Болезнь

Психологи во время процесса пытаются отыскать в прошлом мужчины какие-нибудь новые детали и узнают, что в детстве, находясь в совершенной тьме, он направил на себя луч электрического фонаря и смотрел на него так долго, что чуть не ослеп. Э.Гибер

1959-1972 С. родился в конце ноября, глубокой ночью. Родился сипло кричащим, с синюшными ручками, безвольно свисающими вдоль хиленького тельца, лиловое личико его было перекошено страдальческой гримасой. Акушерки сказали матери, что он, должно быть, не доживет до утра. Но он не умер - ни к утру, ни через день, ни через неделю, а спустя месяц его с матерью выписали из роддома. Как объясняли позже врачи, в родах имела место асфиксия, возможно, вследствие внутриутробной гипоксии неясного генеза, а потому ребенка долго обследовали, мать к нему не пускали и приложили к груди его поздно. Поначалу сосал молоко он вяло, но вскорости в нем пробудился немалый аппетит и первые месяцы жизни он почти постоянно громко и надрывно плакал - так хотел есть, но матери приходилось со слезами на глазах терпеливо игнорировать его крик - старенькая педиатр во время первого же патронажа строго-настрого наказала кормить ребенка только по часам. Мучаясь голодом, младенец жалобно вытягивал губы в трубочку, неопытная еще врач-невролог на приеме в детской поликлинике отметила это как положительный хоботковый рефлекс, сохранившийся дольше положенного срока, помимо него, врач обратила внимание матери на некоторое изменение тонуса мышц по центральному типу, больше слева, пояснив, что вероятнее всего, это связано с родовой травмой, но беспокоиться сильно на этот счет не стоит. - Здоровый у вас малыш, мамочка, вполне здоровый. Та обрадовалась, а отец верить в сказанное отказывался: - Если он здоровый, что ж тогда ревет все время? Или это баловство? - Может и так. -Тогда и не сюсюкайся с ним столько. Капризы поощрять не следует. - Конечно, Лешенька... Она и не поощряла. Старалась лишний раз не ласкать, не брать на руки и не утешать подолгу. Материнская любовь выдавалась С. порционно, согласно неписанному расписанию, принятому в молодой семье, украдкой и с вечной оглядкой на мужа. Любовь та была сдержанной, тихой и скромной, как и сама мать. Когда С. в первый раз попытался встать на ножки и те предсказуемо разъехались в стороны и он, падая, с гулким стуком ударился об пол головкой, тотчас же залившись плачем, мать, хоть и вздрогнула внутренне, но так и осталась неподвижно сидеть подле мужа на диване, молча глядя на безуспешные попытки рыдающего сына подняться. - Ты пойми, Лариса, ребенок должен развиваться сам, а не с подачки взрослых. Год уже идет, а он до сих пор не ходит, стимула нет у него. И не переживай, не так уж сильно он и ушибся... - Конечно, конечно, Лешенька... Еще долго оступался и падал годовалый С., разбивая себе лоб до кровавых ссадин, пока наконец не выучился мало-мальски твердо не только стоять, но и передвигаться по этой земле, правда, в движениях его так и осталась, на уровне мышечной памяти, некая неуверенность и неловкость - а вдруг упаду - упаду и навеки затеряюсь там внизу, под ногами родителей... Страх пропасть - исчезнуть, сгинуть с концами - был, пожалуй что, одним из первых в его жизни...

***

С. еще не было и трех лет, когда его решено было отдать в детский сад. Разбуженный ни свет ни заря ребенок хныкал тоненьким голоском, втягивал обмерзшую, несмотря на шапочку, голову в плечики, жался к ногам матери, цепляясь изо всех сил в ее руку, то и дело оскальзываясь в нечищеные сугробы, пока его с силой тащили по крутой, обледенелой улице. Когда С. передали высокой грузной женщине в застиранном халате, то он, оглянувшись и не найдя глазами матери, со страху закатил жуткую истерику, полагая своим крошечным умом, что его навсегда бросили здесь, забыли, выкинули, отдали на растерзание этой страшной усатой великанше и он так и останется с ней навсегда, в этом неуютном, чужом месте, полном истошенных детских воплей... - Тише, Сереженька, тише, что же ты? Сейчас к другим деткам пойдем, поиграешь..., - упрашивала его воспитательница, настойчиво тянувшая С. куда-то за рукав вязанной кофточки... А тот все никак не мог успокоиться, отчаянно отбивался от ее хватких, холодных рук, вызывая у женщины все нарастающее раздражение. - Да что ж это такое, горе ты луковое... Окончательно осознав бесплодность своих потуг обрести свободу, тело перепуганного ребенка исторгло из себя весь скопившийся внутри ужас неожиданной разлуки с матерью - ужас вышел янтарно-рыжеватой мочей и обильной, водянистой рвотой... Его кое-как обмыли, привели в порядок, кажется, ругали, но не слишком сильно, а он будто впал в какое-то бессознательное состояние - целый день, почти не шевелясь, просидел он на колючем ковре в углу огромной, ярко освещенной комнаты, забитой шумными и злыми детьми, что то и дело подбегали к нему и со всей дури толкали его прямо в грудь кулаком, весело смеясь новой забавной игре... Кормить его воспитатели не стали, спать тоже не укладывали - боялись, что он загадит им казенное постельное белье, а мать заставили по приходу убрать учиненный сыном-истериком беспорядок в коридоре. После того как схожие припадки, неизменно сопровождающиеся не самыми приятными для окружающих физиологическими актами, повторились несколько раз кряду, его перевели в другой детский сад, где мальчик вел себя паинькой и не причинял никому неудобств своим пребыванием в группе. Мать его так и не узнала, в чем крылась причина такой разительной перемены поведения: возможно, новые воспитательницы были добрее, а может крепкие отцовские затрещины помогли С. понять, что пачкать детсадовский линолеум недопереваренной кашей занятие неприемлемое - кто знает...

***

Сказать что С. часто били было бы своего рода лукавством - били его примерно так же как и всех остальных детей. Били, по мнению отца С., исключительно за дело. Но все же ремню, до поры до времени, отец предпочитал другие, более гуманные, с его точки зрения, наказания, например, оставить малолетнего сына без ужина, поставить в угол на пару часов, лишить игрушек, а лучше всего - нарочито не обращать никакого внимания на провинившегося ребенка, ничего ему толком не объясняя, просто всячески делая вид, что после совершенного им проступка, его существованием вполне можно пренебречь. Так однажды, 5-летний С. залез валенками на сиденье вагона в метро, пытаясь тем самым разглядеть в окно нечто кроме стремительно проносящейся мимо кромешной темноты, а отец, рассердившись, спешно и молча вышел на следующей станции, чуть не оставив ребенка в поезде одного... Наказывал С. преимущественно отец, мать же предпочитала, по возможности, держаться в стороне от процесса насильственного воспитания, впрочем, особо и не препятствовала подобному, хоть и называла отдельные причуды мужа, на вроде обливаний маленького ребенка ледяной водой в целях закаливания - изощренным самодурством, отдающим фашизмом. Но вмешиваться в отношения отца и сына она, будучи матерью, полагала неверным, боясь своими пререканиями с главой семьи подорвать его отцовский авторитет в глазах подрастающего ребенка. - Он же все-таки мальчик, Лариса, а мальчиков следует воспитывать в строгости, учить быть стойкими и выносливыми, развивать в них силу воли. Не дело это: здоровый парень, а холодной воды трусит и орет бабой, - вкрадчиво, как дурочке, объяснял отец матери, видя как та переживает и нервничает из-за очередных слез С., вызванных "оздоровительными" водными процедурами и перемежающихся ставшими уже привычными приступами надрывной рвоты. - Ему это только на пользу. Холод укрепит нервную систему, а то он до сих пор по ночам мочится. Стыдно. А если в школе об этом узнают - его же на смех подымут и дразнить будут до выпускного класса. Я ему об этом сколько раз говорил - держи в себе, все в себе должно быть... - Конечно, конечно. Ты прав, Лешенька...

***

...Во чтобы то не стало удержать в вечно дающем слабину теле излишки позорной жидкости путем механического сдавления собственной плоти - и как только это пришло в голову шестилетнему ребенку! Когда С. впервые попробовал сделать нечто подобное, сжав ладонью себя ниже пояса, то крайне изумился незнакомым прежде ощущениям внизу живота - необычным, странно приятным, хоть и несколько пугающим. Но оказалось, что и в самих чувствах и в приводящих к ним действиях крылось нечто нехорошее, неправильное, дурное, иначе почему мать, заставшая сына за этим занятием, так расстроилась - отлупила по рукам, пригрозила какой-то жуткой болезнью, долго разглядывала и проверяла рукой простыни, будто думала, что он их опять испачкал... - Леша, ты должен объяснить ему, что так делать нельзя, это вредно, я же не могу, я не знаю ничего об этом, это мужской разговор... Поговори с ним как отец... Отец поговорил. На удивление деликатно, но путано. Тоже пугал "болезнью", от которой там внизу все отсохнет, стыдил, что так делают только плохие мальчики - неудачники, слабаки, убогие - а если прознают другие дети, что С. так "удовлетворяется", то жизни ему не дадут и непременно устроят "темную"... С. мало что понял из сбивчивой речи отца, но что "онанизм" (именно такое слово использовал отец) - это грех и грех тяжелый, не прощаемый, невероятно постыдный - мальчик усвоил четко.

***

В школе страх опозорится - а хуже этого, по словам отца, быть ничего не может - преследовал его постоянно. Опозорится можно было получив плохую отметку и ремня за нее или же проходя весь день с расстегнутой по невнимательности ширинкой, развязанными шнурками, кляксой на носу. Но был еще куда более страшный позор - позор телесный, это когда организм подводит и выташнивает из себя только что съеденный обед у всех на глазах или прилюдно обмачивает брюки. Хоть и было непросто - учителя следили за приемом пищи, да и есть мальчику вечно хотелось, но он усмирял, уговаривал свой голод, не брал ни куска в рот, находясь в школе, терпел с обедом до дома - если ничего внутри нет - то и рвать нечем... ... С другим "телесным" страхо-позором было сложнее - на переменах не всегда хватало времени сделать все свои дела, а отпрашиваться во время урока С. стеснялся до одури - отец научил, что все связанное со справлением нужды крайне уничижительно для человеческого достоинства. Первое время, помня выговоры отца относительно недопустимости "ручного способа" решения столь деликатной проблемы, С. в ответ на позывы, только сводил теснее ноги и старался сосредоточится на уроке. Но вскоре он осмелел, раскрепостился, чувствуя, что нет уже сил терпеть давление в мочевом пузыре, тихонько мял и сдавливал пальцами промежность сквозь карманы брюк - это успокаивало, а тяжесть в животе несколько разряжалась и дожить без катастрофических происшествий до конца занятия становился вполне возможно. Дома он тоже стал проделывать подобные фокусы, если очень уж неохота было вставать из-за стола, где он делал домашнее задание, и отвлекаться на поход в туалет, но без внимания его задумка не осталась - мать заметила характерные движения рукой, совершаемые забывшимся сыном, когда тот слишком увлекся процессом... - Позорище какое! - шипела она сквозь стиснутые зубы, обозленная до нельзя. С. стоял перед ней не в силах поднять глаз на ее красное от возмущения лицо, он не находил слов в свое оправдание... Такой разгневанной мать он никогда раньше не видел, та еще долго обзывала его последними словами, отправила спать в тот вечер без ужина, а на следующий день все карманы у С. оказались зашиты... Отец, услышав о "подвиге" сына, нашел случившееся весьма забавным и долго еще смеялся над С., ласково обзывая его непонятным прозвищем "дрочун мелкий", правда, говорил так только в отсутствии матери. Теперь, если ребенок плохо себя вел, выказывал неуважение родителям, отказываясь помогать по дому или ноя во время "сеансов закаливания", отец страшил, что самолично придет в школу и расскажет о тайном грешке С. всем его однокашникам, вот ребята повеселятся... А С., только заслышав отцовские угрозы, начинал жалобно хныкать и, унизительно причитая, молил, чтоб отец не поступал так жестоко с ним, обещая сделать все, что требуется. - Не хочешь позориться? То-то же. Терпи тогда и стой смирно. И С. покорно подставлял под ледяную воду свое дрожащее хлипкое тельце, чуть поскуливая и сжимая зубы до боли в скулах. И терпел... А что ему еще оставалось делать?... Грех был замолен спустя полгода. Больше о произошедшем в семье не вспоминали...

***

Одноклассников, да и вообще всех сверстников, особенно мальчишек, С. сторонился, избегал, боялся их как огня. Боялся издевательств и побоев, боялся, что не сможет отбиться, дать сдачи и отстоять свою честь, будет глупо выглядеть... Боялся и злился на самого себя за этот подлый, липкий страх... В школе с ним никто никогда не дрался по-настоящему, его особо и не дразнили, но С. был уверен, что другие ученики его не любят, презирают, считают жалким и ущербным, а если кто-то из детей начинал смеяться в его присутствии - С. думал, что смеются над ним. Он воспринимал всякую ребячую выходку в отношении себя как тяжкое оскорбление - шутливый тычок ручкой в спину был для него подобен смертельной обиде, а подставленная на перемене подножка соразмерялась в его голове с извращенным надругательством. Миру реальному - унылому, тусклому, пугающе непонятному и чуждому ему, он предпочитал мир свой - выдуманный, сказочный, красочный... мир, в котором все было легко и ясно, где водились диковинные и добрые животные, пахло горячим, только приготовленным сытным обедом, все цвело лесной свежестью и не было там никого кроме него... В том чудном месте он мог делать, что душе угодно - ходить под парусом в открытом море или летать на собственном самолете над далекой, разукрашенной в квадратики полей землей... силой мысли ускорить зиму или замедлить весну - то замечательное зеленое время, когда за грудиной, в области легких, радостно тлеет и посасывает светлое чувство "ностальгии". А главная прелесть фантазии - этот особенный, отгороженный ото всех мир был недоступен никому кроме него. Он бы скорее умер, чем пустил кого-либо туда по собственной воле. Так появилась первая в его жизни тайна...

***

Мать смущало, что у сына совсем нет друзей, играет он один - в одну и ту же машинку, подолгу, зациклено, будто в трансе, разговаривая при этом сам с собой, домой к себе никого из школы не приглашает, во двор не выходит... - Сереженька, сходи поиграй с мальчиками, зачем все время в душной комнате сидеть? Пока дождя нет, сходи...? -Бжыыыш-бзуш..., - алая машинка, движимая детской ручкой С. нарезает круги по воображаемой трассе, ловко объезжая преграды в виде разбросанных кубиков и ножек стульев... - Погоня, погоня, налево, направо, вперед! Стоп-машина, по курсу Бегемот! - Машину отважного гонщика резко заносит на виражах, верткий автомобильчик еле уворачивается от смертельно опасного столкновения с грузовичком, в кузове которого теснится гиппопотам с беззубой и широко распахнутой в испуге пастью. Только благодаря мастерству С. удается предотвратить гибель редчайшего животного современности - гигантского Бегемота, того самого, что боялся прививок и заболел желтухой , от чего потертая пластиковая шкура его окрасилась в тревожно желтый цвет... - Иу-иу-иу! Скорая помощь уже в пути... - Сережа!... Эвакуация африканского чудища в самом разгаре - С. заботливо перетягивает пухлое брюхо желтушного зверя тонкой веревочкой, подвязанной к кончику карандаша, пожарный кран авторской конструкции С. приходит в движение - аккуратно, плавно, тихо... - Сергей! Отвечать нужно, когда мать к тебе обращается! Ты оглох там что ли? Отцовский окрик, сопровождаемый размашистым подзатыльником сводит на нет все усилия С., брошенные им на спасательную операцию. Карандаш дергается в его руке и узел бечевки съезжает на толстую бегемочью шею - животное будто бы еще больше разевает свой и так несуразно огромный охряный рот, бешено раскачиваясь по кругу нелепо подвешенным на импровизированном карандашном кране туловищем... Вот и пропало все. - Сергей?! - повторят еще громче нахмуренный отец, склоняясь к сыну, от отца несет неприятно и остро спиртом... Где-то за плечом его маячит встревоженное доброе лицо матери, но тут сквозь стенку прорывается разливной плач младенца Наташеньки - младшей сестры С., родившейся несколько месяцев назад. Мать, по-птичьи вытягивая шею, оборачивает голову на крик и быстрым шагом выходит из комнаты. Отец и сын остаются одни. - Ты почему не отвечаешь, а? Я тебя спрашиваю? Отец грубо трясет С., обхватывая больно за плечо, а тот впадает в свой обычный в таких ситуациях ступор - глаза мальчика стекленеют, губы упрямо и обиженно выпячиваются. С. упорно молчит. Отец одним резким движением ноги отправляет красный автомобильчик в угол - машинка, ударяясь попутно о шкаф, теряет кусочек ярко лакированной боковины... От разнесшегося по комнате громкого треска С. содрогается всем своим маленьким телом, чуя надвигающуюся опасность, тощая шейка ребенка уходит в приподнимающиеся напряженно плечи, от чего спина некрасиво горбится... - Да не сутулься ты! - почувствовав унизительный толчок меж лопаток, С. вдруг взбрыкивает, издает короткий сдавленно-воющий звук, пытается лягнуть отца ногой, смешно сжимает крохотные кулачки, выставляя их вперед к груди. Даже такой откровенно слабый и потешный детский бунт приводит отца в бешенство - лицо его жутко уродует внезапным приливом ярого гнева. Настолько сильного, что сдержать невозможно. Раскрытая мужская ладонь наотмашь бьет по щеке С. Мальчик тихонько охает от неожиданности, закусывая губу - плакать нельзя, все в себе должно быть, в себе... а так хочется, а кожа после пощечины такая жгучая, горячая, красная... На отца вдруг находит какое-то смешанное чувство яростного бессилия - ему хочется сейчас и зверски избить онемевшего, жалко скорчившегося на полу ребенка, да так чтоб кровь брызнула изо детского рта и ноздрей, и бросится вон тоже хочется, прочь из комнаты и из этой квартиры, подальше от этого странного, вечно молчащего мальчика, такого чужого и непохожего на него... "Я собственного сына ненавижу, боюсь и ненавижу, почему так...", - мелькнула мысль в пьяной голове отца, мелькнула и тотчас же померкла... С. видит перемену настроения родителя - ругань и брань сменяются блаженным спокойствием. Отец садится на диван и беря в руки разбросанные по пледу "взрослые" бумаги - то ли газеты, то ли отчеты с работы, кто знает, делает вид, что написанное в них его крайне интересует... И будто бы и не было только что всей этой безобразной сцены с рукоприкладством и страшными мыслями о кровавой расправе над сыном. - Сережа, сходи погулять, пожалуйста. Погода такая хорошая, солнечная, а завтра грозу обещают. Успеешь еще дома насидеться, - голос у отца ровный, спокойный, но говорит он не отрывая взгляда от бумаг. - Иди, давай... не усложняй ничего. Матери и так с Наташкой тяжело, сам видишь... С. супится, дуется, но ослушаться отца не смеет. Втискивая дрожащую от чего-то ручку в рукав бежевой курточки в темной прихожей, он краем глаза замечает вышедшую в коридор мать, та, кажется, хотела подойти к нему, но С. успел уже ловко юркнуть за дверь...