёз веки. В промёрзлой сырой темнице было мрачно. И очень-очень холодно. Когда Чимин размыкал покусанные губы, вместе с хрипом наружу вырывался пар. Голоса у омеги не было: от криков он пропал. Горло мучительно жгло. Вместе с этим у Чимина, казалось, медленно разъедало всю слизистую, потому что за последние пару часов его стошнило так много раз, что он чуть не захлебнулся собственной желчью. Временами омега, полностью дезориентированный, сваливался в собственную рвоту с тонкого пропахшего чем-то отвратительным матраса, но был так слаб, что не сразу находил в себе силы придвинуться ближе к холодной стене, где ещё не было омерзительной липкой желчи. Его мягкий вздувшийся живот тоже мучительно болел, но сильнее всего ныло где-то там внутри, чего никто не мог видеть. Боль шептала ему: «Я здесь. Рядом с тобой. Ты чувствуешь?» Вместо ответа омега срывался на истеричный болезненный крик, потому что его замёрзшее тело выгибало от новой волны спазма. Тошнить было уже нечем, но из распахнутого рта Чимина постоянно текла кроваво-жёлтая слюна. На израненном запястье же проглядывались омерзительный синяк и запёкшаяся кровь. Оно тоже мучительно болело, но судороги и ломота во всех суставах тела и мышцах была настойчивее. Синяк был оставлен Чонгуком. Суставы и мышцы тела болели из-за подавляющего феромона Короля. — Чимини, маленький, — кто-то осторожно прикоснулся к его синяку на запястье. Чимин не слышал, как скрипнула решётка. Не видел, кто вошёл. Юный омега просто отчаянно желал забыться в тревожном сне, но и там его преследовали. Дикий зверь не отступал. Кошмар не прекращался. — Прости меня, — чужие тёплые пальцы аккуратно поднялись выше, приласкав сгиб локтя, и вновь опустились на саднящий синяк. От колючей боли Чимин зашипел. По красным от холода щекам потекли неосознанные слёзы. — Мой маленький омега, — его крохотную липкую ладонь заботливо спрятали в большой и горячей, осторожно поднеся к губам, чтобы согреть судорожно подрагивающие пальцы тёплым дыханием. — Прошу, прости. Чимин сжался, болезненно сморщившись, но осторожно приоткрыл глаза. Слипшиеся от слёз ресницы разъединялись неохотно. — Осторожно, Чимини, — кто-то заботливо опустил его ладонь на матрас. — Не торопись, маленький омега. — В-ваше В-ве… В-ваше Величество? — хрипло прошептал Чимин, мучительно вздрогнув, когда горло зажгло сильнее. В камере всё ещё было темно и смертельно холодно. Вместе со словами изо рта маленького омеги вырвался густой пар. Чимин закашлялся, обхватывая своё скрюченное на матрасе тельце ладонями, и резко зашипел, когда, забыв о больном запястье, попытался обнять себя плотнее — холод от этого никуда не делся, неминуемо проникая под лёгкие одежды и отчаянно въедаясь в кости. — Не делай резких движений, — заботливо прошептали ему, накрыв сверху плотной тканью плаща, но голос человека враз стал тоскливым. Чимин принюхался — от ткани пахнуло знакомым мускусом и порохом. — Х-хосок? Человек не ответил. Прищурившись, Чимин попытался разглядеть во мраке черты чужого лица: плавная линия челюсти и прямой нос. Густые брови были сведены к переносице. Взгляд казался участливым и задумчивым. В темноте он был иссиня-чёрным, но Чимин знал, каким глубоким охристым цветом глаз обладал Хосок. Лёгкая улыбка альфы тоже была всё такой же — перепутать было просто-напросто невозможно. Удивительным образом верхняя губа Хосока всегда образовывала неровную дугу, а мешки под глазами становились более явными. Не улыбнуться в ответ у омеги попросту не вышло. Правда, улыбка у Чимина получилась слишком тоскливой. — Всё хорошо, Чимини, скоро не будет так холодно, — сдавленно прошептал Хосок. — А больно? Альфа не ответил. Но Чимин в ответе и не нуждался, осознавая, что все раны непременно затянутся, но ужасающие шрамы на их месте в любом случае останутся. Некоторые скрыть не получится — слишком явные. Какие-то и вовсе никто не заметит, но именно они будут самыми глубокими и болезненными. Поморщившись, Чимин не смог сдержать слёз. Его стянутые щёки тут же защипало, но он упорно сомкнул губы и решительно приподнялся, попытавшись сесть и навалиться на холодную стену спиной. Ожидаемо заломило кости, и дёрнувшийся к нему Хосок хотел было помочь, но омега слабо покачал головой и уселся сам. С его стиснутых губ сорвалось шипение. В воздухе повисло маленькое белое облако. — Я не хочу его любить, — прошептал Чимин, понадеявшись, что Хосок не услышит. Однако альфа услышал. Лицо его тут же тронула болезненная судорога. — Но я постоянно думаю о нём. Хосок сморщился сильнее. На его лбу от этого образовались глубокие морщины. — Я просил тебя быть осторожным. — Я не мог поступить иначе. Хосок судорожно выдохнул и зажмурился, осознавая всю плачевность ситуации, потому что впервые был настолько бессилен. При всём своём отчаянном желании помочь и облегчить чужие страдания он был до такой степени бесполезным, что едва сдерживал душераздирающее рычание, всё чаще содрогаясь от тошнотворного чувства вины. И в первую очередь перед самим собой, ведь в попытке стать лучше, чем он есть, Хосок превратился в того, кем больше всего страшился стать, — молчаливым покорным наблюдателем. От этих мыслей сдержать болезненного шипения не удалось. Поздно. Нарушив приказ Короля, Хосок спустился к Чимину в темницу, но сейчас, замерзая в смертельном мраке вместе с маленьким омегой, совершенно не знал, что ещё мог для него сделать, потому что они были уже обречены. Крохотный напуганный Чимин из-за того, что бесстрашно спасал друга. Хосок же по той лишь причине, что один-единственный раз в своей жизни решил сделать что-то несомненно правильное. Однако сейчас всё ещё было слишком поздно. — Я не буду спрашивать, кто тебе помогал, — задумавшись, прохрипел альфа. — Ты, вероятно, мне и не скажешь, но я прошу тебя, отдай мне пропуск в королевскую темницу и ключи. Это уже ничего не решит, но будет лучше, если Король не найдёт их у тебя, когда спустится. Чимин вновь сжался, встревоженно нахмурившись. Изрядно помятый пропуск покоился в одном кармане его брюк. Два металлических ключа оттягивали другой, и, как Хосок и сказал, эти вещи на данный момент действительно были бесполезными. Более того, достаточно компрометирующими, но отдавать их омега не спешил. В конце концов Хосок был главнокомандующим королевского войска. Он же был тем, кто следовал за Королём тенью и знал больше всех остальных, являясь самым приближенным к правителю Чосона. И он врал. Потому что ничего хорошо не было. Всё вокруг них неминуемо разваливалось, и разрушения эти начались с района, где жил Чимин. Солдаты могли навредить его близким. Они уже навредили семейству Чон. По крайней мере, так ему сказал Чонгук. От этих тошнотворных мыслей Чимин болезненно вздрогнул. Измученный пытками, его друг тоже был где-то здесь. И его родители тоже могли находиться в одной из камер. Думать о том, мёртвые или живые, Чимин не стал, страшась стошнить едкой желчью. — Чимин, так будет правильно, — повторил Хосок и ободряюще улыбнулся, но улыбка у него вышла лишь блёклой и уставшей. — Отдай их мне, пока я ещё могу хоть как-то помочь тебе. Гулко сглотнув, Чимин полез здоровой рукой в карманы. — Мне жаль, что всё так получилось, — сипло прошептал Хосок, когда юный омега отдал ему пропуск с ключами. — Ты выглядишь болезненно. Мне тяжело смотреть на тебя, зная, каким по-особенному красивым ты был, когда не плакал, хорошо питался и много времени проводил на солнце. Мучительно вздрогнув, Чимин не сдержал горьких слёз. — Какой смысл в том, чтобы быть красивым, если это причиняет боль? Хосок ничего не ответил. На пару мучительных минут между ними повисло гнетущее молчание. — Мне нужно идти, — прохрипел в итоге альфа. — Я оставлю тебе плащ, но мне всё равно придётся чуть позже его забрать. Его Величество не разрешал спускаться к тебе и оставлять какие-либо вещи. Чимин понятливо кивнул, закутавшись в плотную ткань сильнее. Уже не было столь холодно, и, казалось, саднящие раны стали неминуемо затягиваться. Боль из резкой и колющей превратилась в тупую и ноющую, вот только где-то внутри зажгло гораздо сильнее. Мягкий вздувшийся живот же странно подрагивал. Тошнота прошла, но вместе с этим появился голод. — Прости, — виновато прошептал Хосок, прежде чем с отвратительным скрипом решётки двинуться на выход. И Чимин вновь остался один. С потолка тоскливо капала вода. В камере пахло желчью и удушливыми цветами. Из-за решётки же несло чем-то кислым, как пахло в камере Чонгука. На языке от этого оседал металлический привкус. Чимина болезненно скрутило, но он упорно сомкнул губы и прижался затылком к холодной стене — боль чуть притупилась. Однако позже раздались душераздирающие крики пленного. Юный омега жалостливо заскулил, подобрав под себя ноги, но его мягкие всхлипы были едва слышны. Отчаянный звериный вопль не замолкал. Дрожащие ладони, которыми Чимин накрыл покрасневшие от мороза уши, не заглушали ни один тошнотворный звук. Напротив, чем сильнее Чимин прижимал онемевшие пальцы к ушам, тем отчаяннее кричал пленный. — Хватит! Прекратите! Прошу! Но вопль лишь усилился. Очень скоро от въедливого аромата мускуса стало воротить. Поморщившись, Чимин стянул с себя плащ и откинул его на край матраса. Что-то в нём звонко брякнуло. Заинтересованный, юный омега осторожно подполз к ткани ближе и нырнул здоровой рукой в карман. Один бы пуст. Во втором покоилась маленькая стеклянная бутылочка. Недолго думая, Чимин её открыл — в нос тут же ударил запах алкоголя. Слизистую ожидаемо обожгло, но Чимин, заплаканный и смертельно замёрзший, смело сделал первый глоток — горло обдало жаром. Омега тут же закашлялся, скрутившись в болезненном приступе, но сделал ещё один жадный глоток. И ещё. Казалось, вместе с холодом утихали и крики; Чимин понимал, что просто-напросто пьянел, а потому, стоит ему протрезветь, как вопли и боль усилятся, но останавливаться он не собирался. Алкоголя было немного. Он допил его в семь жадных глотков. Треть бутылки разлил, когда от боли судорожно закашливался — разъедающую слизистую мучительно жгло. Однако на время Чимину и впрямь стало легче: он провалился в спасительное беспамятство, не заметив даже то, как к нему в камеру зашёл солдат. Тот молчаливо забрал плащ и пустую бутылку, но взгляд у него был сожалеющий. Чуть позже зашли двое других, устанавливая в одном из углов огромный чан. От шума Чимин вздрогнул и начал неохотно просыпаться. Его вновь отчаянно мутило. Голод стал более настойчивым. Внутренности жгло. Однако сильнее всего болело сердце, заходящееся в тахикардии из последних сил. Чимин жалостливо задрожал и неосознанно захныкал, но глаза, превозмогая спазмы, всё равно открыл. В камере враз стало жарко — в углу стоял огромный чан, которого раньше не было. В нём горел огонь. От света опухшие красные глаза омеги заслезились, и он их сонно потёр. — Стоило всё же убить тебя сразу, — сбоку раздался низкий голос Короля. Пугливо вздрогнув, Чимин отчаянно зажмурился и отполз к дальней стене. Он был пьяным. Ему было больно. А ещё очень-очень страшно. — Как предпочтёшь умереть? — Король подошёл к нему ближе, статно расправив широкие плечи и холодно усмехнувшись. В рыжем свете огня блеснул кроваво-тошнотворный шрам. — Огонь? Меч? Или, быть может, голод и пытки, которым подвергся тот жалкий выродок, с которым ты пытался сбежать? А хочешь, я скормлю его тебе? Как думаешь, он будет таким же вкусным, каким было то мясо, которое тебе готовили слуги? Чимин мучительно согнулся, едва сдержав рвотный позыв, и обжигающие слёзы потекли по его красным стянутым щекам обильнее. Образ Короля от этого смазался, но юный омега всё равно отчётливо видел чёрный взгляд и едкий оскал. На широком поясе королевского ханбока блеснула катана. — Я н-не х-хот-тел сбе… н-не хотел с-сбегать, В-ваше Величество, — сдавленно прохрипел Чимин, спешно вытирая грязным рукавом рубахи мокрые щёки. — Но ты пытался это сделать, — грубо отрезал Король. — Вместе с этим ничтожным предателем. — Н-но он н-не предатель. Юнги хрипло рассмеялся, оскалившись плотояднее, и порывисто зачесал длинные пряди назад. — Сначала я убью его, — холодно продолжил он. — А потом я убью тебя. После этого вырежу всю твою никчёмную семью предателей и не остановлюсь до тех пор, пока не умрут все, кто тебя знал. Думаю, Ким Тэхён станет последней жертвой. — Не-ет, прошу вас, В-ваше Величество! — отчаянно заплакал Чимин. — Они ни в чём не виноваты! Они не сделали ничего плохого! Они просто… — Они просто предатели, — зло прошипел Юнги. — А все предатели должны умереть. Такова их участь, — он рассмеялся, коротко и едко, но чем громче звучал его голос, тем сильнее ему хотелось замолчать. Крохотный заплаканный омега заскулил мучительнее, попытавшись подползти к нему ближе и уцепиться подрагивающими пальцами за длинные полы ханбока, но Юнги непреклонно сделал шаг назад и предостерегающе покачал головой. Потому что, стоило маленькому замёрзшему мальчишке поднять на него своё опухшее слёзное лицо, как Юнги и самого прорывало на озлобленные слёзы. Жгучая ненависть топила его отчаяннее, но причиной её всегда был лишь он сам. Вот только от самого себя Юнги при всём своём мучительном желании никак не мог скрыться. Тошнотворные образы из детства преследовали его чаще. Душераздирающий плач Чимина не замолкал даже тогда, когда Юнги намеревался лечь спать. Попытавшись заткнуть его, прошлой ночью альфа безжалостно застрелил тех, кто стоял на главных воротах. Встревоженные солдаты не успели сказать и слова, когда Юнги впервые за долгое время взял в руки пистолет и убил их за два точных выстрела. Лошадь, привязанная к толстой железной балке, встрепенулась и встала на дыбы. Третья пуля предназначалась ей. Умирая, она мучилась и издавала такие ужасающие звуки, что они полностью заглушали плач Чимина. — Они могли знать предводителя, — сухо проговорил Намджун, незаметно появившийся у Юнги за спиной. — А вы их убили. — Я знаю, — коротко кивнул Юнги. — Побег? — поравнявшись с Королём, Намджун флегматично завёл руки за спину и безэмоционально посмотрел на умирающую лошадь. Животное ещё компульсивно дёргалось, вспахивая копытами землю. Силилось подняться, но с грузным стуком заваливалось обратно. Душераздирающие звуки вместе с этим медленно стихали, но окровавленный вид всё равно вызывал тошноту. Два трупа солдат покоились рядом. — Да. Спустя мучительные минуты лошадь окончательно затихла. Её карий взгляд стал стеклянным. — Проследи, чтобы этих животных завтра здесь не было, — сухо качнул головой Юнги и непоколебимо двинулся в сторону дворца. — Я понял, Ваше Величество, — кивнул ему Намджун. Была поздняя ночь. Королю было необходимо отдохнуть хоть немного, но жалостливый плач Чимина в его голове становился только отчаяннее. Юнги на это скалился озлобленнее, но больно было всё равно. Уснуть в итоге он так и не смог, бездумно просидев на кресле у окна несколько часов, пока не начало светать. С первыми лучами солнца к нему в покои зашёл Хосок, но сообщить главнокомандующему было решительно нечего. — Солдаты, охранявшие камеру Чон Чонгука, сбежали, Ваше Величество, — сказал ему альфа. Юнги просто кивнул. — Солдат, охранявших главный вход в темницу, тоже не могут найти. Те, кто заступил позже, уверяют, что ночью никого не видели. Юнги вновь кивнул. Боль не прекращалась. Ненависть разрасталась сильнее. Чужие душераздирающие крики больше не стихали, лишь усиливаясь, и Юнги неминуемо пришлось спуститься в темницу. Откладывая до последнего, он понимал, что когда-то всё равно придётся это сделать, вот только боль на это разразилась с новой силой: стоило Юнги зайти в промёрзлую камеру, как его согнуло в болезненном спазме; голос Чимина в голове стал громче, переходя на совершенно неразборчивый шёпот в бреду. Юнги резко мотнул головой, приглядываясь: юный омега всё ещё молчаливо сидел на матрасе и жалостливо всхлипывал. Руки к нему больше не тянул, но и не отползал, ожидая от Юнги дальнейших действий. И Юнги, как Кровавый Король, обязан был взять из чана раскалённое железо и поставить мальчишке позорное клеймо, как он делал с каждым предателем, но ослабевшая враз рука попросту не поднялась. Юнги сдавленно прошипел и порывисто отошёл к холодной стене, зажмурившись. — Раздевайся, — пересилив себя, прохрипел альфа. — Ч-что?.. — потерянно выдохнул Чимин, отползая назад. — В-ваше Ве… — Раздевайся, Чимин, — непреклонно повторил Юнги. — Иначе я сам тебя раздену. Отчаянно пискнув, Чимин пугливо потянулся подрагивающими пальцами к собственной рубахе. Король даже не шелохнулся, окидывая его долгим нечитаемым взглядом, отчего омега смутился сильнее и осторожно отвернулся, с судорожным вздохом стянув рубаху через голову. Штаны снимать не хотелось, но Король предостерегающе рыкнул, так что Чимин, не сдержав унизительного плача, стянул и их, оставшись полностью голым. Его тело тут же покрылось мурашками, кожу обдало смертельным холодом, из-за чего омега был вынужден подняться на ноги, повернувшись к молчаливому Королю лицом и старательно прикрыв ладошками пах. — Убери руки, — низко прохрипел Юнги, оскалившись. — Я же твой альфа. Покажи мне себя, — с его сухих губ сорвалась едкая усмешка. Крохотный заплаканный Чимин заскулил громче, но под давлением чужого феромона стыдливо отвёл руки в стороны и понуро опустил голову, скрывая за слипшимися прядями отчаянно горящие щёки. В свете огня в его нежно-розовых ушах сверкнули тошнотворно-красные рубины. — Думаю, теперь столь дорогие украшения тебе не к лицу, — толкнувшись языком в щёку, Юнги спешно подошёл к мальчишке и сорвал их с него, с оглушительным звоном откинув в самый тёмный угол камеры. Чимин заплакал жалостливее, тут же схватившись крохотными дрожащими ладошками за саднящие от резких движений Короля уши. — Перестань реветь, — рыкнул Юнги, нахмурившись. Его тяжёлый взгляд тут же зацепился за потрёпанную одежду мальчишки. Недолго думая, он склонился и поднял её, но карманы были пусты. От этого Юнги не сдержал звериного оскала, вновь толкнувшись языком в щёку. Взгляд его тут же стал изучающим, цепким, и отчаянно дрожащий мальчишка не смог сдержать испуганного писка, попытавшись вновь прикрыться, на что Юнги рыкнул повторно. — Не скажешь, кто помог тебе проникнуть в темницу? Хныкающий Чимин жалостливо помотал головой. — Я же всё равно узнаю, прелесть, — коротко рассмеялся Юнги. — Хочешь, чтобы я вынудил тебя сознаться под пытками? — альфа спешно взглянул на чан с огнём, где предусмотрительно покоилось накалённое для этих целей железо. — Куда мне поставить тебе первую метку, м-м? — склонив голову к плечу, он нечитаемо скользнул взглядом по мягкому вздувшемуся животу. Хмыкнув, Юнги откинул от себя чужие грязные одежды и резким, порывистым движением распахнул турумаги. Удивлённый, Чимин жалостливо пискнул и неуверенно посмотрел на Короля из-под чёлки. — На четвереньки, Чимин, — грубо кинув плотную ткань на холодный пол, Юнги плотоядно облизнулся. Катана, тоже отброшенная в сторону, звонко ударилась о каменные плиты. — Н-но… — сдавленно просипел юный омега, поражённо замерев. — В-ваше Величество, ч-что… — На колени, Чимин, — предостерегающе рыкнул Юнги. — Хочешь, чтобы я тебя отпустил? — выгнув бровь, он хмыкнул. — Тогда покорно опустись на колени и хорошо покажи себя своему альфе. Жалостливо всхлипнув, Чимин отчаянно замотал головой. Его мягкий вздувшийся живот тут же обдало жаром, и большая метка в основании шеи тоже запульсировала, отзываясь на усилившийся запах леса, однако следовать приказам Короля не хотелось. Стыдливо попискивая, Чимин попытался отойти ближе к холодной стене, куда не доставал свет от чана с огнём, но Король вновь утробно рыкнул. Дышать стало практически нечем. — На колени, — грубо зарычал Юнги. — Это приказ. Маленький заплаканный Чимин закашлялся, согнувшись от знакомых судорог в теле, и мучительно свалился на дрожащие округлые колени. С его покусанных губ сорвался мягкий жалостливый всхлип; несмотря на огонь, в камере отчего-то всё ещё было смертельно холодно. — Быстрее, принцесса, — прохрипел Юнги, недовольно вздохнув. — Если ты будешь послушным, больно не будет. Колени и ладони Чимина тут же обдало холодом, стоило ему расположиться на королевском турумаги. Его живот задрожал так же отчаянно, как и пальчики на ногах, но юный омега упорно стиснул зубы и прогнулся в пояснице, уместившись грудью на плотной ткани. Сзади послышалось шуршание одежд, пока Король грузно не осел на колени. Его большие горячие ладони тут же порывисто легли на оголённую кожу пышных бёдер и жадно сжали, оставляя на этом месте новые порочно саднящие метки. — Хочешь, чтобы я отпустил тебя? — повторно прошептал альфа, прижавшись своей рвано вздымающейся грудью к выгнутой спине мальчишки. — Я тебя ни за что не отпущу, — едко рассмеявшись, Король по-звериному напористо лизнул омегу в особое местечко за ушком и широкими мазками шершавого языка спустился на порочно чистую шею. Испуганный дрожащий Чимин под ним жалостливо заплакал, попытавшись уйти от прикосновений, но Юнги зарычал озлобленнее, грубо вернув мальчишку в изначальное положение. Не удержавшись, альфа жадно ткнулся носом в линию роста пушистых светлых волос, однако лёгкий запах мускуса вынудил его утробно рыкнуть. — Ты мой, Чимини, только мой, слышишь? — сорвавшись на порывистые широкие мазки языка, Юнги по-собственнически принялся помечать мальчишку феромоном. — Перестань сопротивляться. Чимин заскулил отчаяннее, но придавленный тяжёлым телом Короля, не мог даже сдвинуться. Его мучительно мутило от выпитого алкоголя, и вместе с этим между пышных ног, куда жадно толкался Король, жгло. Хотелось уйти от настойчивых прикосновений, но грубые венистые ладони альфы упорно удерживали его на месте, спускаясь касаниями ниже. — Пустите! — заскулил Чимин, когда длинные узловатые пальцы Короля порывисто прикоснулись к колечку мышц. — Отпустите меня-я, — он отчаянно забарахтался, чувствуя, как туго проходит в него палец. — М-мне б-бо-ольно. — Не плачь, — сдавленно прохрипел Юнги. От страха маленький заплаканный омега сжимался; при этом он был полностью сухим, отчего толкнуться внутрь до конца альфа так и не смог, войдя только на одну фалангу. — М-мне б-больно… мнх, — Чимина выгнуло, стоило Юнги жадно сжать его ягодицу пальцами и с порочным звуком оттянуть в сторону. — Перестань плакать, принцесса, — вновь повторил альфа, судорожно выдохнув. В Чимине было болезненно узко. Мальчишка продолжал отчаянно вырываться и скулить, зажимаясь сильнее. От сквозняка его крохотное замёрзшее тело, покрытое мелкими мурашками, дрожало. Где-то виднелись синяки и даже запёкшаяся кровь. Болезненно вздрогнув, Юнги уткнулся лбом в местечко между чужих острых лопаток и жадно оставил там собственный укус. — Прошу, прекрати, маленький мой, — с потрескавшихся губ альфы сорвался жалкий сдавленный хрип. — Я… я н-не знаю, — прохныкал Чимин. — Н-не знаю, ч-что д-делать, — по красным саднящим щекам вновь потекли унизительные слёзы. Отчаянно шмыгнув носом, Чимин зажмурился и прикусил губу. По подбородку тут же потекла кровь, но между его грубо разведённых бёдер жгло сильнее. Король не двигался, рвано выдыхая горячие потоки воздуха в его спину, но своими крепкими бёдрами прижимался так тесно, что Чимин явственно чувствовал горячий пульсирующий член. От этого юный омега дрожал сильнее, испуганно попискивая и дёргаясь из последних сил. — В-вы говорили, что не сде… н-не сделаете м-мне больно, — слабо проскулил он в ткани. — Н-но в итоге это были лишь слова. В-вы лжец! В такой унизительной позе Чимин не видел взгляда Короля, но после его сдавленного шёпота между острых лопаток вдруг зажгло. Альфа порывисто приподнялся, зашуршав одеждами, и мальчишка, судорожно вздохнув, попытался этим воспользоваться, пока его грубо не ткнули лицом в пол. Властная хватка альфы в его волосах стала крепче; второй большой ладонью Король по-звериному дико поднял его пышные бёдра выше. — Сожми свои бёдра, — прорычали ему на ухо, обеими крепкими руками ухватившись за податливо прогибающуюся под напористыми касаниями кожу на ягодицах. — Крепко, сущее ты наказание, и только попробуй открыть свой маленький поганый рот. Чимин заскулил громче, вынужденный покорно прогибаться и из последних сил сдерживать внутри мучительный крик. — Одно слово — и я залью тебе в глотку расплавленный металл, — предостерегающе рыкнул Юнги, прежде чем спешно приспустить штаны и пристроиться к плотно сведённым бёдрам. Предэякулята на покрасневшей головке его члена всё ещё было критически мало для того, чтобы безболезненно протолкнуться между дрожащими бёдрами, но, стиснув зубы, Юнги порывисто подался вперёд и крепче обхватил узловатыми мозолистыми пальцами мягкую прохладную кожу. Чимина дёрнуло в ответ, унизительнее разложив на грубой ткани одежд, чем Юнги ловко воспользовался: двинулся назад и вновь грубо толкнулся. Член проходил туго; от напористого давления кожа на нём покраснела, однако с шипением Юнги повторно сделал пару поступательных движений. В груди его от этого зажгло сильнее, и липкий навязчивый шёпот в голове лишь усилился: «Это были лишь слова. Вы соврали. Мне больно. Мерзкий лжец!» «Это твоя вина», — глумливо прошипело ему подсознание. — Каким ты можешь быть послушным, принцесса, — едко рассмеялся альфа, отчаянно желая заглушить чужие голоса в собственной голове. Однако смеялся он через силу, сдерживая внутри дикий звериный вопль. С каждым толчком тело Юнги прошибало болезненными судорогами. Мучительно дрожащий и скулящий под ним Чимин тоже содрогался, едва удерживаясь в одном положении. На каждый порывистый толчок его унизительно прокатывало по холодным тканям. Мягкую нежную кожу сосков от этого жгло; округлые колени саднило. Однако мальчишка упорно молчал, беспомощно утыкаясь слёзным лицом в собственные слюни. Из хлюпающего носа тоже текло. Юнги хотел рассмеяться, но всякий раз, когда размыкал плотно стиснутые губы, почему-то только горько вздыхал. От навязчивых тревожных мыслей его густые брови сошлись на переносице. Отвратительный выпуклый шрам исказился из-за прищура. Не переставая толкаться в слабо разъезжающиеся на каждое его напористое движение бёдра, Юнги всё силился подмять крохотного заплаканного омегу сильнее, но постоянно останавливался тогда, когда переводил потемневший злой взгляд на абсолютно сухое колечко мышц. — М-мне б-больно, В-ваше Ве… м-м-м, — потерянно прошептал Чимин, когда влажную кожу на бёдрах защипало мучительнее. Король продолжил двигаться, сдавленно прохрипев: — Мне тоже. Однако, сделав еще пару толчков, Юнги оскалился и отполз. Ослабевший Чимин тут же завалился набок, трогательно прижав голые липкие бёдра к груди. Его худая спинка тут же мелко задрожала. В камере раздались тоненькие жалостливые всхлипы. Резко мотнув головой, Юнги спешно поднялся на ноги и натянул штаны. Его покрасневший член всё ещё истекал и болезненно упирался в ширинку. Крепкие же широкие ладони компульсивно дрожали, но причины Юнги не знал. От чана с огнём пыхнуло жаром. Альфу резко замутило, и он мучительно согнулся, не сдержав слёз. Они отчаянно потекли по его впалым щекам, но с покусанных тонких губ не сорвалось ни звука. Жалостливо же сжавшийся Чимин, голый и измазанный семенем Юнги, зашёлся в более громких рыданиях. — Прошу, перестань плакать, — сдавленно прохрипел Король, мотнув головой. — Прекрати. Чимин захныкал мучительнее. Его ноги свело болезненной судорогой. Живот затянуло настойчивее. От огня не становилось теплее; напротив, с каждой секундой камеру окутывало более смертельной волной холода. — Б-больно-о… — проскулил омега. Зло зарычав, Юнги нахмурился. Между липкими бёдрами мальчишки проглядывалась кровь. — Т-так б-больно, — Чимина вновь выгнуло. Не раздумывая, Юнги спешно двинулся на выход из темницы, ощущая внутри разрастающиеся страх и ненависть. Они с едкой насмешкой шептали ему: «Ты виновен». И Юнги не отрицал. Со вчерашней ночи им управляли лишь страх, животное вожделение и вызванная страхом агрессия, поэтому он мог причинить мальчишке боль. Более того, он хотел этого, и причина была проста: Юнги тоже было смертельно больно. Вот только стойкая вина и ненависть к самому себе от этого никуда не девались. Жалостливый болезненный плач Чимина в его голове становился лишь громче. Привыкший к заботе, мальчишка не поддавался насилию. Вместо того, чтобы покорно прогибаться, он лишь отчаянно плакал и уворачивался. И Юнги знал, что, надави он на омегу ещё пару раз — и Чимин больше не будет противиться его воле, но от мыслей об этом было почему-то мучительно больно. В младенчестве у Юнги была одна-единственная игрушка, механизм которой запускался нажатием. Необходимо было всего-то надавить, вот только Чимин не был игрушкой. Надави на него — и он сломается. И починить уже не получится. От детских воспоминаний Юнги болезненно поморщился и ускорил шаг. Камера Чимина всё отдалялась — его крик всё усиливался. Юный же омега, вновь оставшись один, перешёл на душераздирающие вопли. Его выворачивало и скручивало. Хрупкие кости отвратительно хрустели, и вместе с этим перекатывающиеся под тонкой кожей мышцы тоже, по ощущениям, с оттяжкой рвались. Этого не было видно. В глаза бросались лишь помечающие синяки и укусы; между бёдрами в свете огня блестела липкая кровь, враз ставшая тошнотворно-багряной. Чимин заскулил повторно и за собственными криками не услышал, как к нему вновь кто-то вошёл. — Чимин, какой ужас! — встревоженный Сокджин тут же упал перед ним на колени. — Потерпи немного, я с-сейчас. — Без колебаний он спешно принялся доставать все необходимые настойки, принюхиваясь и неодобрительно покачивая головой. Из-за слёз образ лекаря смазался, но успокаивающий запах трав явственно говорил о чужом волнении. К тому же движения Джина, несмотря на всю отточенность, всё равно были ломаными и порывистыми. Пару раз из его ладоней выпали бинты. — Прими это, Чимини, — к покусанным губам юного омеги осторожно подставили плошку с концентрированной настойкой. Закашлявшись, Чимин чуть приподнялся, тут же мучительно вздрогнув, но аккуратно сделал пару больших глотков, от бессилия свалившись обратно. Сокджин одобрительно погладил его по макушке, грустно вздохнув, и заботливо принялся обтирать его тело влажными тряпочками, смоченными в тёплой воде с заживляющими травами. Изо всех сил стискивая губы, Чимин всё равно отчаянно шипел и скулил, но позволял лекарю обтирать его даже между бёдер, где жгло мучительнее всего. — Всё будет хорошо, Чимин, — сдавленно шептал Джин всякий раз, когда смачивал тряпочку в плошке и вновь тщательно отжимал. — Скоро перестанет болеть. — Все всегда говорят мне об этом, — прохрипел в итоге омега, стоило боли притупиться, — но никогда не уточняют когда. Джин вновь грустно вздохнул и принялся усердно мазать покрасневшую натёртую кожу между пышными бёдрами. Не сдержавшись, Чимин болезненно вздрогнул и попытался уйти от прикосновений. — Знаю, Чимини, — виновато выдохнул Джин. — Это больно, но нужно потерпеть, чтобы не заболело сильнее. Попытавшись абстрагироваться от неприятных ощущений, Чимин зажмурился и принялся считать до десяти, но чем отчаяннее он себя отвлекал, тем настойчивее мысли рвались наружу. Рана оказалась глубже, чем омега мог себе представить, и она гноила, однако даже Сокджин не мог до неё дотянуться, чтобы залечить. Нарывая, рана отравляла всё вокруг, и в какой-то момент Чимин почувствовал себя до того грязным и ничтожным, что принялся расчёсывать свои ладошки до кровящих ранок. Более чистым, конечно, он себя от этого совсем не почувствовал. — Перестань, Чимин, — болезненно прохрипел Сокджин, заметив его порывистые движения. — Не причиняй себе боль. — Но я чувствую себя грязным. — Я обтёр тебя, Чимин. — Но я всё равно чувствую себя очень-очень грязным, — с губ омеги сорвался жалостливый всхлип. Судорожно вздохнув, Джин спешно принялся собирать свои вещи в мешочек, изо всех сил сдерживая виноватые слёзы. Они ещё не текли по его щекам, застыв на длинных подрагивающих ресницах, но делали маленькую съежившуюся фигурку мальчишки на полу ещё более худой и истерзанной. Не заплакать было попросту невозможно, но Сокджин стоически поджал пухлые губы и спешно промокнул рукавом рубахи мокрые веки. — Сейчас тебе кажется, что ты устал и не справляешься, Чимин, — сдавленно начал лекарь, — но я знаю, что в конечном итоге ты пройдёшь через все трудности и повлияешь на то, на что, казалось, никто никогда не мог повлиять, ты понимаешь меня? Ты думаешь, что это ничего не значит, но на самом деле это станет причиной, по которой… — судорожно вздохнув, Джин нахмурился. По щеке его потекла первая отчаянная слеза. — Ты — причина, по которой всё так, как происходит. Причина, по которой люди, обречённые на смерть, выживают. Всегда. Они живы благодаря тебе, Чимин. Все они, ты меня понимаешь? Не сдержав слёз, Джин зажмурился и спешно поднялся на ноги. Чимин на его слова сжался до совершенно крохотных размеров и тоже заплакал, но при всём своём отчаянном желании остаться и утешить, Сокджин никак не мог этого сделать: Король требовал не задерживаться в темнице надолго. Поэтому, ещё раз шумно вздохнув, лекарь разгладил складки на собственных одеждах и заботливо накрыл юного омегу длинными полами королевского турумаги, двинувшись на выход. Чимин не попытался его остановить, тоже медленно затихая. Когда за лекарем скрипнула решётка, юный омега и вовсе успокоился. Слёз, казалось, попросту больше не было, хотя боль никуда не делась. Притупившись, она всё ещё пульсировала и простреливала, но была терпимой. На её место пришёл голод, стойкий и навязчивый, а также жажда, потому что лекарства Сокджина неприятно горчили на языке. Холодно больше не было: в углу камеры стоял огромный металлический чан с огнём. Мрак рассеялся вместе с ним. Чуть успокоившись, Чимин рассчитывал на то, что ему удастся поспать. Его внутренние часы сбоили. Он даже не знал, было ли сейчас раннее утро или же давно наступил день. Временами ему и вовсе казалось, что ещё поздняя-поздняя ночь и прошло всего пару часов с его заключения, а потому он отчаянно хотел уснуть: время от этого шло гораздо быстрее. В итоге, недолго повозившись на королевских одеждах, Чимин уткнулся носом в воротник, где слабо пахло лесом, и ничего не смог с собой поделать, вдохнув глубже. Запах уже не был резким и подавляющим. Напротив, Чимина стало клонить в спасительный сон. Проснулся же он вновь от шума. Когда сонно разлепил розовые опухшие веки, увидел перед собой чьи-то крепкие колени. На них стоял поднос с едой. Чимина тут же замутило, но, превозмогая волну тошноты, он чуть приподнялся на локтях и запрокинул голову. Сверху вниз на него нечитаемо смотрел Король. Тонкие губы были крепко сжаты. Брови сведены к переносице. Взгляд был чёрным и проницательным, но больше не пугал, потому что шрам не казался в свете огня тошнотворно-багряным. — Ты голодный, — легко сказал ему Король. — Тебе нужно поесть. Нахмурившись, Чимин вцепился пальчиками в ткани и попытался отползти назад, но он всё ещё был нагим. Укрыться ему было решительно нечем, а ткань турумаги, на которой он сидел, едва прикрывала его оголённую грудь. — Я тебя не трону, Чимин, — устало прохрипел Король. — Просто поешь, хорошо? Я помогу, не бойся, — потянувшись к мальчишке раскрытой ладонью, альфа был вынужден вновь отпрянуть. Чимин был напуган и потерянно отползал. Его слипшиеся ресницы трогательно трепетали, а голубой взгляд был крайне встревоженным. Пытаясь сдержать жалостливые всхлипы, мальчишка отчаянно кусал свои покрасневшие сухие губы и сильнее цеплялся крохотными расчёсанными пальчиками за плотные ткани. — Я не хочу тебя заставлять, но мне придётся, если ты сейчас же не успокоишься, Чимин, — не сдержавшись, Юнги рыкнул, но тут же глубоко вдохнул и поджал губы. — Я накрою тебя, чтобы ты чувствовал себя комфортнее. Отложив тарелку в сторону, альфа спешно стянул с себя верхнюю одежду и потянулся с ней к мальчишке, но Чимин вновь пугливо пискнул и дёрнулся назад. Его округлившийся взгляд упал на собственные грязные одежды в углу камеры, и он очень пожалел, что не надел их. Рядом с ними в свете огня блеснула катана, оставленная Королём ещё в первый его визит. — Прекрати, сущее ты наказание, — предостерегающе зарычав, Юнги настойчиво заключил омегу в кольцо из своих крепких рук и осторожно накинул на его голые округлые плечи плотные ткани. — Я просто забочусь о тебе, принцесса. Чимин ничего не ответил, но пухлыми короткими пальчиками тут же вцепился в тёплые ткани королевских одежд и принялся спешно их запахивать, скрывая от изучающего взора альфы свою раздражённую нежную кожу. Ноги же он удобнее подобрал под себя, накрыв их другой тканью. С непривычки они унизительно разъехались в разные стороны, отчего с тонким писком Чимин уселся на свои ягодицы. Король на это коротко усмехнулся, тут же взяв в руки большой серебряный поднос. — Тебе всё ещё нужно поесть, — уцепив кусочек жареного мяса, Юнги осторожно протянул его омеге. — Ну же, маленький, открой рот. Иначе я сделаю это насильно. Мучительно вздрогнув, Чимин испуганно всхлипнул и спешно стянул кусочек губами. Мясо тут же обожгло его разъеденную желчью слизистую, и он сдавленно зашипел, руками схватившись за щёки. Король на это нахмурился. — Горячо? — облизнув верхнюю губу, Юнги уцепил новый кусок и осторожно на него подул. — Открой рот, Чимини. Судорожно закашлявшись, Чимин покачал головой. Стоило ему проглотить кусок мяса, как он тут же пошёл обратно. Саднящее горло обожгло новой волной концентрированной желчи. Не сдержавшись, Чимин завалился набок. В таком положении его вырвало ещё обильнее, и есть больше не хотелось. Мягкий вздувшийся живот задрожал; по телу прошли судороги. Слова Короля о человечине вынудили Чимина закашляться вновь, согнувшись сильнее, но тошнить было больше нечем. — Что за лицо, будто ты беременный, которого сейчас опять стошнит? — усмехнулся Король, стоило мальчишке разогнуться и занять прежнее положение. — Одна ночь, и ты уже на сносях? Вид маленького омеги был измученный: красный нос хлюпал, розовые веки опухли, а голубой взгляд стал отчаянно испуганным. Пышные ресницы дрожали, ровно как подрагивали и коротенькие пальцы, ещё сильнее вцепившиеся в ткани одежд. Чимин был болезненно бледным и враз похудевшим, а его собственный запах, всегда маняще отдающий терпкими цветами, впервые был таким блёклым. Он едва ощущался, заглушённый въедливым костром и ароматом леса. Пару раз принюхавшись, Юнги различил в нём запах трав и мускуса. О том, что лекарь спускался сюда, Юнги знал — сам ему приказал осмотреть мальчишку, но главнокомандующий свой визит скрыл. — Кто-то спускался к нему в камеру? — спросил Хосока Юнги после того, как был вынужден оставить маленького омегу на лекаре — первый визит Короля в темницу повлёк за собой ужасающие последствия. — Нет, Ваше Величество, — сухо качнул головой Хосок. — Вы запретили это делать. Главнокомандующий смотрел строго вперёд. Руки его были прижаты к бокам. Казалось, он даже не дышал, непоколебимо игнорируя тяжёлый взгляд правителя и усилившийся феромон хвойного леса. — Ты лжёшь, — предостерегающе рыкнул Юнги, подойдя к альфе ближе. — Я предельно честен с вами, Ваше Величество, — безэмоционально выдал Хосок, оставшись стоять ровно на своём месте. — У меня и в мыслях не было солгать вам. — От Чимина пахнет тобой, — оскалившись, Юнги плавно склонил голову к плечу и сделал ещё один шаг вперёд. — Ему было холодно, — выдохнул Хосок. Взгляд его был устремлён куда-то вдаль. — На время я дал ему свой плащ. — Я запретил подходить к его камере, — рыкнул Юнги, недовольно нахмурившись. — Ему было холодно, — вновь повторил Хосок. Юнги прищурился, не скрывая своих подозрений. Сделав короткий шаг назад, он окинул фигуру главнокомандующего цепким, тяжёлым взглядом, и от глаз его не скрылось то, как сильно правая ладонь альфы сомкнулась на ткани собственного ханбока. От давления на ней появились выпуклые вены. Острые косточки обтянуло загорелой кожей, но в целом Хосок всё ещё сохранял непроницаемое выражение лица. Коротко рассмеявшись, Юнги напористо шагнул к нему. Неминуемо они столкнулись грудью, имея почти одинаковый рост. От неожиданности главнокомандующий отступил назад, слегка нахмурившись, но, когда Юнги вновь шагнул на него, опустил взгляд и вновь отошёл. Так они прошли с ним пару шагов, пока Хосок не замер и не выдал: — Я знаю, что вы подозреваете меня, Ваше Величество. Юнги едко рассмеялся и преувеличенно выгнул бровь. — И я прошу у вас прощения за то, что нарушил ваш приказ, — коротко поклонившись, Хосок решительно поднял на него охристый взгляд. — Но я не причастен к побегу Чон Чонгука. Сейчас я активно занимаюсь поисками предателей и клянусь вам в верности, Ваше Величество, — голос его был сухим; слова звучали чётко и ровно. — Я могу быть благосклонным, Хосок, — усмехнувшись, Юнги толкнулся в щёку языком. — А могу, не разбираясь в том, кто виновен, убить, поэтому последнее предупреждение: не подходи к камере Чимина и на метр, если я не отдавал такого приказа. В конце концов будет досадно потерять такого хорошего воина. Хосок, не раздумывая ни секунды, коротко выдал: — Я вас понял, Ваше Величество. Окинув главнокомандующего ещё одним предостерегающим, цепким взглядом, Юнги спустился к Чимину во второй раз, но сейчас, когда мальчишку мучительно тошнило и он выглядел таким бледным, Юнги меньше всего волновало то, кто был предателем. Он знал, что этот человек был среди них, и знал, что он же являлся достаточно приближенным к нему самому. Однако Хосок при всём своём непокорном поведении и слишком явной жалости к пленным был меньше всего похож на предателя, хотя именно он следил за королевской темницей. Он владел ключами от камер и кандалов. Он же выдавал пропуски, с помощью которых темницу могли посещать некоторые государственные деятели из совета. Намджун, как главный королевский советник, мог посещать темницу без пропуска, однако выдавать их не мог и ключами не располагал. Задумавшись, Юнги не сразу обратил внимание на то, что мальчишку вновь болезненно скрутило. — Нужно поесть, Чимин, — мрачно выдохнул альфа. — Открой рот. Схватившись крохотными пальчиками за живот, Чимин отчаянно покачал головой. — Перестань противиться, — грубо отрезал Юнги. — Тебе нужно поесть. — Н-не хочу мясо, — сдавленно прохрипел Чимин, вытерев внутренней стороной ладони липкие саднящие губы. — П-прошу вас, В-ваше Величество, н-не заставляйте меня его есть. Шумно вздохнув, Юнги мрачно посмотрел на поднос. Помимо мяса, на нём были устрицы, жёлуди и сухие фрукты. Недолго думая, альфа недовольно подцепил небольшой кусочек сухофрукта и протянул его мальчишке. Чимин долго смотрел на него с подозрением, отчаянно кусая губы и хмурясь. Его окончательно разъехавшиеся в разные стороны ноги выглядывали из-под плотных тканей. В глубоком разрезе ханбока же показались острые ключицы, когда полы немного распахнулись. Глубоко задумавшись, мальчишка не обращал на это внимание, пока основание его шеи, где виднелась метка, не обожгло настойчивым взглядом. — Этим кормят животных, чтобы улучшить их вкус, — с усмешкой заметил Юнги. Чимин на этот нахмурился сильнее, тут же запахнув полы ханбока. — Откроешь рот, принцесса? — не сдержав оскала, Юнги рассмеялся. В рыжем свете огня блеснули его увеличившиеся клыки. — У вас очень утончённые запросы, Ваше Величество, — прошипел Чимин, попытавшись отползти чуть назад. Не сдержав озлобленного, обвиняющего тона, он едко выдал: — Вы очень требовательны к тому, какой я на вкус. Наигранно рассмеявшись, Юнги облизнулся, плотоядно и по-звериному жадно. Взгляд его тут же стал чёрным, нечитаемым, и поднос со звоном ударился о каменные плиты. По ним рассыпалась еда. От жареного мяса потянулись липкие пятна, в свете огня блеснувшие багряным, и Чимина вновь согнуло, но, сдерживая рвотные позывы, он спешно начал отползать. От резких движений с его саднящих синих коленей слетели ткани. Изучающему взору Короля открылись оголённые пышные бёдра. — Мне стоит тебя вылизать? — коротко усмехнувшись, Юнги гулко сглотнул. — Этого ты добиваешься? Напуганный Чимин, по-звериному ощерившись, отчаянно замотал головой и дёрнулся к холодной дальней стене, но ещё быстрее среагировал Король: без промедлений альфа сомкнул мозолистые узловатые пальцы на омежьей лодыжке и порывисто дёрнул на себя. Чимин заскулил и завозился, барахтаясь и всхлипывая, когда его ноги жадно развели в стороны. Их обдало горячим дыханием, стоило Королю склониться над ним ниже и дико разорвать длинные полы собственного ханбока. От этого его взору открылся мягкий вздувшийся живот, отчаянно подрагивающий на каждое грубое прикосновение. — Жаждешь, чтобы я тебя вылизал? — Юнги плотоядно облизнулся. — Твоя тугая жадная дырка ведь только для этого и создана, верно? Чтобы ублажать альф. Чимин заплакал отчаяннее, сорвавшись на болезненный вопль, и стоило Юнги укусить его за раздражённую кожу на внутренней стороне бедра, как омега перешёл на совершенно душераздирающие крики. Вместе с этим он забарахтался сильнее. Вырвав собственную ногу из крепкой хватки Юнги, он пнул альфу под дых. От неожиданности Юнги замер, подавшись назад, пока губы его не тронула мрачная ухмылка. Не сдержавшись, он утробно зарычал и схватил ногу мальчишки крепче. Под пальцами его тут же запульсировало. Показалось, что хрупкие кости лодыжки и вовсе затрещали. — Н-ненавижу! — заплакал Чимин, выгнувшись от боли. — Я в-вас н-ненавижу! — О, я заставлю тебя полюбить меня! — прорычал Юнги, сжав пальцы сильнее. Чимин издал абсолютно дикий вопль. — Я заставлю тебя кричать подо мной от безумной любви, моя маленькая принцесса! Оставив на красной коже бедра ещё один жадный укус, Юнги напористо лизнул мягкую кожу бёдер. От мази на его языке загорчило, но, сплюнув, Юнги принялся лизать вновь: грубо и помечающе. После каждого широкого мазка языка следовал неглубокий укус, но тонкая кожа мальчишки, и без того травмированная трением, не выдерживала и лопалась. По подбородку Юнги от этого текла кровь, сладкая и пряная. Не сдерживая себя, альфа её слизывал, разводя на саднящих ранах больше грязи. Чимина от этого компульсивно дёргало. Он вырывался и плакал, переходя на высокие звериные вопли. Отскакивая от голых стен, они разносились эхом, и казалось, что Чимин кричал не один. Не одному ему было больно. Сотни пленных королевской темницы отзывались на его вой. — Ненавижу! — срывалось с покусанных, раздражённых губ Чимина из последних сил. — Заткнись! — замахнувшись, Король ударил его по щеке. — Закрой свой маленький поганый рот! Голову Чимина мотнуло в сторону. От удара хрустнули шейные позвонки. Щёку тут же обожгло, но это было и вполовину не так мучительно, как содрогался податливый вздувшийся живот заплаканного омеги. Болезненные спазмы вынуждали Чимина выгибаться и скулить, но касания Короля не прекращались ни на секунду. Напротив, чем отчаяннее Чимин плакал, тем напористее был альфа: вылизывал его опавший мягкий член, кусал за изнеженные пышные бёдра и пытался языком протолкнуться в тугое колечко мышц. Полностью сухое, даже со слюной оно не поддавалось. Чимин, от удара враз потеряв все силы, практически не вырывался. Его глаза медленно закатывались. Камера меркла, и отвратительные ощущения чужих прикосновений тоже казались всё более далёкими. Тело стало ватным. Непослушным. Чимин попытался пошевелить пальцами рук, но они даже не двинулись. По его щеке потекли болезненные слёзы. От стен отскочила новая волна воплей, разрастающаяся эхом. Перед тем, как окончательно потерять сознание, Чимин к ним прислушался. Оказалось, никто из других пленных темницы не кричал. Оставшись без сил, Чимин тоже потерянно молчал. Но звериный вопль не утихал — он принадлежал Королю, упавшему перед его онемевшим безвольным телом на колени. Прекратив вылизывать его, альфа что-то шептал и тряс его за округлые плечи, но Чимин больше не чувствовал ни единого прикосновения. В какой-то момент пропал и слух. Всё неминуемо меркло, пока окончательно не потонуло в непроглядной тьме. Последнее, что чётко увидел Чимин, — чёрные глаза Короля, впервые так отчаянно напуганные. Из них скатывались крупные капли слёз. — Чимин! — когда тело мальчишки окончательно ослабло, Юнги сильнее прижал его к собственной рвано вздымающейся груди. — Маленький мой, не засыпай. Прошу тебя, Чимин! Открой глаза, маленький, открой глаза! — убаюкивая его на своих крепких дрожащих руках, Юнги неконтролируемо утробно зарычал. — Позовите Сокджина! Мне нужен лекарь! Послышалась спешная возня. Стража, стоявшая на выходе у камеры юного омеги, тут же ринулась в сторону главного дворца. Юнги с беспомощным крохотным Чимином остался один. — Я был неправ, слышишь меня? Был неправ, маленький мой! Тело мальчишки стало холодным и тяжёлым, вот только кровь по его бёдрам текла горячая и густая. Казалось, он медленно умирал. С нескрываемым отчаянием Юнги прижался к чужой голой груди лицом, не сдержав судорожного вздоха облегчения: маленькое сердце ещё стучало. Неторопливо и едва различимо, оно держало строгий ритм. С мокрых потрескавшихся губ Юнги сорвался сдавленный хрип. Не переставая раскачиваться с Чимином взад-вперёд, он смазано целовал чужую светлую макушку. Хватка альфы на округлых плечах становилась лишь крепче. Под узловатыми пальцами проглядывались тошнотворные синяки, но Юнги казалось, что этого всё ещё было недостаточно. Навязчивый страх того, что Чимин исчезнет, стоит только чуть ослабить хватку, вынуждал Юнги издавать болезненный звериный вопль и прижимать охладевшее тело мальчишки к своей груди сильнее. Вот только теплее Чимину не становилось. Когда пришёл Сокджин, Юнги не хотел его отпускать. Напротив, зарычав на лекаря, альфа отпрянул с безвольным телом назад, но, когда Джин поднял ладони вверх, а Чимин в хватке Юнги стал ещё более холодным, альфе пришлось разжать пальцы. Осторожно уложив мальчишку на матрас, он отошёл назад и начал непрерывно следить за каждым действием лекаря. Джин двигался быстро и ловко. Он не издавал ни звука, пока делал тёплые компрессы и наводил в плошки настои. Только изредка забывал дышать, через время начиная жадно глотать спёртый воздух, враз ставший кислым от запаха Юнги. Когда Король это понял, он стиснул зубы и двинулся на выход. — Забери его в лазарет, — сдавленно прохрипел он напоследок. Юнги был бессилен. Юнги был виновен. И он же был обязан понести наказание. С этими мыслями Юнги направился в камеру Чон Чонгука. Идти было недолго: камера альфы находилась чуть дальше, в паре метров от камеры Чимина. В ней было холоднее. У решётки больше не стояли дозорные. Казалось, там, во мраке, и вовсе никого не было — до того за ржавой решёткой было темно и тихо. Но сквозь тошнотворные удары воды о пол прорывались болезненные вздохи пленника. Не колеблясь, Юнги вынул нужный ключ из кармана и открыл решётку. От напористого давления она протяжно скрипнула. — Пора? — горько усмехнулся Чонгук, в резких движениях узнав Короля. Вновь привязанный на цепи, он больше не двигался, окончательно повиснув на них безвольной фигурой. Его запястья и лодыжки были разодраны в кровь. При каждом прерывистом вздохе она капала с Чонгука обильнее. Разбиваясь о холодные плиты камеры, багряная жидкость собиралась под ним тошнотворной лужей. Рядом с ней была рвота альфы. Голодный и истерзанный, он болезненно умирал. У Чонгука не было сил даже разлепить веки, слипшиеся от слёз. Его обескровленные, сухие губы дрожали. Горло жгло от собственной разъедающей желчи. — Как и обещал, я тебя убью, — ровно выдал Король. Пройдя чуть глубже в камеру пленника, он заметил на чужом теле тошнотворные язвы. В разрезах грязной одежды они набухали и гноились. В особенно глубоких ранах развелись мелкие жучки, питающиеся сырой плотью. Они проедали её, очень быстро размножаясь, и в кровавых открытых язвах образовывали небольшие территории, где откладывали яйца. — Я знаю, — болезненно вздрогнув, качнул головой Чонгук. Он чувствовал, как его органы разлагались, а плоть проедали насекомые. Тело медленно хладело. Всё чаще Чонгука трясло от озноба. Он неминуемо умирал, и ужасающая боль от этого притуплялась. Свои руки и ноги он и вовсе не чувствовал. От мороза и подвальной сырости они посинели и отнялись. Сердце под саднящими рёбрами билось всё медленнее и неохотнее, сбиваясь с общего ритма. Из памяти Чонгука удивительным образом стирались целые куски его жизни. Сначала он не мог вспомнить, как выглядели его родители. Потом забыл, как вообще оказался в главной королевской темнице, но светлый образ Тэхёна в этом мраке становился лишь ярче. В какой-то момент Чонгук ослеп от него и больше не смог раскрыть налитых тяжестью век. Ему оставалось только прислушиваться, но все звуки были приглушёнными, раздающимися словно из-под толщи воды. — Я всё думал о твоих словах, — хрипло выдохнул Юнги, замерев нечитаемым взглядом на рвано вздымающейся груди пленника. — Ты был прав. Можно быть честным человеком или же хорошим правителем. Однако я ни то ни другое, — с его сухих губ сорвалась горькая усмешка. Чонгук разомкнул губы, намереваясь едко рассмеяться, но изо рта его вырвался омерзительный сгусток крови. Он закашлялся, содрогаясь в болезненных спазмах, и перед глазами возник образ маленького заплаканного Чимина, который в последний раз, когда они виделись, отчаянно выкрикнул ему, едва сдерживая слёзы: «Он не такой плохой, каким ты его видишь!» И юный омега был абсолютно прав: Кровавый Король был ещё хуже. — Ты убьёшь меня, я знаю, — превозмогая боль, слабо качнул головой Чонгук. — Но именно ты будешь тем, кто должен был умереть. Чимин не простит тебя за это. Когда узнает, скольких невинных людей ты убил. Ни за что тебя не простит. Король наигранно усмехнулся, оскалившись, но по щеке его вновь потекли мучительные слёзы. Сжав кулак до побелевших костяшек, он рассёк им плотный воздух и наотмашь ударил пленника по лицу. Голова Чонгука с противным треском качнулась в сторону. По его острому подбородку потекла густая кровь. И без того сломанный нос зажгло, впалые щёки засаднило, но боль всё ещё была недостаточной. Чонгук не проронил ни звука, сцепив острые зубы на разъеденной слизистой щёк. Единственное, чего он хотел, — это громко и едко рассмеяться, вспоминая собственное озлобленное шипение: «Ты видишь это? Видишь?» Король тогда не удосужился даже взглянуть на него, лениво двинувшись на выход. Но Чонгук ещё отчаяннее выкрикнул: «Потому что теперь я вижу тебя! Вижу, какой ты на самом деле!» И слова попали точно в цель. Кровавый Король был травмированным. И сколько бы лет ни прошло, его раны будут давать о себе знать, ведь на их месте остались болезненные шрамы. — Я знаю, — сипло выдохнул Юнги, порывисто отойдя к противоположной стене камеры. Затылок его тут же обожгло смертельным холодом. Кулак же горел от чужой крови на нём. Но тело Юнги болело и вполовину не так сильно, как мучительно содрогалось в груди его сердце. Казалось, оно тоже медленно затихало, умирая вместе с Чон Чонгуком в пропахшей тошнотворной медью темнице. Впрочем, несмотря на то, что они с пленником были ещё живыми, Юнги знал: они были обречены.

***

Тэхён не знал, сколько прошло времени, но ему казалось, что этого было ещё недостаточно, чтобы полностью оправиться после смерти родителей Чонгука. Омега не смог их даже похоронить, потому как их обескровленные тела забрали солдаты. Никто не стал им противиться: в том районе и так было много смертей. Все боялись лишний раз выйти на улицу. Лавки неминуемо опустели. Вместо знойных дней на Ханян обрушился безудержный ливень, и тучи были такими мрачными и устрашающими, что смотреть в небо Тэхён больше не мог. Из-за облаков по ночам не было видно звёзд — только серое бескрайнее небо. Казалось, природа оплакивала всех невинных жертв, но этого всё ещё было недостаточно. Родители Тэхёна относились к последним новостям с явным предостережением. Их бизнес пошёл на убыль; что-то приходилось продавать совсем уж по низким ценам, чтобы иметь возможность жить как раньше, а вместе с этим многие семьи перебирались куда-то на окраины, где было затишье. Тэхён тоже отчаянно желал сбежать, но не мог: они поклялись сделать это вместе с Чонгуком. Однако от альфы новостей так и не было, и, с одной стороны, Тэхёна это радовало — значит, ничего плохого не случилось и Чонгук спокойно служит в королевском войске, — но с другой, и огорчало — а вдруг Кровавый Король всё узнал и Чон находится в темнице? Так или иначе, Тэхён всё равно не был ни в чём уверен, а потому подобные навязчивые мысли старался избегать. Находиться в собственном доме было тошно. Убитые горем родители Чимина приютили омегу с радостью. Они, конечно, жили бедно, а в связи с последними событиями в Чосоне и вовсе недоедали, но Тэхёна всегда у себя ждали и кормили его последними съестными продуктами. Пару раз папа Чимина силился накормить Тэхёна острой закуской из битых огурцов, но омегу от одного лишь вида мучительно вырвало. Тогда папа Чимина сорвал с яблони спелые наливные яблоки и часть фруктов дал Тэхёну даже с собой. — Твоему организму требуются витамины, Тэхёни, — ласково потрепали его по макушке морщинистые тёплые ладони. — Мне только в радость позаботиться о тебе. Тэхён за чужую доброту вызвался помогать родителям Чимина по дому. Господин Пак бывал там только ранним утром и поздним вечером, и без того утомлённый работой, чтобы помогать мужу с бытовыми делами. Папе Чимина из-за этого приходилось тяжело, но вместе с Тэхёном они быстро управлялись со всеми делами. В последний раз они собирали оставшиеся яблоки с небольшого дерева у дома, которое кропотливо вырастил Чимин. Тэхён тогда не смог сдержать горьких слёз, потому что очень-очень скучал по другу. Именно в таком виде их застали двое солдат. С важным видом они объявили о казни, которая должна была состояться через пару дней, и с этого злополучного момента Тэхёну стало только хуже. На казнь он в итоге пошёл вместе с родителями Чимина, и все они крайне волновались, но Тэхёна отчего-то трясло больше остальных. С самого утра его подташнивало от волнения. Из ослабевших рук всё валилось. Из-за этого Тэхён разбил любимые стаканы отца, которые тот доставал по особым случаям, когда намечалась выгодная сделка. Ему за это очень прилетело, но даже ругань отца прошла мимо него. В итоге, так и не дождавшись нужного времени, Тэхён спешно собрался и рванул к родителям Чимина, а после они все вместе двинулись к дворцу. Когда они подошли, там уже была целая толпа людей. Все, как один, бедные и дрожащие от страха. Тэхён с родителями Чимина из общей толпы не выбивались. Стража на входе осматривала каждого не так дотошно, как обычно, и Тэхёну удалось проскользнуть без досмотра. Отовсюду его грубо толкали и пихали острыми локтями. Пару раз Тэхёна скрутило от болезненных спазмов, но отец Чимина заметил его раньше, чем омегу затоптала новая волна любопытных людей. Господин Пак довольно грубо растолкал всех, несмело приобняв Тэхёна за его холодные дрожащие плечи, и вместе они двинулись в сторону папы Чимина. Тот стоял в третьем ряду. Вид на главную площадь оттуда был отличным. Тэхён не был низким, поэтому ему не приходилось вставать на носочки, чтобы разглядеть зажжённые факелы, серые вычищенные плиты и нескольких солдат с оружием в руках. Они непоколебимо стояли так, что выстраивали ровную линию с двух сторон от каменной дорожки посередине, по которой всегда статно вышагивал Король, прежде чем со свистом рассечь катаной воздух и срубить кому-то голову. Иногда Король смотрел на всё это безумие со своего балкона, и взгляд его в такие моменты становился ещё более хладнокровным и чёрным. Сегодня же всё казалось другим: меньше факелов, меньше солдат и звенящая тишина. Тэхён не любил посещать публичные казни, но в этот раз был просто обязан здесь присутствовать. Он не знал, всегда ли бывает так тихо, когда по главной площади перед дворцом проносится звон гонга, но, когда раздался второй удар, прекратились даже движения. На третий звон бедняки подняли головы вверх. Впервые сквозь мрачные тучи показались ослепляющие лучи солнца. Образ Короля в них должен был смазаться, и все ждали, когда блеснут рубины, появится знакомый оскал и правитель непоколебимо обопрётся о перила балкона, но там никто так и не появился. В толпе поднялся испуганный шёпот. Все зашевелились, оглядываясь по сторонам, и Тэхёна вновь мотнуло. Он судорожно выдохнул и обернулся, почувствовав макушкой чей-то настойчивый взгляд, но сзади никто на него не смотрел. Напротив, люди всё ещё вглядывались в небо, словно Кровавый Король должен был несомненно там появиться, но на балконе было пусто. Воспользовавшись этим, Тэхён начал присматриваться активнее, пока наконец не увидел того, кто смотрел прямо на него. Это был единственный человек, который не пытался поднять взор к небу. Напротив, мужчина упорно скрывал свой взгляд за длинной соломенной шляпой, но голова его была повёрнута ровно в сторону Тэхёна. Приглядевшись, омега заметил, что этот мужчина был в старых поношенных одеждах. Бледный и мрачный, но вместе с тем неприкрытая сила чувствовалась в каждом его неторопливом движении. Они смотрели друг на друга пару секунд, и когда Тэхён попытался сделать к этому мужчине шаг, тот наконец отвернулся и двинулся в противоположную сторону, грубо расталкивая людей на своём пути. Тэхён за ним не пошёл, со странным ощущением дежавю повернувшись обратно к главной площади. Солдаты всё ещё непоколебимо стояли на своих местах. На балконе Король так и не появился. — Быстрее бы уже! — шепнул кто-то в стороне, и некоторые люди поддержали его хлопками. Вскоре из главного дворца вышла статная фигура главного советника, показавшаяся Тэхёну очень знакомой. Словно он видел этого мужчину где-то ещё, помимо главной площади, где тот часто появлялся с Королём, но, так и не вспомнив, Тэхён обратил свой взор на того, кого выносили следом за советником. Сначала показалась опущенная чёрная макушка. За длинными слипшимися прядями не было видно лица, но Тэхён поражённо замер и неверяще покачал головой. Пленник не мог идти, и потому под руки его тащили до середины площади. Чёрные кровящие ноги безвольно скользили за ним по каменным плитам. От этого в сколах оставался кровавый след. Вскоре солдаты перестали держать пленника под руки. Тот из-за этого с тупым стуком завалился вперёд, пока его, словно тряпичную куклу, не подняли снова, усадив на колени. Самостоятельно он не держался, постоянно заваливаясь в одну из сторон, а потому один из солдат встал позади него, вцепившись в волосы на макушке, чтобы явить заинтересованному взору народа лицо. — За предательство династии Мин Чон Чонгук приговаривается к смертной казни путём обезглавливания, — коротко и чётко проговорил главный советник, отойдя в сторону. Тэхён судорожно выдохнул и всхлипнул, отказывая принимать то, что пленник, который безвольно сидел на главной площади, являлся его Чонгуком. Он был худым и бледным. Щёки впали, но страшнее было смотреть на нос, сломанный и окровавленный. Кровь текла и по разбитому подбородку. За тошнотворными синяками и ссадинами едва проглядывались знакомые черты лица. Тэхён неверяще опустил слёзный взгляд чуть ниже и не сдержал жалостливого плача: в дырах чужой грязной одежды виднелись омерзительные язвы. В некоторых из них развелись личинки, и они двигались, поедая сырую плоть. От такого тошнотворного вида омегу болезненно скрутило, и только отец Чимина, тоже напуганный увиденным, не дал ему свалиться на холодные плиты. Главный советник всё ещё о чём-то важно говорил. Голос его был сухим и безэмоциональным. Бедняки, не знавшие семейства Чон лично, тоже смотрели на пленника с таким же равнодушием, и от этого Тэхён содрогался мучительнее. Его компульсивно трясло. Казалось, он даже не мог вдохнуть, и изо рта его вырывался совершенно душераздирающий вопль. По крайней мере, так Тэхёну казалось, пока он не понял, что на самом деле с его распахнутых губ срывался один лишь несвязный шёпот. Потерянный, он всё ждал, когда Чонгук откроет свои карие глаза, чтобы точно убедиться, что это вовсе не он. Что это просто похожий альфа с похожим именем, и взгляд у него будет не чонгуков. Вовсе нет. И Тэхён так надеялся на это, так отчаянно трясся, что, когда пленный всё же болезненно раскрыл свои синие опухшие веки, омега не смог не заплакать сильнее. Взгляд пленного и впрямь не был карим — он был блёклым, чуть ли не белым. Словно альфа медленно терял зрение. Тэхён не успел даже вдохнуть, когда катана одного из солдат со свистом рассекла воздух. Наступила звенящая тишина. Но она не продлилась долго: с характерным тошнотворным звуком лезвие вошло в плоть. С тупым стуком одна часть тела свалилась на холодные серые плиты. Голова же осталась в руке того солдата, который держал пленного за волосы, пока воин не разжал хватку. Оторванная от туловища, голова безвольно упала в лужу крови. Глаза убитого альфы всё ещё были открытыми, подёрнутые белой пеленой. Тэхён компульсивно мотал головой и отбивался от рук господина Пака. Рядом отчаянно плакал папа Чимина, но Тэхён не мог даже ничего прошептать, хотя слёзы по его щекам потекли обильнее. Перед ним действительно был Чонгук, смертельно раненный и безжалостно убитый просто за то, что он был хорошим другом, но, что ещё важнее, прекрасным человеком. Был. Со своими мечтами и неосуществлёнными планами на будущее, в котором они с Тэхёном могли бы сбежать из Ханяна и наконец стать официальной парой. У омеги появилась бы метка, у Чонгука — уверенность в том, что их больше не осудят лишь за то, что у них разный социальный статус для создания семьи. Но сейчас, когда этому не было суждено свершиться, сказать Тэхёну было решительно нечего — он тоже медленно умирал, срываясь на бессвязный шёпот, полный слёз и боли. Они не виделись с альфой так долго и в итоге встретились на казни, где оба бесстрашно погибли за свою любовь, и изменить это было уже просто-напросто невозможно. Обезглавленный труп всё ещё покоился на каменных плитах, и родной взгляд больше не был тёпло-карим. Оказалось, Чон Чонгук ослеп от светлого образа Ким Тэхёна в своей мрачной камере за пару часов до того, как мог увидеть его в последний раз в своей жизни.