Философские проблемы физики

      Саша скрипит зубами. Саша сейчас так сотрёт себе эмаль, что его дантист на майские поедет в Египет, а Саша так и останется куковать в общаге, теперь не только без зачёта, но ещё и без средств к существованию.       Философия дорого ему обходится. Во всех смыслах.       — Я описывал Вас, Геннадий Григорьевич, — цедит слова по звукам, но Линкорову хоть бы хны.       — Я догадался. Вы описывали меня, я Вас, а портрет получился одинаковый. Разве не занятно?       — Ни капли.       — Да будет вам, Александр! Забавная же ситуация! Я раздражаю Вас, Вы бесите меня, но в насколько разных положениях мы находимся! Для Вас это наверняка большой стресс, каждый раз приходить на мои пересдачи и надеяться на преподавательское расположение, в то время как для меня это как сериальчик на Нетфликсе посмотреть. А ведь я не сильно старше Вас, да и в научной иерархии мы находимся на соседних ступенях. Это забавно, Александр, что бы Вы ни говорили. И самое забавное… Знаете, почему так получается?       Саша знает, что кирпич может размозжить череп взрослого мужчины, упав с высоты всего пятидесяти сантиметров.       — У меня есть власть, а у Вас её нет — в этом вся разница. Поэтому-то Вы и оказались там, где оказались, — такой нравоучительный тон. Хватит смотреть свысока! — Никогда не стоит перечить власть имущим — это простая истина, которую Вам стоило бы уяснить ещё в школе. Или думаете, что, раз получили немного автономии после совершеннолетия, Вам разрешено делать всё, что вздумается? Вы жестоко ошибаетесь. Пока у Вас нет власти, у Вас нет права делать то, что Вы хотите. Идти против власти — в том числе.       Саша знает. Саша прочувствовал на собственной шкуре, что такое «идти против».       Саша хочет домой, под одеяло, и чтобы Линкорову на голову упал кирпич. Но от одного его желания ничего не изменится. Этот нерадивый студент уже нарушил самое последнее «нельзя» и исполнил все возможные и невозможные «плохо». Ему не уйти отсюда целым и невредимым.       — И что же делать тому, кто пошёл против власти? — хочешь, чтобы Саша тебе подыграл? Хорошо, подавись.       — А сами как думаете?       — По этому поводу — не думаю ничего.       — Ну хорошо, давайте для наглядности представим ситуацию: мы в эллинистических Афинах. Я архонт, а Вы иониец по матери и дориец по отцу. Вы наступили мне на ногу и назвали моё учение пустым и бессмысленным. У меня есть власть казнить Вас на месте. Что будете делать при таких условиях, о честный афинянин?       Полубог и нечеловек. Афины, эллинизм, свобода жизни и несвобода смерти. «Дано» у этой задачи хуже, чем последний номер Всероса по физике.       — Моё социальное положение куда хуже Вашего. Я не могу ничего сделать.       — Уверены?       — …       — Подумайте, Александр. Выход есть всегда. Будь Вы женщиной, выход был бы ещё более очевиден.       Тц. Ладно, хрен с тобой. Может, отстанешь, если Саша ответит.       — При таких условиях, я могу только вымаливать прощения.       — И всё? Может, что-то ещё можете сделать?       Что ещё? Он правда хочет, чтобы Саша сказал это вслух?!       — Возможно… — чтоб ты сдох, Линкоров, — я продам Вам свою свободу в обмен на жизнь, — как же ты заебал, — став Вашим рабом, — почему ты поставил именно такие условия?! Чтобы ещё больше подчеркнуть разницу в силе, конечно же.       — Всё верно. Рабство было развитым институтом на территориях бывшей империи. Многие административные преступления карались обращением в рабство. Оскорбление архонта — преступление уголовное, но я, так уж и быть, могу сжалиться и сделать Вас своим рабом. Не думайте, что это был бы Ваш выбор, это было бы моё милосердие. Кстати, Вы, случаем, не знаете какие категории рабов вообще были?       Как же. Не знает. Записал на подкорку вместе с вашим Гермогенами, Навсифанами и Ксенофанами.       — Рабы труда и рабы роскоши. Первые занимались хозяйствами, вторые были образованными и иногда оказывали… прочие услуги.       Линкоров хлопает в ладоши. Линкоров в восторге.       — Браво! Отличные познания в истории! И, мой учёный мальчик, как думаете, каким рабом Вы бы стали? С такими мозгами и таким личиком, думаю, Вы знаете, чем бы Вас заставили заниматься.       Нет, это уже беспредел!       — Ну так, чисто гипотетически.       Гипотетически? Гипотетически, Линкоров, ты пойдёшь нахуй. И практически, кстати, тоже!       Саша не будет больше это терпеть. Саша хватает рюкзак и собирается уйти в закат, но-       — Эй-ей-ей. Я ещё не отпускал. Уже не хочется получить зачёт?       Чёрт!       Чёрт! Чёрт! Чёрт!       — Чёрт!       Линкоров в оба глаза смотрит за разворачивающейся сценой. Лучший физик своего потока, светлое будущее российской науки, стоит посреди кабинета с рюкзаком на одно плечо и не решается сделать ни шага — ни к двери, ни к парте. Как упоительны чужие страдания. И как унизительны свои собственные.       — Чисто гипотетически, я был бы рабом роскоши… полагаю.       Рабы роскоши. Воспитывали детей, играли на музыкальных инструментах, веселили господ анекдотами и прислуживали в постели. И последнее они делали чаще, чем всё остальное вместе взятое. Неважно, парень или девушка, пока ты раб, пока ты молод и красив, исход очевиден. Саша молод, красив, и по условиям — у него нет выбора.       — И какие выводы напрашиваются?       Вывод: если бы они были в Афинах, скажем, в третьем веке до нашей эры, Саше сейчас драли бы задницу за оскорбление первой из наук.       Слишком прозрачный намёк. Слишком низкий, отвратительный и оскорбительный.       — Неосторожное слово да неловкое движение сделали из Вас секс-куклу, уважаемый студент. Такова цена нарушения субординации в социальной иерархии. Ну как?       Что «как»? Как Сашу сейчас стошнит от твоей наглой рожи и отвратительных шуток?       — Рады, что родились в двадцать первом веке в стране загнивающей демократии?       — Безмерно.       Безмерно хочется, чтобы Линкоров залез обратно в ту табакерку, из который вылез. Безмерно хочется, чтобы происходящее оказалось плодом героинового прихода, и тогда Саша либо сдохнет, либо проснётся самым счастливым наркоманом на свете.       Безмерно хочется не чувствовать себя таким беспомощным идиотом. Чтобы беспомощность не ощущалась как слабость, а идиотизм происходящего не бил по самому дорогому. По самоуважению.       — А что так робко, Александр? Делайте уже что-нибудь. Я же всё уже объяснил.       Да что ты объяснил, Дьявол?! Что?! Что?! ЧТО?!       БЛЯТЬ!       Лямка соскальзывает с плеча. Шаг. Не в сторону двери и не в сторону парты, а в сторону преподавательского стола. Шаг, шаг, шаг.       Не робей! Возьми себя в руки, тряпка! Это всего лишь человек! Из плоти и крови! Кислорода, углерода, водорода, азота, кальция, фосфора и остального по мелочи! Всего лишь человек! А это — всего лишь слова!       Вымаливать прощения? Да пожалуйста!       — Простите, — Саша останавливается в шаге от преподавательского стола, — Мне очень жаль, — как же тяжело пользоваться голосовым центром, когда в глотке комок из нервов и «хочу-уебать-его-к-чёртовой-матери». Это не извинение. Это завуалированное проклятие. — Я виноват перед Вами. Простите.       Просто отпусти его домой! Хватит уже! Хватит!       — Хм… — Линкоров наклоняет голову чуть в бок. Взгляд исподлобья. Взгляд из-под данных ресниц. Взгляд врезается под эпидермис. Взгляд… — Что-то неискренне, мне кажется.       Когда кажется, креститься надо. Ах да, чертям вроде тебя подобные процедуры противопоказаны.       — Попробуйте ещё. Только на этот раз поменьше гонора. Не надо извиняться так, будто вгоняете в меня кол. Помягче, поспокойнее.       — Конкретнее. Что именно Вам нужно?       — Нечто большее, чем пустые слова. Никакущего «извините» тут недостаточно.       Да блять!       Чего ты хочешь, изверг?! Чего?!       Саша не понимает. Даже примерно уже не понимает. До этого всё было более или менее ясно: либо знаешь философию лучше самого Господа Бога, либо извиняешься. Но вот он извинился и что? Линкорову и этого мало. Александр не понимает. Хоть убейте, не понимает, как это работает и как оно должно работать! Какая же неправильная механика у этой социальной ситуации!       Хорошо.       Ладно.       Давайте думать логически.       Шарманка была про извинения и про рабов. И про искренность. И про рабов. Рабы роскоши, вымаливание прощения, искренность. Какой-то паршивый пазл на руки попался. А можно пересдать? Нет? Вот же ж блядь.       — Это незаконно, — последняя попытка защитить честь и достоинство.       — Что именно? — Линкоров смотрит такими невинными глазками, словно и правда не понимает.       — Это называется нематериальной взяткой.       Может, и правда не понимает. Глазки теперь не «невинные», а «недоумевающие».       Но Саша не замечает.       Саша великий слепец и EQ у него равен IQ, делённому на четыре. Саша смотрит сверху вниз на сидящего за столом препода и в голове крутится только одна мысль: «Как это делается?»       Что «это»?       То самое.       Как «этого» избежать и получить зачёт?       Линкоров же ясно дал понять, что ему нужно. Получается, что без «того самого» вообще никак? Может, попробовать на следующей неделе… Но от пересдач тогда толка не больше, чем от философии на физфаке.       Думай, думай, думай! Ты найдёшь решение, если включишь мозг. Если мозг будет работать. Если будет работать, а не торчать в оцепенении, как сейчас. Ну подумаешь, страшно. Ну подумаешь, ты слабый и беспомощный, ну подумаешь! Думай!       Александр никогда никого не боялся. Но ему никогда и не приходилось попадать в ситуации, в которых стоило бояться.       Например, в ситуацию, когда на горизонте маячит недопуск до сессии.       Например, в ситуацию, когда человек перед тобой обладает слишком большой властью и пользуется этой властью не по назначению.       Например, в ситуацию, когда человек с властью тебя ненавидит.       Раньше он не попадал в подобные ситуации. А когда попал, опыта за плечами не оказалось, и всё, что ему оставалось — это бояться и стараться побороть этот страх.       Почему же не получается… Почему не получается найти решение и почему с каждой мыслью благополучный исход всё отдаляется? Почему благополучный исход кажется невозможным? Почему так страшно стоять перед человеком из плоти и крови и почему так хочется сесть на корточки и закрыть руками лицо? Почему? Почему он такой слабый и почему человек перед ним — такой сильный? Почему?       — Эй… — Саша стоит достаточно близко к преподавательскому столу, чтобы Линкоров мог до него дотянуться. Просто дотянуться. Слегка коснуться руки и слегка улыбнуться. Саше кажется, что по руке его ударили плёткой, а эта улыбка — очередная насмешка. — Мне кажется, мы друг друга неправильно поняли.       Саша не понимает, что ему говорят. Слишком много мыслей в голове, чтобы отвлекаться на реальность.       Что делать-то? Что отвечать? Как оправдываться, чтобы не делать ничего? Он чувствует себя муравьём в банке дёгтя. А этот человек — тот, кто закроет крышку. У Линкорова есть власть, у Саши нет. Саша простой студент. Простой студент. Ха-ха. Ему нет и девятнадцати, а он заканчивает третий курс. Ха-ха. Мальчик гений на грани «быть» и «не быть». Ха-ха. Ха. Серотонин помахал ручкой, норадреналин послал нахуй, а дофамин забился в истерический угол. Ха-ха-ха.       Ха.       Ха.       Грудь сдавливает гидравлическим прессом.       Ха.       Ха.       Грудь разносит на части.       Ха.       Ауч!       Что это было? Сердце сжалось так, словно его прищемили дверью.       Ауч.       И сейчас вот опять. Словно сердце вырвали из груди, сдавили крепкими руками на холодном воздухе, и кровь из желудочков залила всё вокруг.       Как странно. Как страшно.       Мыслей в голове мало, как вещества в вакууме. Их нет. И воздуха в лёгких — тоже нет. И сердце в груди… оно сейчас разорвётся.       Его вырвут.       Раздавят.       Съедят.       — Александр? — голос откуда-то «извне». Слишком «извне», чтобы считаться с ним. Недостаточно «изнутри», чтобы принять за голос сумасшествия. — Александр, Вы в порядке? — не понимает слова. Пустой звук.       Звук в вакууме. Ха. Ха.       Кажется, от лица отливает кровь. И кажется, кровь к лицу приливает. Кажется, ему плохо. Кажется, он не понимает, где он, что здесь забыл и куда делся человек, который только что стоял здесь.       — Александр! Дышите!       Дышать? Слово застревает на полпути от слухового центра к центру восприятия речи. Дышать? Что, простите?       — Дыши, эй!       Дышать — это как?       — Саш! Саша! Ты забываешь дышать, Саш!       Он забывает дышать… Нет, вы неправы. Он не может дышать.       — Са-шень-ка!       Голова. Кружится. Сейчас упадёт. Голова — с плеч, Саша — с ног, тело — на пол.       — Блятьблятьблятьблятьблять<…>       Ноги уже подкашиваются, но он так почему-то и не падает. Словно гравитация перестала работать. Словно в ноги воткнули металлические штыри. Словно он боялся даже упасть.       Секунда.       Вторая.       Грохот.       Это Линкоров такой аккуратный, что уронил что-то со стола, пока вскакивал на ноги.       Секунда.       Вторая.       Перепуганный препод с широко раскрытыми глазами стоит в непосредственной близости и обеими руками держит Александра за предплечья. Крепко. Очень крепко. Держит так, что почва под ногами уже не кажется такой вязкой.       Секунда.       Вторая.       — Дыши!       Саша не дышит. Или дышит, но не понимает, что дышит. Не понимает, что вообще жив и не уверен, существует ли.       — Вдох через нос, выдох через рот.       Ещё бы знать, кто такие эти ваш нос и рот и как ими пользоваться…       — Смотри на меня!       Саша смотрит. И Линкоров смотрит на Сашу. Искры сыпятся на пол. Буря не утихает, мир не становится чётче. Саша пытается на чём-то сфокусироваться. У Линкорова тёмно-коричневые радужки, но чёрные зрачки так расширены, что, кажется, они вот-вот поглотят всё остальное. Останется один чёрный. Этот ошарашенный чёрный.       — Повторяй за мной.       Линкоров набирает в грудь воздуха. Саша уже не помнит ни про трахеобронхиальное дерево, ни про вентиляцию альвеол, ни про типы дыхания. Никаких TLC, VC и TV. Он просто повторяет, как ему показали. Дышать — это так просто. Дышать — это так просто, когда ты не задумываешься о том, как делать вдох.       — Молодец, — Линкоров улыбается, если эту гримасу Пьеро кто-то осмелится назвать улыбкой. Мышцы лица непроизвольно дёргаются и уголки этой «улыбки» тоже дёргаются. Это похоже на предсмертную судорогу. — Молодец, ты умница, — гладит его по руке и, к удивлению, это не вызывает желания отстегнуть руку от тела. — Молодец, Саш. Продолжай дышать. Говорят, дышать полезно для здоровья. Правильно, правильно, вот так. Всё хорошо, ты умница.       Саша не чувствует себя умницей. Он чувствует себя таким несчастным и жалким, таким крохотным и беспомощным, таким никчёмным и таким непонимающим, что единственный выход для такого маленького существа — перестать делать вдохи. Он правда не понимает. Почему этот человек называет его умницей и показывает ему, зачем сдалась грудная клетка? Почему этот человек держит его за руки и смотрит так, словно сам сейчас напуган до смерти?       Не понимает.       В голове словно взорвали дымовую гранату. Ничего нет на миллионы нейронов вокруг.       — Саш, Сашенька, смотри на меня, — голос Линкорова такой взволнованный. Уже ни разу не властвующий и не насмешливый. Такой участвующий, словно ему правда не плевать. — Сосредоточься на том, что я говорю. Отлично. Слушай. Тсш-ш. Тише, тише, мы находимся в корпусе психологического факультета на третьем этаже в аудитории триста двадцать четыре. Кивни, если понимаешь, где находишься.       Как же тяжело пропустить это «кивни» через мозг и привести его в действие. Мышцы не слушаются командного центра. Командный центр залит серым веществом. В командном центре потоп, и жидкость под давлением в сто атмосфер вот-вот разорвёт череп.       Саша кивает.       — Замечательно. Ты пришёл сюда сдавать мне дурацкую философию. Ну не получилось, всякое бывает. Не твоя вина, что ты не сдал, слышишь? Саш, всё хорошо, ты отлично справился. Ну сам посуди, сколько зачётов в своей жизни ты сдал на отлично! А ведь технические предметы куда сложнее сдавать, чем гуманитарные. Но ты же их сдал, верно? Значит, дело не в тебе. С тобой всё в порядке, это я виноват. Я тебя напугал, вот тебе и страшно. Это нормально. У тебя бешено колотится сердце и тебе трудно дышать, но это скоро пройдёт.       От этих слов хочется плакать. До этого не хотелось, но сейчас глаза защипало по-настоящему, и было расслабившуюся грудь снова сдавило со всех сторон.       Ничего не пройдёт.       Всё не будет хорошо.       — Помнишь, каково это было, когда ты выходил из аудитории, успешно получив зачёт или сдав экзамен? Что ты чувствовал?       Он не выйдет из этой аудитории с зачётом. Ни в этот раз, ни в следующий! Никогда! Ты же сам сказал, что ни черта не получится! Сам же сказал! Никакого досрочного выпуска! Никакой магистратуры заграницей! Никакой научной карьеры! НИЧЕГО НИЧЕГО НИЧЕГО       — Ты был счастлив и горд, потому что ты хорошо постарался и твои знания оценили по достоинству.       Но ты же не оценишь! Тебе поебать, сколько он там старался! Ты отправишь на пересдачу, потому что- потому что что?! Потому что он плохо вёл себя на парах?! Потому что шутил тупые шутки и дал тебе взболтанную колу в знак перемирия?! Мелочный маленький человек! Ты просто ненавидишь его — вот почему ты никогда не-       — Я поставлю тебе зачёт, Саш. Всё будет хорошо. Больше не нужно приходить на пересдачи. Ты молодец. Саш, посмотри на меня… Саш…       Линкоров медленно отпускает его руки, и Саша чувствует, как земля уходит из-под ног. Хочется вцепиться, ухватиться и не упасть. Не отпускай, не отпускай, не отпускай! Умоляю!       — Тсш-ш-ш…       И в следующее мгновение всё снова становится нормальным. Ясным. С хорошим разрешением. Потому что Линкоров отпустил руки только чтобы обхватить ладонями его щёки.       — Так лучше?       Они почти одного роста, и их глаза на одном уровне.       Холодные руки на его пылающих щеках.       Глаза с расширенными зрачками — прямиком в перепуганные, растерянные глаза.       Он рядом.       Не важно, кто. Важно, что сейчас.       — Угу… Лучше…       Улыбка трогает побелевшие губы на потерянном лице. Линкоров правой рукой тихонько треплет Сашу по коротким белым с зелёными кончиками волосам.       — Как голова? Можешь стоять сам?       Саша не уверен, может или нет. Он не уверен в своём теле, как и не уверен в своём здравомыслии.       — Да… — заминка, — да, всё нормально, — Александр отступает на шаг от преподавателя и упирается в парту. Они тут низкие, можно и сесть. Да, так намного лучше.       Линкоров делает шаг навстречу, подходит вплотную к парте и наклоняется, чтобы снова заглянуть студенту в лицо.       Саша чувствует этот взгляд.       Саша только сейчас понимает, что лицо всё красное и мокрое. Какого…       В какой момент он заплакал?..       — Не растирай слёзы, только хуже сделаешь.       Что хуже?       — Туши нет, размазывать нечего.       — Ахах, ну да, что это я.       Он всё ещё плачет?       — Дать тебе сухие салфетки?       Серьёзно?       — Да, пожалуйста…       По щекам катятся слёзы, а он даже не чувствует, что плачет. Слёзы стекают на подбородок и шею, капают на рубашку, и даже зная, что плачет, Саша не может это остановить.       Что происходит…       Он не плакал с начальной школы…       — Держи, — Линкоров даёт ему прямо в руки пачку салфеток, а сам садится рядом на парту. Больше не трогает, больше ничего не говорит. Молча сидит и покорно ждёт, когда же Саша перестанет косить под подтекающий чайник.       Саша и чувствует себя чайником.       «Физика для чайников»       «ЦНС для чайников»       «Основы психологии для чайников»       «Как перестать плакать для чайников»       «Купить валерьянку в Москве недорого для чайников»       Так пусто в башке не было примерно… ну, примерно никогда.       Мозги, мозги, приём, вызывает Саша!       На проводе тишина.       Сигнал потерян.       Связи нет.       Как же хочется спать…       Парень потирает опухшие солёные веки. Стыдоба-то какая. Мальчики не плачут, мальчики ревут в три ручья и не могут остановиться.       Ну и что это только что было?       Почему он внезапно заплакал?       Почему внезапно стало так… Он даже описать это не может! Тело просто взяло и оцепенело, лёгкие перестали качать воздух, а сердце заколотилось в два раза быстрее обычного. Тело сошло с ума. Решило умереть в такой неподходящий момент! Тело перестало слушаться, и это было так жутко…       И даже сейчас, когда уже отпустило, он не может перестать плакать. Почему слёзы не останавливаются?       Прекрати шмыгать носом!       Возьми себя в руки!       Тут, между прочим, сидит мудак, перед которым тебе меньше всего хотелось бы распускать нюни! А ты? А тыыы…       — В этом кабинете больше нет пар. Можешь посидеть спокойно, не торопись, — Линкоров подаёт голос спустя минут пять.       Минут пять?       Точно?       Точно, они сидят молча уже пять минут. Уже пять с половиной. Уже почти шесть.       — Мне уйти?       Надо было спрашивать об этом раньше.       — Нет, останьтесь.       Потому что сейчас Саше меньше всего на свете хочется оставаться одному. Нет, он, конечно, с радостью бы послал Линкорова прямиков в ад, но кажется, воздух снова перекроется, если в комнате никого больше не будет.       После этого «останьтесь» стало как-то неловко. И похоже, не одному Саше.       — С тобой такое уже случалось? — Линкоров спрашивает тихо, осторожно. У Саши остаётся выбор: может не отвечать, если не хочет.       — Ещё бы знать, что это было…       — Паническая атака.       Слова вроде знакомые, где-то слышал, а что это такое — не знает. Надо будет дома почитать.       — То есть впервые?       — Ага…       — Паршиво…       Линкоров смотрит перед собой каким-то потерянным взглядом.       — Это может повториться?       Грустно вздыхает, да так тяжело, словно это его накрыло, а не Сашу.       — Может, к сожалению.       — Предпосылки?       — Варьируются.       — Продолжительность?       — Индивидуально.       — Лечение?       — У психолога.       Иронично.       — Один калечит, другой лечит. Прекрасно устроились.       — О да, просто волшебно, — Линкоров жёстко усмехается. Закидывает одну ногу на парту, ставит на неё локоть, а пятерню запускает в волосы. Оттягивает их с такой силой, словно решил снять с себя скальп. — Надо было в ОМОНе оставаться. Министерство любви наверняка выписало бы премию за достижения в преподавании. Такой талант упустили, такой талант…       Ну наконец-то до него дошло, что хуйня он, а не препод. В мире не всё потеряно. Даже такой ублюдок, как он…       …может помочь студенту, которого сам же и довёл?..       Погодите-ка.       Что?       А почему, собственно говоря, Линкоров только что повёл себя ТАК?       Довести до слёз, а потом успокаивать.       Издеваться, а потом держать за руки и повторять, что всё будет хорошо.       Принципиально не ставить зачёт на протяжении двух месяцев, а потом броситься им в лицо вот так просто, словно наличие или отсутствие оного вообще не имеет никакого значения.       А что в таком случае имеет значение?       Саша был уверен, Линкоров его ненавидит. Когда тебя гнобит препод, думать по-другому невозможно. Но что прикажите думать, когда одни действия человека напрямую противоречат другим?       Если бы Линкоров его ненавидел, едва ли стал бы сейчас гладить по головке да приговаривать, что хрен с ним, с этим зачётом. Если целью было эмоционально уничтожить, какой резон обезвреживать собственные бомбы?       Чем были мотивированы поступки этого человека, если не ненавистью? Что он пытался изобразить, закашивая под конченую тварь? И почему так легко отказался от своих намерений, стоило студенту сорваться?       Почему сейчас он такой дружелюбный? Почему выглядит таким сожалеющим? Почему Саше кажется, что рядом с ним совершенно другой человек?       «Неужели и впрямь сумасшедший…»       Сумасшедший или нет, а это не отменяет того, как он обращался со студентом до этого самого дня.       Сумасшедший делает глубокий вдох и морально готовится продолжать диалог.       — Сейчас как? — голос снова стал нормальным. Не такой раздавленный, как пару минут назад. — Нет ощущения, что снова накроет?       — Да нет… вроде…       — А так? — правой рукой Линкоров сжимает сашины пальцы в своих.       Линкоров, ты же уже хватал его за руки. В чём прикол?       — Эм… что именно должно произойти?       — Да так, ничего.       На лице препода вновь появляется улыбка. Только на этот раз она более… человеческая. Не такая издевательская, как на парах, и не такая натянутая, как только что. Нормальная улыбка нормального человека. Линкоров впервые так улыбается Саше.       Ну надо же, этот псих может в адекватность.       — Что ж, уже неплохо! А теперь скажи мне, милый мальчик, чего ты хочешь? Ударить меня? Обматерить? Проклясть мою семью до пятого калена?       Чего блять…       Забыли всё, что было сказано про адекватность.       — А водички не хочешь? После слёз всегда хочется пить!       Пить хочется. В горле сухо, словно его полоскали песком, а язык такой жёсткий, словно по нему прошлись наждачкой.       Но просить о чём-то Линкорова…       — Чай, кофе, сок? Тут магазин за углом. Можем сходить вместе. Тебе, по-хорошему, надо на что-нибудь переключиться.       Слишком много положительного внимания к одной сашиной персоне. Линкоров никогда так себя не вёл. Всё внимание на Сашу было исключительно «ах-ты-сука-почему-ты-существуешь», а не «Сашенька, ты в порядке?»       — Хорошо, пойдёмте.       Саша слез с парты первым и тут же пошатнулся. Ноги вдруг стали такими мягкими, словно его ебали пятеро. И нет, черти, не было у него такого опыта, просто крылатое выражение.       — Только не беги.       Убежишь тут…       — Ты чего? Голова кружится?       — Немного.       — Тогда стой.       Линкоров тоже спрыгивает с парты. Сначала подбирает сашин рюкзак с пола и закидывает на правое плечо, потом забирает и свою сумку со стула, тоже закидывает на правое плечо, а потом подходит к Саше и предлагает ухватиться за свою левую руку.       — Цепляйся.       Саша смотрит на него, как на прокажённого. Не так далеко ушёл он от истины. Линкоров тот ещё чумной пациент.       — Не бойся, тут уже никого нет. Вряд ли нас кто-то увидит.