Болезнь

***

... Солнце в тот день жарило до слепоты и во дворе новенькой хрущевки, где жила семья С., во всю кипела разгульная летняя жизнь - ребята гоняли мяч, девочки обустраивали в раскидистом кусте сирени то ли школу, то ли больницу для кукол, зайцев и прочего плюшевого зверья, а совсем еще малыши обоих полов под неустанным надзором мам и бабушек ожесточенно ковырялись лопатками в только что привезенной строителями куче песка, покрывая ее пирамидками куличиков... Все были при деле. Все, кроме С. ... ... Мечтательное настроение отчаянно призывало понаблюдать за дворовым весельем со стороны, попутно фантазируя, к примеру, о собственной скоростной трассе, гоночном автомобиле, питомнике Бегемотов или о других подобных занимательных вещах, предназначенных только для него. И почему именно сейчас, когда воображение на пике, его нужно было прогонять из дома?... С тяжелым вздохом, С. приблизился к яблоне, растущей вблизи низенького деревянного заборчика футбольной "коробки" и сел своей светлой курточкой прямо на свежую траву под деревом - если повезет, играющие на поле дети за ветками и оградой его даже и не заметят, и он так тихонько и просидит здесь, не привлекая к себе никакого внимания, лишь молча поглядывая на мальчишек - шебутных, вовсю наслаждающихся каникулами, беззаботно пинающих мяч, даже и не догадывающихся о его присутствии рядом... А спустя пару часов, с чистой совестью можно будет вернуться домой, не вызывая никаких подозрений у родителей - вернуться и оказывать медицинскую помощь несчастному повешенному без вины Бегемоту, хотя его уже навряд ли удастся ре-ани-ми-ро-вать... Бедный, бедный Бегемот, бродить бы тебе по бескрайним равнинам Африки, купаться в обтянутых ряской прудах, но не повезло тебе заболеть желтухой и попасть под горячую руку отца... Под задорные вскрики, доносящиеся из "коробки" С. грустно выводил палочкой по вытоптанной на траве земляной проплешине нечеткие контуры выдуманных на ходу бегемотопотамных тварей, силуэты их появлялись и затирались тут же в серой пыли... На побеленном стволе яблони за спиной С. темнели рванные отметины - расковырянная им самим краска, следы его многочисленных предыдущих пребываний здесь, оставленные в попытке скоротать время, отведенное ему родителями на "гуляния со сверстниками". Пока С. ногтями или острым камушком методично сдирал побелку с яблони, мать и отец его искренне верили, или же очень хотели верить, что их сын в полной мере вовлечен в футбольные состязания и прочие дворовые игры. За испорченную яблонную кору С. неоднократно грозился побить метлой местный дворник, один раз почти приведший обещанное наказание в исполнение - острые прутья несильно, но болезненно мазанули по спине С., прикрытой лишь тонкой тканью майки, и совсем голым плечам, оставив на последних пару розоватых царапин. Обозлившись, не сколько за боль, сколько за оскорбление - это надо же, ударить его у всех на глазах, так позорно прогнать с насиженного места да еще и под довольное улюлюканье тамошней разновозрастной шпаны - С. в отместку начал отдирать краску со ствола еще яростнее, грубо отрывая ее прямо вместе с кусками коры, от души радуясь проступающим на оголенной древесине смоляным вязким каплям. Поизмывался он так не только над несчастной, заботливо укрывавшей его от чужих глаз яблоней, но и над всеми высаженными во дворе деревьями, как бы мстя через них дворнику, впрочем, старался вершить свою месть как можно более незаметнее для окружающих - а то так еще и граблями получить не долго... ... Уже несколько раз мимо него, там, за оградкой, пробегали чьи-то голые, тонкие ноги, обутые в легкие спортивные тапочки, ноги те били по новенькому туго надутому мячу и мчались себе дальше, а С. все так и сидел один на траве, прислонившись к яблоне, сидел, чуть покачиваясь, уносясь мыслями далеко-далеко... Сложно сказать, насколько он сам был доволен сложившимся положением вещей - С. всегда противоречиво относился к своему одиночеству - оно одновременно и успокаивало и тяготило его. Выброшенность из типично мальчишеской жизни он воспринимал с одной стороны как следствие добровольного выбора и очевидное благо, с другой - то была мера вынужденная, своего рода наказание за присущие ему страхи - опозориться, опростоволоситься, ошибиться - страхи, что обострялись стократно в присутствии других ребят, таких раскрепощенных и внутренне свободных. Он уверял себя, что никакого общения, кроме разве что самого формального, необходимого в школе, ему и не требуется, он вполне может обойтись и без него, ведь зачем нужны друзья, когда в голове у тебя целый мир?... Друзей, в конце концов, можно и выдумать, воображение же всяко лучше настоящей жизни... Мельтешащие в щелках забора мальчишеские силуэты затмевали собою солнце, от их возни рябило в глазах, С. мысленно представлял себя с ними - как он вбегает на поле, перехватывает мяч, обходит одного защитника, второго, обыгрывает их всех, метит в левый верхний угол, а вратарь ошибся, не разгадал маневр и кинулся вправо и вот он - гол - победный решающий, главный... все кричат и ликуют, а Капитан поверженной команды - темноволосый, высокий, статный восьми- или даже девятиклассник, пристыжено снимает с себя капитанскую повязку, пошитую из старого пионерского галстука, и почтительно вручает ее С., как символ его великой победы и безграничной власти над ним... над ними всеми... Но такое могло быть только в мечтах. На деле же требовалось дозволение быть посвященным в эту их раздольную дружбу...

***

В самом начале мая, С., по глупости, вышел к "коробке" со стороны пустыря - где его одинокая, бесцельно блуждающая фигура была как на ладони - и немедленно же был рассекречен Темноволосым Капитаном - тот махнул ему рукой, подзывая подойти поближе, соблазн развернуться и убежать был огромный, но неловко как-то, глупо, да и никогда еще раньше С. не окликали такие взрослые парни... - Сыграешь? Нам на ворота ставить некого..., - Капитан был приветлив, но обращаясь к С., смотрел не на него, а на поле - следил за передачами, так увлечен был игрой. Обиженный подобным пренебрежением С. хотел было отказаться, сославшись на якобы данное родителям обещание быть дома не позднее 4, а сейчас уже почти полпятого, поэтому он бы и рад, но никак не сможет... открыл было рот и даже начал что-то оправдывающее мямлить.... Как тут Капитан все же развернулся к нему лицом, сверкнув своими яркими глазищами, насмешливо так, игриво - дескать, слабо тебе что ли, соглашайся, выручай товарищей... и С., сглотнув внезапно подступившую к губам слюну, молча кивнул, согласился... Быть вратарем оказалось куда сложнее, чем он себе представлял, С. пропустил гол, потом второй, третий, отбрасывал мяч прямо под ноги игроков команды противника, он никак не мог различить, кто на поле свой, кто чужой... возмущение ребят разобраться не помогало, из-за их окриков он нервничал еще больше и ошибался все чаще, но те все равно ругались, вменяли ему каких-то "бабочек" , обзывали "дыркой" и "деревом". Все это, мягко говоря, мучительно неприятно било по достоинству и самолюбию С., било куда сильнее, чем отцовский ремень и спустя полчаса такой "веселой командной игры" С., взмыленный, с липкими от пота ладонями, шеей и красным лицом в испарине, искусанными от волненья губами и огненным комком в животе, что сворачивался каждый раз, как кто-то приближался слишком близко к доверенным ему воротам, издергался до такой степени, что все таки поймал мяч, и даже отбил его - вот только сделал он это не руками, как полагается, а своим собственным лицом... - Ай! - мяч, хоть и резиновый, но довольно твердый, откатился по траве, а С. схватился ладонями за бурно истекающий алым нос, кровь заливала свитер, затекала в рот, просачивалась сквозь пальцы и дорожками лилась по рукам... ребята обступили его, шумели, галдели, но он не понимал одобрительно ли или глумливо, в голове звенело, все путалось - вот кровь, вот трава, вот руки... а вот выхваченное ярким светом встревоженное лицо склонившегося над ним Темноволосого Капитана... - Разойтись, разойтись, тайм-аут, я тебе говорю, тайм-аут... На поле играли два младших брата Капитана - это и была причина, по которой столь взрослый парень, а Капитану было уже почти 16, возился с такой малышней, руководил ими, тренировал, наставлял... Капитан чувствовал свою ответственность за каждого подопечного игрока, будто они все ему братья, а потому вид разбитого в кровь носа у новенького вовсе его не радовал, тем более, что этот новенький, Сергей, кажется он представился этим именем, совсем еще маленький, а маленьких нужно защищать... - Ну ты как? Живой? Все в порядке? Убери руки, дай, я посмотрю. - голос спокойный, ровный, не дожидаясь ответа, Капитан тонкими пальцами пробегается по спинке носа, чуть надавливает, щупает переносицу, заглядывает в глаза С., что уже полны с трудом сдерживаемых слез... - Так не больно? А так? - строго спрашивает Капитан, он читал как оказывать первую помощь, хладнокровие и выдержка важнейшие союзники в этом процессе. - Нет, не больно... просто она текет... так много..., - С растерян и напуган, ему кажется, что он вот-вот умрет, кровь все льется и льется ручьями, в нем столько крови, просто быть столько не может... - Это ничего, - с умным видом отвечает Капитан, - вся не вытечет, она свернется скоро. Главное, что нос не сломан. - Да, наверное..., - С. пытается запрокинуть голову назад, чтоб не пачкать больше одежду, но Капитан не дает - ладонью давит на затылок, вынуждая С. согнуть шею. - А вот так делать не надо, кровь попадет в желудок и будет тошнить. - Меня и так тошнит..., - слабым голосом отвечает С., но Капитана слушается, чужая теплая рука на затылке ощущается приятной тяжестью. - Это скоро пройдет. Тебе нужно в тень и попить. Вот держи, прижми к носу, сильно, будет тампонада... Капитан вытаскивает из кармана не слишком свежий платок, вкладывая его в руку С. - Ну же, прижми! - еще раз велит Капитан, он успокаивается, с мальчиком все вроде хорошо, пора бы продолжать игру... С. покорно делает как ему сказано, кровь потихоньку останавливается, нос саднит изнутри, не более, но играть ему больше совсем не хочется. - Можно я домой пойду? - жалобно спрашивает он, почти что просит Капитана. - Мне уже и правда надо... - А на воротах кто стоять будет? Нет, потерпи еще немного, мы скоро закончим. Сможешь? Видя, как С. колеблется, Капитан решается чуть надавить, взывая к чувству командного долга: - Мы из-за тебя лишние голы пропустили, нам отыграться нужно. Другого вратаря нет. - Я сейчас еще пропущу..., - сдавленно шепчет С., знать, что команда проигрывает по его вине, это уж точно не то о чем грезил - в мечтаниях он всегда был непоколебимым лидером, контролирующим происходящее, что складывалось только в его пользу и никак иначе. - А ты постарайся не пропускать, - Капитан ободряюще хлопнул С. по спине - будто котенка потрепал - и отбежал к ребятам, давая команду возобновлять игру. К счастью, пропущенных голов больше не было, хотя никаких усилий к этому С. не предпринимал - остаток матча прошел на стороне противника, и ему оставалось только стоять подле штанги ворот и зажимать забитые кровавыми свертками ноздри капитанским платком... ... По приходу домой, С. бросил безнадежно испорченный свитер в ванной, и пытался забыться расставляя по ковру в ряд своих любимых ручных зверей из пластмассы и резины - кого тут только не было - робкий, застенчивый Оленя с огромными, темными как ночь пятнами заместо глаз и изящно изогнутыми кзади ножками с островатыми копытцами, охряно-болезненный толстячок Бегемот известный своими непомерными аппетитами, мелкий мягкий белесый Слоник со стертыми чертами морды и порванным хоботком - на редкость бесхребетная тварь, смешливый дурачок Пингвиник с рыжеватым хохолком и вечно удивленно-восторженно приоткрытым клювиком, и конечно же, грозный баран Каракуль, куда уж без него, с детально прорезанной густой шерстью цвета венозной крови и огромными закругленными рогами - пугающая, на самом деле игрушка, мрачная, никогда не знаешь, что от нее ожидать, только Бегемот с ней и уживается, остальные зверьки Каракуля бояться... - Ты подрался что ли? - спросил С. отец, только пришедший с работы и убирающий в шкаф пиджак. Раскладывающий игрушки в одному ему известном порядке сын отрицательно покачал головой, на что отец нахмурился: - Нет? А чего нос расквашенный? - Я... мы играли..., в футбол... это мяч..., - неохотно ответил С., не было желания вспоминать и уж тем более делится деталями прожитого дня. - Аааа, - протянул отец несколько разочарованно, - Ну, бывает, что делать... Ловчее надо быть, футбол - игра не для деревянных... - Но вы хоть выиграли? - спросил он вдруг, как будто это имело какое-то значение... - Не... не знаю..., - С. и правда не знал, когда Капитан объявил, что матч окончен, он только отдал ему перепачканный бурыми пятнами платок и тотчас же поспешил домой, про то в чью пользу финальный счет он не спрашивал, да и не думал даже интересоваться подобными глупостями. - Ну как так, эх ты... то же мне, футболист... - отец огорченно махнул рукой и вышел из комнаты... ... Но на этом памятный mundial не закончился, последствия его растянулись и на следующие выходные, когда несчастный С. только собрался устроить тайное собрание Зверей под предводительством сурового Каракуля. Собрание то было в высшее степени важное, определяющее дальнейшую судьбу безвольного Слоника - отрезать ему ножницами и так державшийся на одной тонкой полоске резины и от того во всех смыслах бесполезный хобот или оставить все как есть, дать немощному уродцу шанс срастить лицевую конечность клеем... Слушание по делу тов. Слоника затягивалось, выступали свидетели - Оленя и Пингвиник, обжора Бегемот уже довольно потирал пузо, предвкушая славную трапезу жаренным хоботом, но тут отец беспардонно вмешался в судебный процесс - кинул на диван спортивные брюки и больно дернул С. за плечо, заставляя подняться с ковра... - Давай, одевайся, пойдешь на улицу... - А... а зачем? - бровки ребенка наивно дрогнули верх, он потерянно оглядывал сооружаемую им все утро трибуну из книг и кубиков с восседавшим за ней Каракулем - куда же он сейчас уйдет, тут столько дел и ножницы уже отточены, палач Бегемот наготове... - Как зачем, в футбол гонять. - судя по радостно-возбужденному выражению лица, отец твердо вознамерился закрепить у сына полученные спортивные навыки и пререкаться с ним было явно бессмысленно, но С. все равно попробовал: - Но... не хочу в футбол, мне нужно тут... можно я лучше дома побуду...? - спросил он, глядя на отца снизу вверх с робкой надеждой в голосе. Отец ожидаемо разозлился, шумно заходил по комнате, вроде бы что-то ища, носком тапка сбил Каракуля с книжного помоста, как будто бы нечаянно, но С. то знает, что это не так - отец всегда демонстративно роняет, пинает и даже ломает его игрушки когда сердится, так он пытается показать, что пластиковые животные, над которыми С. так трясется - вещи неодушевленные, не достойные уделяемого им внимания в отличии от игр с живыми детьми... - Нет, не можно, так ты всю жизнь и просидишь за печкой, давай, одевайся, живо. К спортивным штанишкам, разложенным на диване прибавилась майка - и тут С. с ужасом понял, что сейчас ему и правда придется переодеться и идти на улицу, идти к этим злым и требовательным мальчишкам, что снова будут бить его мячом и обзываться непонятными, но от того не менее обидными словами. - Но я не могу..., пап... я... я боюсь, не надо... - С. всхлипывает, пытается разжалобить родителя - пожалуй что так настойчиво он это делает в последний раз в жизни. - Чего ты боишься? - мужчина непонимающе морщит лоб - сколько же проблем с этим ребенком, как же трудно с ним, сложно... - Мяча... Это больно. Вдруг опять попадет... - С. опускает глаза, узоры на ковре мутнеют от подступающих слез, а к горлу подкатывает сухой ком... Отец возмущенно взмахивает руками: - Господи, Сергей! Ну не будь же ты таким ссыклом... , - тут отец усмехнулся: - Ну хотя бы не фигурально, раз уж буквально... ну сам знаешь... С. вспыхнул. Конечно, он знал - мокрые простыни по утрам были его катастрофическими жизненными провалами, но в последнее время за ним таких неприятностей почти что и не наблюдалось, можно было о прошлом и не вспоминать... Мать, что оказывается все это время стояла в дверях, тихо, с укором произнесла, обращаясь к мужу: - Леша, не надо так, Лешенька... - А что такое? - обернулся к ней отец, широко улыбаясь - На правду не обижаются... - он почти что ласково треплет сына по волосам, отец доволен собой, а С. хочется рыдать, он отворачивается, чтоб родители не заметили его дрожащие губы и молча одевается в подготовленную к спорту одежку, а после, как и было приказано, выходит во двор... ... Так и он нашел ставший любимым "командно-наблюдательный" пункт - яблоня подле "футбольной коробки" - идеальное место, спокойное, мирное... тут он вроде и втянут во дворовую жизнь, и в то же время остается наедине с собой. А если спросят дома, что там с ребятами делали, не нужно ничего выдумывать, рассказывай что успел увидеть сквозь заборчик, кто с кем подрался, кто сколько мячей забил, у кого деньги были на лимонад... подробности достаточные для того, чтобы верили...

***

... Погруженный в воспоминания трехмесячной давности, С. чуть было не пропустил переломный момент на поле - кто-то из мальчишек отрывисто вскрикнул, крик тут же перешел в заливистый плач, Капитан, так же как и в тот раз, поспешил прервать игру своим громогласным "тайм-аутом", все в "коробке" засуетились, задергались, зашумели... - Он ногу подвернул, ногу! Сустав выбил! Эй, иди, иди, посмотри... вся коленка опухает... Ого! С. в своем укрытии забеспокоился, заерзал по траве, судя по доносящимся до него обрывкам голосов - травма-то видать серьезная, а значит сейчас они начнут искать замену и, если его тут увидят, то непременно припашут, и опять будет страшно волнительно, а потом и безумно больно... пора сматывать удочки... Пригнувшись, С. обходит фруктовые посадки вкруг футбольной площадки, спеша как можно скорее завернуть за угол строящего неподалеку дома - не нужно ему никакого взаимодействия с внешним миром - нет уж, спасибо, а то вдобавок к разбитому носу ему еще чего доброго и зубы выбьют... мир реальный полон опасностей...

***

В то же самое время, пока С. успешно ретировался в направлении стройки, дома у него разгорался нешуточный скандал - мать успокоив Наташку успокоиться сама не смогла - все глядела и глядела она в окно, пытаясь усмотреть сына, так бестактно выгнанного отцом из дома - но футбольную площадку из окон их квартиры почти не было видно... Не весь откуда взявшаяся типично женская тревога нарастала с каждой минутой, а вид мужа, покоенно читающего газету на диване ее только подхлестывал. Зудящее внутри волнение требовало выхода. - Ты что, его ударил? - вопрос дался ей нелегко - препираться с мужем она не любила, из-за сына особенно, но в отсутствии его иногда себе подобное позволяла. Главное ведь, чтоб мальчик их споров не слышал... - Лариса, не говори ерунды... - отец лениво и широко зевнул, внутренне напрягаясь, готовясь - когда вечно кроткая жена заговаривала с ним таким решительным тоном - значит быть беде - унылой, скучной семейной ссоре, которая как всегда ничем толковым не кончится, но нервы им обоим потреплет знатно. - Я слышала... - мать колебалась, дергала саму себя за подол платья - а что собственно она слышала - звук, слишком тяжелый для обычного шлепка, а после сдавленный писк ребенка... тот и не сказал ничего, за дверь выскользнул - как мышонок... материнское сердце жалостью обливалось, скрипело и ныло в груди - нельзя же так, к чему это... - Ну что ты там все слышишь... Поговорили мы просто, как мужчины. Он гуляет... Нормально все с ним. - отец, отбрасывая газетный листок, устало откидывается на спинку дивана, одной рукой потирая переносицу. - Ты слишком его опекаешь, - упрекнул отец жену - А мальчишке это вредно... Мать раскраснелась, заломила руки, заходила взад вперед по комнате. - Ты... это ты слишком... он еще маленький, как ты не понимаешь... - Ему 11 будет в ноябре, Лариса, - муж спокоен и то показушное спокойствие выводит женщину на почти что крик. - И что! Я против! Против такого! Я... я... , ты всегда так..., - мать никак не могла подобрать подходящее слово - "жесток" казалось ей чересчур сильным, и она саму же себя смягчила: - Ты так резок всегда, нельзя так, это же твой сын... - Мой...? Ха! Мой, говоришь..., - губы отца растянулись в недоброй улыбке - А ты в этом уверена, а Лариса? Та остановилась посередь комнаты, широко распахнув глаза. - Сережка у нас... у тебя... чернявый такой, - медленно продолжал ядовитым низким голосом отец, глядя в покрывающееся пятнами лицо жены - Точно мой, ммм? - Зачем ты... зачем... сколько можно об этом... какой же ты злой... Злой человек! - мать все же не выдерживает, кричит радостно ухмыляющемуся мужу прямо в лицо и сажав рот ладонью стремглав выбегает из комнаты. Ее душат рыданья - сейчас она запрется в ванной, где и будет плакать навзрыд, предварительно включив воду, чтоб заглушить все неприглядные звуки собственного срыва - горе нужно горевать в одиночку и тихо, так в семье С. было принято... Отец некоторое время сидел на диване, полностью удовлетворенный своим поступком - довести всегда сдержанную, такую тихую и покладистую во всем жену до буйной истерики - что может быть лучше и приятнее? Разве что смотреть как такая поджатая, аккуратная, вечно кичащаяся своей правильностью - ходячая добродетель! - женщина краснеет, смущается и стыдливо унижаясь, оправдывается... Зрелище воистину изумительное, успокаивающее душу. Оговаривая жену, отца нисколько не смущало, что подобными обвинениями он самого себя выставляет далеко не в лучшем свете - какому мужчине нравится осознавать, что он воспитывает чужого ребенка под видом своего? Не смущало, потому что в действительности в сказанное им отец не верил - сын хоть и правда мало был похож на него внешне, но вполне смахивал лицом на деда, тот тоже был смугловатым, темноглазым... карамазый одним словом... Да и крайне маловероятно, чтоб такая женщина как Лариса смогла нагулять ребенка на стороне... либо он совсем не знает собственную жену... Впрочем, порой С. настолько расстраивал отца - хилый и тщедушный сын, боящийся подвижных игр, избегающий сверстников - что почти что хотелось, чтоб он оказался чужим, это многое бы объяснило, например, эту странную сложившуюся между ними взаимную неприязнь... - Лариса, Ларунь... ну больно тебе, хватит...я же пошутил.... Ларуся! - отец негромко постучал костяшками пальцев в запертую дверь санузла - из под нее доносился шуршащий звук душа и сдавленные женские подвыванья... "Что сын полудурок, что жена идиотка..., - подумалось отцу - дочка небось такая же вырастет, хоть с квартиры от них съезжай - подальше, в глушь, в деревню..." - Ларусь! - застучал он громче, настойчивее - Я выйду, пройдусь, может куплю чего, у нас горчицы нет и хлеб почти вышел... Лариса... ты меня слышишь?... Воду в ванной выключили, отец живо представил себе, как жена стоит сейчас подле двери на цыпочках, с зареванным опухшим лицом, и жадно вслушивается не столько в слова его, сколько в тон голоса, убеждается, что он вовсе и не сердится на нее, и от того утешается, приободряется - картина умиротворяющая, всецело подчеркивающая его, отца, важность, доминирующую мужскую роль в этом доме.... - Я сейчас выйду..., - сипло ответила жена, небрежно оттирая мокрые щеки рукавом... - Ну вот и умница..., - похвалил отец - Давай, а то Наташку нехорошо одну оставлять... И закрой тогда за мной... Только когда входная дверь тяжело хлопнула, а шаги мужа стихли на лестнице, мать решилась наконец выйти из ванной, послушно, как хорошая жена, выполнила все отцовские указания - щелкнула щеколдой, запирая на нее квартиру, подошла к сопящей дочке, проверила лобик девочки рукой, убедившись, что все хорошо, отправилась на кухню - прибрать там оставшиеся от мужа бутылки, что копились с самого утра... день для матери пошел своим чередом - сдержанно, аккуратно, правильно и ясно... Все как у людей .