Болезнь

Только животные в полной мере достойны нашего милосердия. Человек, каким бы он ни был, несет в себе все болезни и все лекарства, всё добро и всё зло, пусть даже в самом зачатке. Он не может быть абсолютно несчастен — а если таков и есть, значит, в той или иной степени это заслужил. Даже избыток несчастий порой служит ему утешением, поскольку питает его гордыню, животным полностью чуждую. М. Жуандо

1986 год, апрель. — А вы у нас надолго теперь? Или скоро снова уедете? — Не знаю, надолго, наверное… — Вы зачем сбежали-то от нас в прошлый раз? Галочка широко улыбается, треплет Ночку за холку. Галочка — веселая, чуть полноватая, коренастенькая молодая женщина 27 лет, она немногим старше С. Галочка давно замужем, но характер у нее легкий, влюбчивый, а нерастраченная на мужа нежность, томившаяся в ее по-девичьи простодушном сердце, только и искала на кого бы излиться. На конезаводе, хоть и полно мужчин, но найти среди них подходящего, достойного — задача непосильная, ведь Галочка — натура «романтическая», увлекающаяся, ее избранник и будущий любовник просто обязан быть личностью неординарной, особенной… С. казался ей загадочным и таинственным, другим… Вскорости после знакомства с ним, она прониклась самыми теплыми женскими чувствами к этому молодому молчаливому мужчине — несколько смурной, замкнутый, скромный и застенчивый. Галочка считала его несчастным, возможно, даже несправедливо обиженным кем-то или чем-то в прошлом человеком, которому так нужна душевная ласка и теплота… Она жалела его. …Он редко, почти никогда не подходил к работницам первым, даже если ему было нужно по делу, не заводил ни с кем пустых разговоров, не поддерживал скабрезные беседы, что позволяли себе все мужчины на конезаводе, более того, всегда стремился уйти подальше от подобных компаний, избегал панибратского общения с кем бы то ни было, был вежлив и отзывчив, но требователен и к себе и другим, когда речь заходила о работе, мог даже вспылить, уличив кого-либо в нерадивом, недобросовестном отношении к обязанностям, особенно, если дело касалось селекции. Наружность у С., по мнению Галочки, была вполне себе «романтическая» — темные волосы, вечно опущенные вниз глаза, прикрытые тяжелыми веками, смугловатое, чуть острое лицо, полное скучающей отрешенности, он был высок ростом, выше среднего, худощав, трогательно сутулился и поводил плечами… Единственное что сбивало влюбленный настрой Галочки — он был неряшлив, крайне неухожен, хоть и всегда гладко выбрит, но голова обросшая, растрепанная, рубашка у него зачастую была несвежей, пусть и аккуратно застегнутой на все пуговицы. Он слишком тепло одевался, кутался, как будто всегда мерз, даже в самую жару, пахло от него порой прескверно. — Это, наверное, от того, что он один живет, без жены…, — грустно думала Галочка — Некому постирать ему рубаху, зашить брюки, почистить сапоги… О семье его она почти ничего не знала, в разговоре с бухгалтершей, он как-то упомянул, что в Москве у него живет мать и сестра, кажется, младшая… С матерью он, судя по всему, виделся нечасто, говорил о ней сдержанно, но явно ее уважал, несколько раз даже отпрашивался, чтобы съездить в город, помочь ей по хозяйству… Однажды С. приехал из Москвы, как раз от матери, как он объяснил после, с железной миской, полной свежих беляшей, хотел по-тихому проскользнуть с ней в столовую, но его тотчас же облепили вечно ошивающиеся у конюшен мальчишки, и С., с некоторой неохотой и сожалением, но, видно не зная как отказать, раздал им почти все… Грустным и поникшим застала его Галочка в тот день подле поилок, хорошо хоть у нее были с собой слойки с мясом… — Зачем же вы им весь свой обед отдали? — Не знаю, ребята же, пусть едят, маленькие… Отношение С. к местной детворе приятно изумляло Галочку. Подойдет группка праздно шатающихся подле манежа 15-16 летних оболтусов, покуривает, поплевывает, матерится — другие мужики их гонят — пшли, говорят, отсюдова, без вас дел полно, а С… — Дядя Сережа, а покормить Буяна дадите? — Это можно, только смотри, чтоб пальцы не отхватил… Он давал парнишкам уроки верховой езды, учил, как правильно взнуздывать лошадь, определять размер уздечки, что такое выездка и конкур и чем рысистые породы отличаются от тяжеловозов. Мужчина, любящий детей — что может быть лучше! А какой ласковый, мягкий становился у С. голос, когда он возился с лошадьми, особенно, с жеребятами. Как внимательно он их осматривал, с какой тщательностью, не раз докучал он бедному старенькому ветеринару своими переживаниями и беспокойством — то трещинка на копыте, то едят мало, то линька не вовремя. Иной раз, еще не рассвело, а он уже на конюшне, отпаивает смесью, чистит, проверяет зубы… Над ним посмеивались. Работники — грубые, черствые мужланы! — порой позволяли себе непристойные шутки: дескать, слишком уж наш С. саврасок любит, таким как он — и кобыла — невеста. За глаза, конечно, говорили, но и в глаза бывало. При Галочке такое произошло один раз, практикант с усмешкой заявил С., что негоже так «распаляться», проверяя кобылу на жеребость. Галочке стало стыдно и неловко от таких грязных намеков, да и больно ей было видеть обиду и растерянность, краской отразившуюся на лице С. после подобных слов… Люди такие злые! А С. — такой наивный, беспомощный, как будто сам еще совсем мальчишка, так смешно дуется, если забыть добавить мел в силос на корм. В нем все же было нечто неуловимое и непонятное Галочке: в глазах его, что он так старательно прятал, иногда проскальзывал странноватый до неприличия, пугающий ее голодный блеск и из задумчиво обращенного в себя взгляд делался угольным, нездоровым, чуть ли не зловещим. Отчужденность С. не прибавляла к нему любви в коллективе, его оторванность ото всех казалась намеренной, некоторые даже называли его надменным. Галочка же подобные особенности объясняла его крайней робостью. С. настороженно относился к любым приглашениям совместно провести свободное время: будь то новоселье, день рождение или празднование нового года. Женщины-работницы быстро поняли, что С. побаивается, а от того усердно избегает оставаться с ними наедине, все, кроме сердобольной Галочки, находили это весьма забавным и подозревали С. в скрытом гомосексуальном пороке. Скрупулезно отмечавший мельчайшие отклонения в поведении животных, С. мог запросто не заметить обращавшихся к нему людей, не ответить на приветствие, отвернуться или пройти мимо, что-то еле слышно бормоча себе под нос, когда его окликали по имени… … Вот и сейчас он, казалось, совсем не слышит Галочку, слишком уж долго осматривает уже одетую в случную шлейку Ночку, похлопывая ту по животу, будто ждет, чтоб женщина ушла и он смог спокойно пропальпировать яичники кобылы на предмет желтого тела… Но инсеминация у Ночки была в последних числах марта, С. же ее и проводил, рановато еще… Впрочем, ему лучше знать, С. теперь старший зоотехник-селекционер, а Галочка его и поздравить с новым назначением не успела… — Ну, Сергей Алексеевич… Ау… — А? — Так чего сбежали-то? Галочка настойчиво повышает голос, продолжая изо всех сил улыбаться своей самой обаятельной манерой. — Сбежал? Я не сбегал никуда… — С. отрывается от Ночки и кидает на Галочку быстрый взгляд исподлобья. — Вы так скоро уехали тогда. Не попрощались даже ни с кем, не объяснили ничего… — Галочка кокетливо клонит голову. — Будто обиделись на нас, на коллектив… — Перевод предложили просто, я согласился. С. отвечает ей спокойно, ровно, но в лице его читается некоторая тревога. Он отворачивается от навязчивой женщины, возвращая все свое внимание лошади… «Я как будто обвиняю его в чем-то!» — злится сама на себя Галочка Мало ли что у человека произошло, неудобно так назойливо расспрашивать, он ведь такой скрытный. Может, мать заболела, вот и нужно было в город… — Не понравилось вам в Москве? Но не могла Галочка остановиться. — Понравилось, почему… С. аккуратно бинтует Ночке хвост, фиксируя его к шее. Кобыла недовольно щерится, выворачивая напряженные губы, но стоит на удивление смирно. С. напевно шепчет что-то, наклоняясь вплотную к лошадиной морде… — Раз вернулись, значит тут лучше… Скучали по нам? — По лошадям скучал, наверное. На ипподроме с бумагами работы много, а общения с животными нет… — Ох и я всегда лошадей любила, с детства! — Галочка решается подойти ближе, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Лошади — красивые животные, добрые, — сдержанно говорит С., упрямо смотря в сторону. — Они к вам так привязаны, даже странно такую отзывчивость видеть… — Лошади меня всегда понимали… И я их понимал… …Ночка трясет головой, всем телом приходя в судорожное беспокойство, чувствуя вводимую в нее крепкую мужскую руку, обтянутую тонкой перчаткой. — Тише, тише… шшш… С. со странной нежностью круговыми движениями свободной ладони оглаживает Ночку по крупу. Глаза у С. блестящие, он чуть прищуривается, сосредоточенно оценивая ощупываемые внутренности. Он всегда делал это подолгу, вдумчиво, с расстановкой, не торопясь… Галочка отводит взгляд, ей становится неприятно… … Слишком он увлеченный человек, не каждый такую увлеченность поймет, вот практикант за извращенную озабоченность принял, впрочем, что с того дурака взять… — Жеребая, еще какая, вот хорошая моя… Вот молодец… Рука в перепачканной кишечным содержимом пленке с мерзким хлюпающим звуком наконец покидает лошадиное нутро. С. без тени брезгливости сдергивает перчатку с себя, потянув за край раструба, доходившего ему почти до плеча. Он радостен, почти возбужден, даже улыбается, пусть и как-то кривовато. — Думаете? — Галочка в сомнении сдвигает тоненькие брови. Заметив, что С. опять ее не слышит, повторяет громче. — Конечно, ну как тут не понять… по срокам подходит. — Не рано? — Четвертая неделя идет, самое время, — С. в недоумении, как можно не знать таких очевидных вещей! Ох, бедный С.! Ночка — тракененка вороной масти, молодая еще кобылка, но, видать, с патологией. Прибыла на конезавод в том году (С. тогда на ипподроме работал) — истощенная, нервная, жеребая… и скинула через месяц… Крупная она больно, большеватая, устает быстро, нрав бесноватый, лягается, уши зажимает постоянно, скалится, зоотехника цапнуть может, да и маток кусает, на молодняк набрасывается — кто ее вообще в разведение решил пустить… Ведь откровенно не годная ни на что лошадка, усыпить бы ее, чтоб не мучалась, да других животных не пугала. Хотела Галочка об этом С. сказать, да язычок-то вовремя прикусила. Негоже человека расстраивать… тем более он так счастлив, редко его в таком довольном расположении духа застанешь… Пока Галочка занимала себя этими скорбными мыслями, покачивая головой и заранее переживая по поводу выкидыша у кобылы — С. высвободил Ночке ноги, а свернутую второпях шлейку небрежно бросил в пакет. Зачем-то начал Ночку чистить — делал при этом все крайне неспешно, очень надеялся, что Галочка все-таки уйдет по своим делам и оставит его наконец в покое, но женщина как прилипла, стояла рядом и не отходила. Тогда он решил отвести кобылу в денник, хотя до этого планировал вывести ее на манеж — так Галочка и в конюшню за ним увязалась. Неугомонная. Она особо и не раздражала, он мог думать о своем даже под ее писклявый голосок, что то и дело срывался в глуповатое хихиканье. Но одному, конечно, легче как-то, приятнее. Кажется, она о чем-то спрашивала его, но С. только кивал головой, хмыкал, гыкал — но Галочке и этого было достаточно. Она была уверена, что их беседа более чем содержательна, а собеседник ее искренне рад компании. Такова уж была влюбленная Галочка. — А поможете мне ведра донести, самой уж больно тяжело… мне до дирекции нужно. — А? — До дирекции! Поможете? С. послушно поднимает доверху наполненные отрубями ведра, что стояли при входе в конюшню. Зачем Галочка удумала нести их в дирекцию? Смесь плохая, это верно, она что же, хочет пожаловаться? Можно было просто служебку написать. И к чему ей два ведра сразу? Наскандалить в снабжении — на стол им помои эти зерновые высыпать? Женщины ведь и не такое могут учудить… впрочем, какое ему дело. Галочка все же человек с авторитетом, уважаемый работник. Как тут отказать — некрасиво. Женщинам следует помогать, если те просят. — Вас с новой должностью теперь совсем замучали, по 7-10 кобыл уже осеменяете? — Угу. — Устаете небось? — Немного. Но дело важное, хорошее. — Скажите тоже, по мне так морока одна, все эти осмотры, фу, мерзость… мне порой прям дурно становится… — А у меня чувство такое радостное, как будто сам являюсь виновником рождения новой жизни, — неожиданно честно отвечает ей С. Брезгливое отношение Галочки к процессу искусственного осеменения его мало заботило. Ему-то его работа нравилась, даже доставляла удовольствие, выполнял он ее четко, бойко, на одном дыхании, настроение в процессе поднималось, а на душе становилось легко и весело, аж песни петь тянуло. И все было так интересно, увлекательно — и «стоило жить и работать стоило», как говорится… «Семью ему нужно, женщину любимую» — думала Галочка. А то так и заболеть недолго, 26 лет мужику, а он себя «виновником новой жизни» лишь трогая кобыл изнутри чувствует. Как бы не брякнул он это при ком постороннем, точно за извращенца примут. — Пришли. Поставьте тут, вот спасибо, вот подсобили вы мне… Елизавет Сановна! Лиза! — Галочка чуть ли не на крик срывается, машет кому-то в окне… … Ведра были всего лишь предлогом, чтоб выманить С. из привычной для него среды обитания — манеж да конюшня, кобылы да мальчишки — и вывести к людям, нормальным, взрослым людям, с кем С. и надлежало общаться. Миловидная молоденькая документовед Лизушка, чей рабочий стол был аккурат подле окна, едва заслышав Галочкины вопли, тотчас же выглянула наружу. Увидев растерянного происходящим шумом С., мнущегося рядом с подругой, Лизушка сразу смекнула, что к чему — то, что Галочка к юродивому зоотехнику неравнодушна, а говоря проще — влюблена по уши — Лизушка знала хорошо, и догадывалась, к чему вся эта суматоха под окнами дирекции… Лизушка с женихом планировали поездку дикарями на Клязьму, ненадолго, на пару дней, это ведь так здорово — собраться небольшой дружной компанией и расслабится, как следует на лоне природы. Задумывалась вылазка под первомай, но сорвалось — брату жениха как назло смену поставили, а без него ехать никак нельзя. Срочно все переиграли и решено было отправится в поход на этих выходных — прохладно еще конечно, но где наша не пропадала. Разумеется, Галочка, как близкая подруга Лизы, была приглашена одной из первых, да вот незадача, ехать-то ей натурально не с кем, не с занудой-мужем же развлекаться Галочке ночью в палатке. А апрельские ночи на Клязьме уж больно холодны, в одиночестве замерзнешь насмерть от тоски… С. необходимо было любыми правдами и неправдами заманить на сей междусобойный пикничок, да как-то сообща это сделать и чтоб выглядело все ненароком, а то он такой шуганный, на него и смотреть-то долго нельзя — пугается. — Лизонька, здравствуй, дорогая, мне вот Сергей Алексеевич так помог… Я и спросить хотела. Да куда же вы, Сергей Алексеевич, не уходите, пожалуйста. — Мне работать надо, — хмуро глядя в землю произносит С. глухим голосом, ковыряя песок носком сапога. — Да подождет работа ваша, все в трудах вы у нас, все в трудах, — весело улыбается ему Лизушка. — Вот и я думаю, что подождет… Лизонька, а давай Сергея Алексеевича с нами позовем, на Клязьму? — Так, а чего нет, мужчина на природе всяко пригодится… — Что думаете, Сергей Алексеевич? Речка, шашлыки, костер разведем, песни под гитару… — Сестра моя настойку на рябине с собой возьмет, сама гонит, вот такая настоечка! — Лизушка аж языком цокает от удовольствия, и морщиться как сытая кошка. Женщины наперебой, в красках, расписывают, как здорово С. будет с ними, какой на Клязьме прекрасный воздух, а какие виды, а сколько всего вкусного они наготовят в дорогу — С. ведь вечно такой голодный… — Я не могу. С. поднимает тяжелый взгляд на раскрасневшуюся Галочку. — Но… — Дела у меня завтра. Занят я очень. Не могу. С. разворачивается к смолкнувшим женщинам сутулой спиной и, ни слова более не говоря, уходит по направлению к конюшням. Вот и съездили на речку. Не вышло ничего. Полный провал. … После такого не на шутку расстроившуюся Галочку срочно требовалось отпоить чаем, да покрепче, что Лизушка, добрая душа, и сделала. — Ну не печалься ты, Галюнь, — приговаривала Лизушка, размешивая чай с вареньем — Ну не созрел он еще, подожди чуток, годам к 30 дойдет… — К 30?! Пока он созреет, я-то уже перезрею…, — сокрушалась Галочка готовая заплакать от разочарования и обиды. — Ерунда, только краше станешь… — Краше, как же… — Давай Виталика позовем, сдался тебе этот чудик. — Алкаша этого, еще чего… Нет, и не уговаривай меня. Сказала — нет! И он не чудик, он просто… просто… — Голубой, — Лизушка строит насмешливо-скорбное лицо. — Лиза! — Ну а что? Только педераст будет от такой красавицы бегать. Либо голубой, либо дурак. Выбирай, что больше нравится. — Ох, ну и дура же ты! — Сама такая! Слово за слово и женщины уже смеются, подшучивают друг над другом, конфуз с зоотехником забывается… Они взахлеб обсуждают последние сплетни про зам. старшего инженера Виталика, что недавно громко, со скандалом развелся с женой, оставив ту одну с сыном-инвалидом… А после чая пригубили женщины по стопочке той самой хваленной рябиновой настойки — исключительно для храбрости — и отправились вдвоем в кабинет к Виталию Иннокентиевичу — мужчине 50-ти лет, с пожухлым лицом и проплешиной на пол головы... ... И не такой уж и алкаш — думала расслабленная рябиновкой Галочка, а Лизушка меж тем яростно размахивала руками прям перед носом зам.старшего инженера, едва не сбивая с него очки — так пыталась она наглядно продемонстрировать какая неописуемая красота сейчас творится на Клязьме. — Холодно должно быть будет, — строго отмечал Виталий Иннокентиевич, придирчиво разглядывая Галочку. — Да мы спальники геологические возьмем, костерок, настоечка к тому же… — уговаривала его Лизушка, чуть поглаживая зам.старшего по руке. — Ну, раз настоечка… Виталий Иннокентиевич вдруг наклонился к Галочке и с силой ущипнул ее за пухлую щеку. Та смущенная, неловко смеется… Вот так все само собой и разрешилось...

***

В тот день беспокойная Галочка рано сбежала с работы, четырех еще не было. На полпути ее чуть не сбил с ног мальчишка лет 16 — бежал, сорванец мелкий, как угорелый, ничего не видя перед собой, прижимая к груди новенький, ярко-красный самолет-модельку… — Эй, осторожнее! — Извините, — звонко кинул ей юный авиамоделист, не оборачивая даже головы с пушистым вихром на затылке, и бросился бежать себе дальше, брызгая лужами… просто птенчик распушенный. Вот бы Галочке такого родить — славного, милого мальчугана… Ах, какие красивые получились бы у них с С. дети, обязательно — мальчик и девочка. С. катал бы их на пони, а когда подрастут — выучил ездить верхом, заместо глупых сказок рассказывал бы про лошадей — у него это отлично получается, все заводские мальчишки в восторге. Галочка тихо улыбалась своим женским мечтаниям, а после тряхнула головой — не будет она С. завтра изменять с тем замшелым дедом, не дождется Виталик - старая козлина похотливая. Да, мужу она хорошей женой не была, так с С. все будет иначе. А то, что оно будет, Галочка и не сомневалась. Не дозрел еще С. просто, Лизушка права. Нужно только немного подождать… Уснула в тот вечер Галочка абсолютно счастливой и твердо уверенной в завтрашнем дне и неминуемой любовной победе. А С. до самой ночи хлопотал на конюшне, вернулся к себе на служебную квартиру поздно и сразу же лег, не раздеваясь, в постель, лег, как был — грязным, насквозь пропахшим тяжелым конским духом, навозом и потом. Засыпая, тоже счастливым, но по-своему, сном, он, как и Галочка, предвкушал новый день - такой долгожданный, хороший и правильный, будучи убежденным — завтра он наконец сделает то, что задумал совершить уже очень давно. Завтра он воплотит в жизнь свою самую сокровенную мечту – и потаенное станет явью. Чудовищной, немыслимо страшной явью… Завтра он убьет ребенка.