Философские проблемы физики

Если вам кажется, что «колобок повесился» и «русалка села на шпагат» — это плохой юмор, то вы просто не знаете, как плоско шутит жизнь.

      — Хотите прикол? Я сегодня опять к Линкорову иду!       В комнате повисает неловкая тишина, как это всегда бывает после туалетного юмора и шуток про смерть. Пьющие замирают с водкой в руках, кто-то давится куском ананасовой пиццы, начинает плакать забившийся в угол ребёнок, особо находчивый предлагает организовать благотворительный фонд для помощи морально покалеченным, особо благоразумный звонит в 03-112, просит прислать санитаров.       Но сирен не слышно. И комнаты никакой тоже нет. Театр одного актёра — какие зрители? Сам подавился, сам заплакал, сам себе санитаров вызвал. Сам ёбнулся и сам посмеялся. Запил горе чистой водкой и продолжил читать про декартовский рационализм.       В следующий раз надо выторговать у Крылова самогон, иначе как пережить провал на пятой пересдаче — неясно. Нет, Саня ещё не был на пятой пересдаче, но заранее знает, что ничего хорошего там не случится. И нет, это не пессимизм. Каменнобогов реалист и как говорят Реалисты:       — Е-ба-нуть-ся.       Негодование направлено в небо, но Наверху тишина. Вместо ответа Свыше почему-то просыпается Филя. Филя приподнимается на кровати и заспанными глазами смотрит на тот ужас и мрак, который разворачивается на полу. Саня сидит, обложенный со всех сторон книгами и конспектами с кучей закладок из фантиков и бумажек. Целая горная гряда макулатуры. Сколько деревьев было срублено и ради чего? Ради многотомников по истории философии. Вы всё ещё удивлены, что планета на грани гибели? Остановите философов! Они до добра не доведут!       — Саш, иди спать. Пятый час ночи, тебе вставать рано, — Филя потирает глаза и думает, что утром обязательно сходит в церковь и поставить свечку за Сашу. И нет, Филя не верующий, но карму очистить не помешает.       — У меня Линкоров сегодня. Не могу. Не отвлекай.       — Саш, ну это уже не смешно даже. Ты который день не спишь?       — Второй.       — Саааааш…       Так-то и умирают самые яркие звезды. Их сжирает учебный план, преподы с ебанцой и предметы, от которых выворачивает радугой и золотой пылью.       — Ты же понимаешь, что не сможешь выучить весь материал в последнюю ночь? Ты уже месяц над этим бьёшься. Это невозможно, Саш, невозможно.       Причитания Фили давят на мозг, но Саша не спешит посылать его в пешее эротическое. Пусть лучше на мозг давит хоть что-то. Пока мозг занят философией, это не мозг, это половая тряпка. Грязная, липкая и вонючая. И уж очень надо, чтобы на череп что-то давило — так он не ощущается таким бесполезно пустым.       — А что мне остаётся? — Саня тасует конспекты и пытается найти тот-самый-по-Луллию. — Линкоров с каждой пересдачей даёт квесты всё сложнее и сложнее. В прошлый раз — вопросы третьего курса, в этот раз — четвёртого. При том что это даже не билеты, к которым можно подготовиться, а какая-то рандомщина хер пойми откуда! Просто так берёт и вкидывает!       — Я об этом и говорю! Ты не можешь освоить целую бакалаврскую программу за месяц. Да даже за два. А у нас через три недели курсач, сессия начинается, Саш! У тебя нет времени на это!       — Плевать, — плевать, Саша нашёл конспект. Живём! — Есть время, нет времени. Если до сессии не будет зачёта, меня на неё не допустят. Ну и смысл готовиться к сессии, если я не могу сдать блокирующий элемент? — в голосе Саши сплошная усталость да обречённость. Нет, он не сдался, но как же его это всё задолбало. Он впервые упёрся в такую высокую стену. К нему впервые относятся настолько несправедливо.       Первая пересдача — уже была ударом под дых, но Саша смирился. Пересдача так пересдача. Он не человек что ли? Должен же за столько лет блестящей учебы он хоть раз оказаться в низших кругах. В конце концов, он же всё знает, чего ему бояться?       Наивный.       — Приходите через неделю.       — Секундочку, Геннадий Григорьевич!       — Через неделю, Александр. И не спорьте с преподавателем.       Чёрт!       Ладно, вторая так вторая. На ней-то уж точно всё кончится!       — Не доучили, Александр, не доучили.       — Этого вопроса не было в наших билетах!       — Всё там было. Приходите на следующей неделе.       — Геннадий Григорьевич!       — Александр! Прекратите повышать голос на преподавателя!       У Линкорова вообще разговор короткий. Не знаешь хоть один из четырёх вопросов? Пересдача!       А Саша что? А Саша студент без ресурсов и власти. Что он сделает?       Даже Крылов развёл ручками. «Этот круг Ада вне моей юрисдикции. Ебись с Линкоровым сам», — вот вам и защита сильных мира сего. Ты батрачишь в их лабах с утра до ночи, а они тебе отворот-поворот.       Ладно, не совсем поворот. Так, на девяносто градусов.       «Подари ему конфеты с коньяком», — совет всё того же Крылова. Или стёб Крылова.       В каждом стёбе есть доля стёба.       Идея так-то была хорошая. Коньяк, может, и сработал бы. Другое дело, что Каменнобогов об этом не знал, а Крылов и не предупреждал, что говорит на серьёзных щах.       На третьей пересдаче шутки кончились. Потому что на третьей пересдаче Саня резко перестал отвечать. Вопросы в карточках больше не соответствовали билетам, да и уровень сложности был уже не начально-ознакомительный. Hard внезапно стал Legendary.       — Это что?       — Это Ваши задания. Формат немного изменился, предупреждаю сейчас, — своевременность — его второе имя, ну вы поняли. — Теперь будете отвечать устно по не заготовленным вопросам.       На том-то и стало ясно, что сдать предмет невозможно. Буквально. Наверное, не каждый философ-выпускник получил бы зачёт у Линкорова, но наш мальчик слишком упёртый, чтобы так взять и сдаться. Он сдаст. Нервы сдали и он сдаст. Как-нибудь, когда-нибудь, но он уделает Линкорова, даже если это невозможно для всех остальных.       Того, на данный момент Александр пересдавал философию уже четырежды. Игра тет-а-тет с сумасшедшим. Чикатило нервно курит в сторонке, когда этот монстр заходит в аудиторию и с лучезарной улыбкой спрашивает: «Ну что? Выучили?», а потом размазывает тебя по стенке, как детсадовец пюрешку по тарелке. Вот такое вот у него хобби — размазывать.       И где вы там психолога увидели? Вы нормальные? Сбежавший пациент. ПНД по нему плачет, обыскались, поди, бедненького. Сколько десеров по девиациями кануло в небытие просто потому что Линкоров оказался не по ту сторону баррикад!       Ну сами посудите. Разве станет препод в здравом уме ставить себе целью морально растоптать студента? Да неважно, какой там студент! Кривой, косой, упоротый или больной. Линкоров тварь дрожащая, нет у него права властвовать и унижать. Подумаешь, высказался разок-другой на паре, подумаешь, позакидывал дебильными вопросами, подумаешь, сорвал семинар! Разве это повод для пятой пересдачи?! Да четвёртая — уже было слишком! И третья тоже! И вторая!       — Блять, Саш!       — Да иду я. Хотя бы час я сегодня посплю.       — Не час, а три.       Александр приподнимает брови с выражением на лице: «Не ахуел ли ты случаем?»       Линкоров неделю назад тоже видел подобную мимику. Точь-в-точь Иннокентий Иванович. От осинки не бывает апельсинки, на анчаре цветочки не зацветут.       И Филю таким не напугаешь. После Каменнобогова даже неповторимый оригинал уже не так страшен.       — Тебе самому хочется идти к Линкорову ни рыба ни мясо? Давай, давай, откладывай свою эту вот и иди в кровать. Физру пропустишь, ничего с ней не станется.

***

      Саня зашёл на психфак, как взятый в плен полководец заходит в штаб вражеского командования.       Как там говорил дедушка Ленин?       «Войну надо вести по-настоящему, или совсем ее не вести.»       Что ж. Сегодня он либо выиграет эту войну, либо к месту придётся уже другая цитата.       Например: «Даже самый лучший меч, если его оставить в соленой воде, со временем заржавеет.»       Или: «Возможность застраховаться от поражения находится в наших руках, но возможность победить врага предоставляется им самим.»       У Линкорова сейчас была пара. Вернее, не у Линкорова, а у каких-то несчастных с Линкоровым. Взял студентов в заложники. Бедные ребята. За что их так? А Саню за что? Какой страшный грех совершили эти невинные души, что вы отправили их к Линкорову?       Ну ладно, ладно, Саша не совсем безгрешен, оступился разок, кается. Как минимум, гордыня и гнев имели место быть. И что теперь? Зачем в котёл-то сразу? Разве по уставу не положено сначала к батюшке? Сашенька на что угодно согласен, хоть к святому отцу на исповедь, только заберите с психфака. Психфак лучше освятите, а над Линкоровым проведите обряд экзорцизма. Так, на всякий пожарный. Мало ли завтра второе пришествие, а у вас под Кремлём проклятая земля. Задумайтесь.       Это была уже не первая вылазка в зону отчуждения. Вообще-то Каменнобогов уже бывал здесь раньше во времена второй пересдачи, но это нисколько не помешало ему заблудиться в трёх соснах.       Всё у мозгоправов не по-человечески, даже номера кабинетов. Заплутал бедный физик, взгрустнул, едва нашёл к концу пары нужную дверь. Только успел остановиться, отдышаться и ещё разок проклясть Геннадия Григорьевича, как та самая дверь открылась с ноги, едва-едва не засадив Сане по белу личику. Какие-то перевозбужденные студенты. Точно не технари.       Саня заглянул в наполовину опустевшую аудиторию. Но только наполовину. Там ещё было предостаточно студентов, которые собрались вокруг одной парты и что-то обмозговывали. Не нужно быть гением, чтобы догадаться — в эпицентре этого шабаша восседал Линкоров. Его голос отлично было слышно даже из коридора. Живой, уверенный, чёткий.       Приятный.       Когда кто-то из студентов отходит в сторону, можно разглядеть и самого Линкорова. Сидит в своём фиолетовом худи с огромными рукавами, смеётся. Заправляет чёрную прядь за ухо и уклончиво отвечает на вопрос симпатичной студентки. Очаровывает толпу. Обольститель, искуситель и просто балабол низкого порядка. Был бы самой успешной базарной бабкой на районе, да нет, подался в псевдонауку.       Кажется, это второй курс социологии. Что у них? Тоже философия?       — …Вы правы! Всё верно, тут надо обратиться к социальной фасилитации. Говорим мы о простых наблюдателях или соисполнителях, они оказывают влияние на результат деятельности, при этом неважно, делают они что-то или нет. То есть…       То есть нет, не философия. Сатанинский кружок какой-то. Саня, пожалуй, попозже зайдёт.       — Вот, например, студент Каменнобогов.       Саня зайдёт попозже.       — Александр, я Вас заметил!       Позже.       — Не убегайте, пожалуйста, мы всего на минутку!       Да блять.       Линкоров, улыбаясь во все сорок два шакальих зуба, показывал рукой на физика. В его сторону обернулась вся та орава, скопившаяся вокруг семинариста. Теперь Александр живой экспонат. Помашите ручкой господам социологам. Улыбнитесь. Можете подавиться вашим «не хочу». Никого не ебёт.       — Собственно, Александр — прекрасный пример! Уже который раз приходит пересдавать философию, и, заметьте, его результаты в начале, когда он сдавал при сокурсниках, были куда лучше, чем сейчас, когда он сдаёт один.       Александр чувствует, как кровь приливает к лицу. Закипает в венах, обжигает кожу, выбивает воздух из лёгких.       Да что себе позволяет этот- ЭТОТ!       — Кстати, это ведь и на животных работает. Будь студент Каменнобогов, скажем, обезьянкой, вполне возможно, эффект был бы тот же. Возьмём ситуацию…       Щёки красные от стыда и злости. Сейчас пар из ушей пойдёт.       Раздосадованная мультяшка.       Прибейте его роялем.       Бесит. Больше всего бесит, что Саша даже не понимает, за что? У него были конфликты с преподами, он и в школе их доводил. Но так с ним никогда не обращались.       Его впервые унижают при всех.       Впервые ему нечего ответить на нападки в свою сторону.       Линкоров нагнул его по всем фронтам, а Саша ни «бе», ни «ме», ни «кукаре». Саша хочет выйти из кабинета и больше никогда не видеть Линкорова. Хочет распасться на атомы и диффузировать с газами в атмосфере. И чтобы на него перестали смотреть как на лузера. Засуньте себе в жопу ваше презрение и ваше сочувствие!       — Ну, идите сюда, Каменнобогов. Не хотите сдать при свидетелях?       — Не имею ни малейшего желания, — Саша шипит сквозь зубы, едва сдерживаясь, чтобы не развернуться и не уйти. Он не может себе такого позволить. Слишком мало времени осталось до сессии и слишком много нервов уже потрачено.       — Тогда, дорогие студенты, вынужден просить отложить ваши вопросы до следующего семинара.       Шепотки, шепотки, шепотки. Ну давайте, веселитесь, гуманитарии. Ему плевать. Абсолютно плевать, что там о нём говорят и каким дураком его выставляет Линкоров. Точно. Да. Ему всё равно. Только уходите быстрее. И дверь закройте. Ага, молодцы. Скатертью дорога.       В аудитории осталось двое, а Александр так и остался стоять у двери, не желая подходить ближе. Надо подойти. Надо. Но как же не хочется…       Линкоров возвращается за учительский стол, подпирает одной рукой подбородок, а второй принимается раскладывать листочки с заданиями. Сидит с такой меланхоличной рожей, что по ней хочется только бить. Никакая это не «очаровательная улыбка», как о ней отзывалась секретарша в учебной части, никакой он не «дамский угодник», как его охарактеризовал семинарист по статфизу. Никакой Линкоров не человек. Нет, всё это слишком красивые описания для такой примитивной, простой до безобразия твари. Линкоров — зазнавшийся мудак. И точка. Просто шизик, получивший немного власти, и решивший поизмываться над безобидным, очаровательным в своей прямоте мальчиком.       — Ну что, Александр? Разобрались с социальной аксикологией? — тон дружелюбный, но всё обман. Не верьте. Оно вас сожрёт.       — Разобрался, что эта дисциплина ведётся во втором семестре третьего курса философского, и то, что мне пришлось в ней копаться — это пи—       — Да-да-да-да, — Линкоров беспардонно его перебивает и, отвалившись на спинку стула, бросает рукой на разложенные по столу билеты. — Тяните уже. Может, в этот раз повезёт, — и улыбается. И по этой улыбке Александр уже догадывается — не повезёт.       Он тянет билет. Тянет первый попавшийся, прекрасно понимая, что тут не поможет ни Бог, ни удача. На секунду задерживает дыхание, прежде чем читать.       Хаааа…       — Вы уверены, что это философия? — Саша не пытается сдержать ни нервного смеха, ни язвительности. Слишком досадно, когда нет даже шанса. Когда игра всегда в одни ворота — это выматывает, уже даже не обижает. Раздражает. Пугает.       Не то чтобы Саша боялся… Совсем немного. Возможно. На ту самую йоту, в которой никто никогда не уверен.       Старался держать в голове, что человек перед ним — всё ещё человек, что он всего на пару лет старше его самого и так далее. Но это было непросто. Слишком непросто не бояться, когда мозг хочет испустить тот двадцать один грамм, который отделяет от мира и спокойствия.       Линкоров улыбается самой невинной улыбкой на свете. С такой улыбкой мошенники обирают вас на вокзалах, а депутаты клянутся в верности отечеству.       Оно тебя сожрёт.       — Конечно. Какой еще предмет это может быть? — смеётся. Хватит смеяться. Этот смех пробирает до костей. — Читайте вслух.       Александр смотрит в лист, и чёрные буковки расплываются по белой глади. Чёрные-чёрные, маленькие-маленькие. Ничего не значащие символы.       — Первый вопрос: «Неокантианство немецкое и русское: между теорией познания и критикой культуры».       Саша смотрит на билет. Линкоров смотрит на Сашу. Саша поджимает губы, кладёт билет на стол. Ему не обидно. Не обидно, не обидно, не обидно. Всё в порядке. Всю неделю просидел за дурацким предметом и всё бестолку — с кем не бывает. Столько сил в никуда — ну да, случается. Пересдаст в другой раз. Если не набьёт Линкорову морду здесь и сейчас.       — Что-то не так? — усмехается. Смеётся. Насмехается. Казалось, хуже уже невозможно, но Линкоров пробивает дно кувалдой и закидывает в пролом динамитную шашку. Он знает, как это делается. Знает, как уничтожается вера в себя. — Неужели ничего не знаете, Александр? Ай-яй-яй. Мне продолжают Вас нахваливать, а я так и не вижу ничего, за что Вас можно было бы похвалить.       Он не учитель, не преподаватель, не мастер и не сенсей. Он тот, кому хочется вмазать со всей дури, и он именно тот, кто вмажет со всей дури тебе. Не бойтесь гопников, бойтесь Линкорова. Гопники постесняются, а Линкоров сделает.       — Вы не имеете права заваливать студента, — голос немного сипит. Саша не боится. Ему не обидно. Он не признается.       Совсем чуть-чуть у него тяжело в груди. Совсем немного чешутся кулаки. Совсем немного хочется вздёрнуться на зарядном проводе. Но он не проиграл. Он сдаст этот блядский предмет.       Линкоров смеётся. Тихо и зло. И хочется закрыть уши, чтобы не слышать этого смеха. Хватит смеяться. Хватит. Прекрати.       — Так оспорьте, Александр, — в его голосе столько уверенности, что не остаётся ни шанса на надежду. Надежда для хороших мальчиков, которые не замахиваются на преподов длинными языками. — В чём сложность? Вы прекрасно разбираетесь в материале. Идите в деканат, жалуйтесь на меня. Это разбирательство, это надолго. А там как раз сессия подойдёт, Вас до неё не допустят, будете в числе отстающих сдавать всё в сентябре, это занесут в личное дело, и плакало тогда ваше досрочное освобождение из пут бакалаврского образования. Не закончите Вы четвёртый курс в девятнадцать, даже не мечтайте. И, кстати, после академических задолженностей Вам вряд ли напишут рекомендацию для учёбы заграницей. Вы в курсе?       — Откуда Вы знаете о моих планах…       — О, я много чего знаю. Мне известно, что Ваш отец сейчас готовится к запуску и к нему Вы обратиться не можете; знаю, что Крылов не станет вмешиваться в наше разбирательство и, в отличие от Вас, я даже знаю его мотивы; знаю, что Вас в жизни не принижали учителя и Вы без понятия, как со мной бороться.       Не совсем истина, но и не ложь. Немного перевранные понятия. Сашу принижали, было дело. Его валили в школе по гуманитарным предметам, даже если он отлично их знал, а валили просто потому, что на них он занимался чем угодно, но только не гуманитарными предметами. Его постоянно отчитывали за раздолбайство и пренебрежение всем, кроме сферы своих интересов. Однако никогда не доходило до чего-то… подобного. Саша всегда был в состоянии доказать свою правоту и состоятельность. Литература в школе или социология на первом курсе, история, этика, экономика и куча всего ненужного. В его жизни были такие предметы, но не было таких преподов, которые драли три шкуры и от которых не удавалось отделаться. До сих пор не было.       — Что надо сделать, чтобы Вы приняли у меня зачёт? — Саша так больше не может. Саша спрашивает напрямую, готовый быть посланным нахуй.       Но Линкоров не торопится посылать. Линкоров издевательски смотрит исподлобья и наклоняет голову чуть в бок — типа задумался, типа он тут самый белый и пушистый.       — Да тут всё просто. Всего-то надо пораскинуть мозгами, Александр.       Совет года. Бездомный? Просто купи дом. В чём проблема, я не понимаю?       — Мои мозги пашут на полную, но это не помогает!       — Значит, у ваших мозгов крайней ограниченные способности к логическому анализу. Думайте дальше.       Нет большего оскорбления для технаря, чем умаление его аналитических способностей.       — Хоть подсказку дайте, что Вам от меня нужно!       Линкоров крутит между пальцев ручку. Быстро и непринуждённо. У него на губах — полупрозрачный розовый блеск. Губы поблескивают в свете закатного солнца, как у диснеевской принцессы, когда Линкоров поворачивается в сторону окна и задумчиво гипнотизирует взглядом голубя.       Тишина невыносима. Воздух звенит. Или это у Саши в ушах звенит. Он уже не отличает одно от другого.       — Подсказку, говорите… — Линкоров мечтательно смотрит на голубя и с такой же мечтательной улыбкой задаёт вопрос: — Вот скажите мне, Александр, что Вас бесит больше всего в людях? Какие-то поступки? Внешний вид? Черты характера?       Простой вопрос. Даже думать особо не надо. Достаточно описать Линкорова.       — Ненавижу заносчивых и самоуверенных, которые думают, что одни они правы, а на остальные для них пустой шум. Взяли в голову, что жизнь — театр, и им даже на ум не приходит, что они не актёры, а шуты гороховые. Бесят тупые и болтливые, которые думают, что знают всё на свете и с умным видом втирают какую-то недоказуемую ересь, хотя грош цена и им, и их выдуманным наукам. Бесят люди, которые ставят себя выше всех остальных и даже не думают оглянуться по сторонам. Ненавижу тех, кто не видит дальше собственного носа, как и тех, кто думает, что знает всё и обо всём. И те, и те идиоты. Одни зазнавшиеся, другие наивные, но идиоты есть идиоты.       Линкоров слушал с таким умилением, с которым взрослый слушает запинающегося ребёнка, рассказывающего новогодний стишок. Вроде и мило, а вроде и бесит. А потом этот же ребёнок подарит ему открытку. Такую же милую и кривую.       — Вот оно как? А хотите, я опишу Вас?       — Не хочу.       С такой улыбкой взрослый убирает открытку в папочку с другими такими же открытками, а потом случайно выбрасывает папочку вместе с прочим таким же хламом.       — Вы самодовольный, заносчивый, упрямый мальчишка, который плюёт на чувства других и гнёт свою линию, пока та не переломится пополам, как позвонки у четвертованного. Вы не видите дальше собственного носа и думаете, что всё, что не Ваша стезя, не достойно внимания. Вы обесцениваете то, чем занимаются другие, и думаете, что Вы один правы. Вы маленький, наивный идиот, Каменнобогов. Ну как, похоже на Ваше описание?