Философские проблемы физики

      Совесть не пропьёшь. Зато её можно продать за дорого.

ECMC6996 20:27 Перевод 200000.00р от Степан Р. Баланс: 231621.54р MasterCard Mass6996 05.05.23 зачислен перевод 300000.00р из Тинькофф Банк от СТЕПАН Р. ECMC6996 20:30 Перевод 100000.00р от Иннокентий К. Баланс: 631621.54р ECMC6996 20:31 Перевод 120.00р от Иннокентий К. Баланс: 631741.54р Сообщение: «За кофе»

      Вот и появились бабосики на аспу в Хогвартсе. Что там дальше по плану? Ах да, дальше Гена будет оплачивать Саше психолога. Потому что головой надо было думать, а не жопой! Не по плану, конечно, но что имеем. Как говорится, проблемы надо решать по мере их значимости в федеральных законах.              Саша запрокидывает голову и залпом вливает в себя полбанки «Жигулёвского». У Гены в руке точно такое же. Кстати, они сидят в сквере. Тут пиво распивать как бы запрещено, но Саша с интонацией «мне мало лет, я мало жил, на ваш закон я хуй ложил» заявил, что ему кристаллически, перманентно-поебически похую, что, где и кем там запрещено.       Так что вот. Сидят на мокрой лавочке, нарушают административку, каждый думает о своём бренном, грязном и мирском. Сидят молча уже порядком, и Гену всё подмывает достать телефон, но пока держится. Телефон — твой враг №1, когда речь заходит о разговорах по душам со всякими строптивыми пьяницами в — предположительно — подавленном состоянии.       Вообще хрен знает, какое там у Саши состояние. Хуваанаком Гена так и не овладел.       — Оно же ледяное! Ты куда такими глотками хлещешь?!       — Вы всегда бухтите как старпёр или только по особым случаям?       — Саш, ну серьёзно, заболеешь же. Думаешь, я по молодости так не делал? Делал конечно, пока на три недели не слёг с тонзиллитом!       Саша закатывает раскрасневшиеся глаза так, что полопавшиеся кровавой сеточкой капилляры становятся ещё виднее на закатном свету.       — Всего на пять лет старше, а ощущение, что на полтинник.       Саша делает глоток больше прежнего. Вот засранец. Но Гена лишний раз напоминает себе, что у него нет права так вольно общаться со студентом, будь он хоть сто раз засранцем. Не имеет права, даже если это всего лишь очередная попытка разбавить горькую атмосферу кисло-сладкой ложкой старческого ворчания. Атмосферу между ними вообще жизненно необходимо разбавлять — хоть кринжом, хоть драмой — хоть чем-нибудь!       — Вот уж не думал, что буду пить с Вами, Геннадий Григорьевич, — Саша невесело улыбается. Говорит это не столько Гене, сколько себе, и не столько весело, сколько удручённо.       Как будто Гена думал, что будет пить со студентом, тем более с Каменнобоговым, тем более пиво. Гена так-то ненавидит пиво, как и весь алкоголь в принципе. И посиделки преподаватель-студент он — так, к слову — тоже не жалует. Но это мы предусмотрительно оставим за скобками.       Они сидят на одной лавочке. Вокруг всё клёны да тополя. Здесь запах сирени перемешался с черёмухой. На Чистопрудном бульваре полно народу: кричат дети, бродят подростки, у памятника Грибоедову стоит большая группа туристов, слева по путям несётся битком забитый трамвай. Первые тёплые дни оказывают на людей целебное действие, всё вокруг уж больно живое. Или просто они двое чувствуют себя недостаточно живыми. Во всём этом красочном и живописном они единственные сидят, как в прорубь опущенные, со своими серыми физиономиями, на которых так и читается: «я устал жить эту жизнь». Их вырезали тупыми ножницами из журнала про отношения и на клей-карандаш прихерачили в красивый парковый пейзаж. Эдакий уродливый коллажёчек.       — Абсурдная ситуация… — Гена мнёт в руках кольцо-ключ от пивной банки. Гена как это пиво. Такой же противный, невкусный и тоже выдохся.       — Не то слово, — Саша усмехается, но улыбкой на лице и не пахнет. У Саши зажатые плечи, а пальцы так сильно сжимают банку, что едва ли не мнут. Он уже сто раз пожалел, что согласился куда-то пойти. — О чём Вы хотели поговорить?       Всю дорогу сюда они шли молча. На плече у Гены висел чёрный рюкзак, в котором была вода, повербанк, планшет и одна тетрадка на все предметы. Сашин рюкзак. Свою сумку Гена нёс в той же руке, она была тяжёлая, в ней лежал ноутбук, но вес совсем не ощущался. Гена слишком ушёл в себя, чтобы обращать внимание на подобные мелочи. А потом в «Пятёрочке» неожиданно обнаружилось, что левая ладонь вся красная, плечо отваливается и вообще Гена как-то руку эту и не чувствует. Сейчас хоть размялся. И сумка, и рюкзак лежат на лавочке справа от Саши и слева от Гены. Гена сидит как на иголках со своим пивом и всеми фибрами души чувствует дискомфорт — свой и Саши. Ситуация не просто «абсурдная». Она настолько нелепая, словно придумана нарочно, чтобы как следует эмоционально потрепать. Словно потом эпизод закончится на трагичной ноте, артисты сойдут со сцены и пойдут поносить за кулисами сценариста за смешную нереалистичность и карикатурную гиперболизацию. А между тем режиссёр в кустах не прячется, жизнь идёт своим чередом, и ситуацию надо как-то проживать.       — Если честно, даже не знаю, с чего начать…       — Ну Вы начните уж с чего-нибудь, — Саша прямой, как рельсы. Уставший и жаждущий поскорее смыться отсюда домой.       — Наверное, стоит начать с извинений? — Гена сглатывает и мысленно повторяет таблицу умножения на четыре. — Я повёл себя как конченная мразь. Извини. Я должен был остановиться раньше, чем довёл тебя до крайности. Хотя лучше вообще было не начинать… Понимаю, что уже переступил все возможные черты, поэтому не буду заикаться про прощение. Извинения — это большее, что я могу тебе предложить.       Саша кивает. Типа услышал и типа принял к сведению. А что дальше?       — Если кто-то будет обращаться с тобой подобным образом, не терпи, сразу иди в вышестоящие инстанции, иначе это точно плохо кончится. Как сейчас или хуже.       Саша снова кивает.       — Вы знали мои обстоятельства, я не мог ни к кому обратиться.       Теперь кивает уже Гена, туповато и пристыжено. Всё верно. Гена знал его обстоятельства, Гена ими воспользовался, Гена сделал всё возможное, чтобы парень оказался загнан в угол и лишился всякой надежды. Гена знал, но всё равно сделал.       — В других обстоятельствах. Если доведётся иметь дело с менее расчётливой тварью.       На лице Саши творилось что-то странное. Точнее, там не творилось ничего, и это было странно. Каменное лицо Каменнобогова, по которому трудно было что-то понять, продолжало вгонять Гену в лёгкую панику. Понимай Гена парня чуть лучше, то догадался бы, что это — озадаченность на пике мыслительной активности. Когда много думаешь, энергии на какую-то там мимику просто не остаётся. Но Гена пока ни черташеньки не понимал — ни Сашу, ни то, что творилось под сводом его гениального черепа.       — Мне жаль. Хочешь — верь, хочешь — нет, но я тоже впервые оказался в такой ситуации, — говорить это было как-то неловко. — Я никогда ни над кем не издевался, надо мной тоже не издевались. Я знал в теории, как это работает, никогда не испытывал на практике, но всё равно почему-то решил, что смогу контролировать весь процесс. Как видишь, не смог, — Гена долго смотрит на сжимаемую в покрасневших руках банку пива. Он не сделал пока ни глотка. — Мне правда жаль, однако сожалениями дело не исправишь, я это понимаю, — первый безбашенный глоток. И четырёх процентов алкоголя там нет, но Гена почти сразу чувствует, что начинает хмелеть. Наверное, это было не самое умное решение — пить в такой ситуации. Ещё одно не самое умное решение в копилку не самых умных решений. Скоро Гена накопит себе на коттедж в стране глупых поступков, преждевременных выводов и нелепых ошибок. — Произошедшее — это моя вина, а не твоя, — «Жертва не виновата в насилии. Заруби себе на носу», — хотел бы Гена это сказать вслух, но давайте сегодня хотя бы без стигматизации. — Если тебе кажется, что ты повёл себя как-то неправильно и этого можно было избежать — да, возможно, — но ты всё равно не виноват в моих дебильных поступках.       Ноль реакции. Фирменный каменнобоговский покерфейс. Понимай, как хочешь. А Гене только дай волю — он вам так напонимает, что мало не покажется.       Саша хрустит пальцами и делает ещё один большой глоток, банка пустеет. Гена смотрит на свою, почти полную, и про себя думает, что одного глотка ему уже с головой достаточно.       — Будешь? — он протягивает свою банку Саше и тот смотрит ни то удивлённо, ни то оскорблённо. Приходится объяснять: — Признаться, я плохо переношу алкоголь, в меня больше не влезет.       — Зачем тогда брали? — Саша забирает банку.       — Всегда беру за компанию.       — А если в компании будут гнать дурь, тоже закинитесь «за компанию»? Херня подход.       Как мило, эта шмакодявка пытается его поучать.       — Не переживай, если все пойдут прыгать с крыши, я возьму себе выходной.       — А я думал, прыгните первым.       — Я взрослый мальчик, между вилкой и бутылкой я выбираю второе.       Саша посмотрел а-ля «ну и что за херню я сейчас услышал?» Посмотрел, фырнул, отвернулся. А теперь, Геночка, трактуй этот несвязный набор невербальных знаков как хочешь.       Саша молчит. Гена тоже молчит. Оба не знают, как дальше развивать разговор. Саша молча пьёт пиво, Гена закинул ноги на скамейку и подогнул под себя, достал телефон.

Сообщение от: Дядя Стёпа Ты где? Сообщение от: Дядя Стёпа Скинь геолокацию, мне срочно надо пробить тебе печень Сообщение от: Дядя Стёпа Геолокацию уже не надо. Готовь молебенник

      Согласно надёжным источникам (смотри также: Яндекс Картам), путь от дома Крыловых-Резниковых до психфака занимает минут двадцать. Сегодня пятница, вечер, в Москве девять баллов, Степан Петрович на машине, так что пятнадцать минут смело можно умножать на два, а то и на три. То есть у Гены есть где-то час-полтора, чтобы извиниться, отправить парня домой и подправить завещание. «Похороните меня на Донском кладбище рядом с Мейерхольдом. Деньги на гроб найдёте на моём счету в Сбере. Всех люблю, всех целую, увидимся в Аду! ❤︎»       — Я так и не понял, почему Вы вели себя так…       Гена быстро убирает телефон и оборачивается к парню. Саша откинулся на спинку скамьи, голову запрокинул к небу. Он говорил спокойно, без особого напряжения, просто говорил.       — Ну типа… Какого хера? Я был уверен, что Вы меня терпеть не можете, а теперь сидите тут, рассыпаетесь в извинениях. Я не понимаю.       Гене хотелось ответить «Я тоже не понимаю», чтобы избежать объяснений. Вдаваться в грязные подробности своих мотиваций Гене как-то не горело. Объяснять жертве, почему она стала жертвой? Ха-ха-ха. Объяснять ребёнку, почему его бьют родители — вот это примерно то же самое. Ладно, не то же самое, но ощущается ничуть не лучше.       С другой стороны, не Гена ли всё это время оправдывал себя добрыми намерениями? Научить жизни? Исправить? Может, из этого пиздеца ещё можно что-то да вынести…       — Понимаешь ли… — ладно, надо хотя бы попытаться, а не как в прошлый раз. — Дело в том, что я преподаю всего год, и мне впервые попался такой студент, с которым я не смог справиться. Обычно и справляться не требовалось. Все приходили спокойные, если кому-то что-то не нравилось, они просто отсиживали мой курс и без лишнего шума шли дальше. А тут ты появился… — вот же ж… теперь это звучит как сраное оправдание. — Нет, лучше, наверное, абстрагироваться от нашей ситуации. Ты когда-нибудь вёл уроки в школе у младших классов? День самоуправления или что-то подобное.       Саша как-то странно скривил лицо, словно сама мысль о преподавании внушала ему отвращение. Сразу видно — далеко пойдёт. В российскую школу не пойдёт точно, а это уже пол-успеха.       — Не вёл.       — А репетиторство? Помогал с домашкой кому-нибудь?       — Ну, да, что-то в этом роде, — лицо у него было такое, словно он жевал лимон вместе с кожурой. — Но Бойль меня упаси ещё раз сунуться в это дерьмо.       Гена кивнул, выражая полную солидарность с озвученной мыслью.       Однако ситуация осложнилась. Опять. То есть у парня есть какой-никакой опыт в преподавании, он был на месте препода, и всё равно повёл себя так? Это не то что проблемы с эмпатией, это что-то серьёзнее. Не Гене говорить о здоровой перцептивности, но про идентификацию что-нибудь слышали? Саша, похоже, что нет.       — Что преподавал?       — Математику. К ОГЭ готовил.       — Хорошо. Тогда гипотетическая ситуация. Вот, допустим, ты учитель математики в средней школе, тебе дали вести послешкольные занятия по подготовке к ОГЭ и ты не можешь от них отказаться. Представил?       — Ну, допустим.       — Допустим. К тебе приходит человек двадцать девятиклассников, всем по четырнадцать-пятнадцать лет. Есть кто-то, кто хорошо знает предмет, есть кто-то, кто хуже, но класс вообще гуманитарный и в гробу они видали твою математику. Их загнали к тебе на урок, потому что это обязаловка и ОГЭ по матеше сдают все: ни у тебя, ни у них не было выбора, проводить эти уроки или нет, — условия озвучены, Саша не отвлекается, пока всё неплохо. — И вот ты ведёшь этот урок, который детям нафиг не сдался. Подготавливаешься, подбираешь материал, который нужно объяснить, и задачи, которые нужно прорешать. У тебя есть свой план занятий, есть план «свыше»: и тот, и другой надо выполнять, времени мало, у детей куча пробелов в знаниях, надо работать в ускоренном темпе, тебе нельзя отвлекаться, если ты хочешь уложиться в программу. Вот такие вот жёсткие рамки. Однако. Дети об этих рамках не знают. Они вообще не задумываются, что там у тебя происходит, для них ты просто очередной учитель, к которому им зачем-то нужно ходить, не потому что это им надо, а потому что их заставили. Как думаешь, как будет вести себя класс?       Саша пожал плечами, мол, не знает.       — Скорее всего, ты будешь работать с парой-тройкой ребят, а остальные будут заниматься чем попало — в лучшем случае, в худшем — начнут саботаж. Смех, шутки, подколки, издёвки, отвлечение других учеников от занятия, провокации учителя. Всё кончится тем, что ты просто не сможешь вести уроки, если вовремя не поставишь их на место. Тебя должны либо уважать, либо бояться — тут особо без вариантов. Но, допустим, ты молодой преподаватель, ты не можешь взять их авторитетом, напугать не хватает силёнок. Что тогда? А вот что: программа летит ко всем чертям, вы ничего не успеваете, в итоге дети уходят от тебя с теми же знаниями, что и пришли, они получают плохие баллы, а тебе дают по шапке за провальный выпуск: вводят какие-нибудь санкции, урезают зарплату, и ты либо переводишься на другое место, либо миришься с текущим положением дел и надеешься, что в следующий раз будет лучше. Поздравляю, ты в дерьме. Как ощущения? Какие эмоции вызывает такая вот ситуация?       На улице стремительно темнело, и холодный красный закат отливал каким-то рубиновым цветом в карих глазах парня, обращённых в небо. Красиво.       — Злость.?       — Будь ты на месте учителя, ты бы попытался что-то предпринять, чтобы предотвратить это?       — Я понимаю, к чему Вы клоните. Не знаю. Не был в подобной ситуации.       А представить? Вообразить? Слышал про активное воображение? Агглютинация, все дела.       — Давай всё-таки представим. Пусть не целый класс, пусть всего один ученик. Да, вот давай возьмём одного-единственного ребёнка — мальчик-подросток из того же гуманитарного класса — отстающий, с которым тебе надо отзаниматься. Ты вроде как должен его чему-то научить, но по факту ты не можешь его даже контролировать. Вот вообще ни в какую. Он не хочет заниматься, а тебе надо как-то вести уроки, отказаться возможности нет. Что будешь делать?       Саша берёт десять секунд на раздумья и быстро приходит к самому очевидному варианту ответа:       — Воспользуюсь статусом преподавателя и заставлю делать, что надо.       — Не сработает. Вы примерно одного возраста, он воспринимает тебя как равного, твои слова для него ничего не значат.       — Тогда поговорю с его родителями, пусть они разбираются.       — Возможности связаться с родителями нет.       — Решу вопрос через директора.       — Ты начинающий преподаватель, и года в этой школе не проработавший. Пойдёшь к директору? Уверен? Очень в этом сомневаюсь. Другие варианты.       — Тогда- — Саша хотел что-то сказать, но резко замолчал. Во взгляде промелькнуло что-то, и Гена догадался, что дальше мозговой штурм не пойдёт.       Вздохнул. Ладно, уже неплохо, нельзя на него злиться. Саша умный парень, даже если с головой у него не всё в порядке. Саша вроде как понял суть, хотя неясно, что мешало ему понять раньше. Неужели так сложно поставить себя на место преподавателя?       — Я начал издалека, так что, надеюсь, ты поймёшь, что я сейчас скажу, — говоря это, Гена уже знал, что пожалеет о том, что будет дальше. — Начну с очевидного: то, как ты вёл себя на моих парах, недопустимо, — произнёс Гена на выдохе и снова всмотрелся в лицо Саши. Не злится, никаких изменений, просто слушает. — Моё поведение тоже непростительно, но сейчас поговорим о тебе. Ты же хочешь остаться в науке? Если да, то вот тебе для справки: наука = академическая среда, и ты должен знать, что в этой самой «академической среде» есть определённые «можно» и «нельзя», которые ты либо принимаешь и соблюдаешь, либо идёшь на все четыре стороны, но только не в науку. Неважно, насколько тебе не нравится предмет и сколько доводов у тебя «против», это не повод срывать пары, — Гена старался тщательно подбирать слова, но ни на йоту не был уверен, что говорит не очередной бред, который только усугубит ситуацию. — Возможно, сейчас я открою для тебя великую тайну, но препод — тоже человек.       — Тоже мне Америку открыли.       — Не ворчи. Послушай, пожалуйста, что я скажу, а потом сколько угодно можешь со мной не соглашаться, — слишком резко его перебил, но Гена не хотел останавливаться: боялся потерять мысль. — Препод — тоже человек. Преподаватели не всегда по своей воле приходят туда, где оказываются в итоге. Зачастую это захожие люди, которые вообще не хотели посвящать себя образованию, но так сложилось, что они здесь. Преподаватель не обязательно горит желанием тебя обучать, как и ты не обязательно горишь желанием изучать его предмет, но в любом случае, хотите вы или нет, вам придётся работать вместе. Поэтому в отношениях преподаватель-студент важно сохранять баланс и не переходить ту черту, за которой академические отношения деградируют в личные.       — Вы много говорите, но я не улавливаю, о чём.       — Научись слушать, я пытаюсь объяснить тебе ситуацию со стороны преподавателя, — а вот это уже перебор, надо помягче. Вдох, выдох, вдох. Спокойно, ты просто пытаешься объяснить свои мысли. — Преподаватель — это такой же человек, как и ты. Ему дают крупицы власти и просят вложить в головы студентов заложенную учебным планом программу. Это и без дополнительных условий трудно: выстроить систему, подобрать подход. Многие выкладываются на полную, лишь бы студентам было интересно, а это, знаешь, титанические усилия — вложить кому-то что-то в пустые головы, ещё и в приличном виде. Постоянно думаешь, достаточно ли хорошо поставлена речь, понятно ли ты объясняешь и интересно ли всем, кто хочет что-то понять. Цель преподавания — это передача знания. Если передачи не происходит, ты потратил время впустую. Ты как клоун стоял распинался полтора часа, а студенты сидели и плевали в потолок, потому что ты скучный чёрт, а не преподаватель. Те, кто старается, правда хотят быть услышанными, им это важно, они вкладываются в преподавание и им не всё равно на результат. И когда вместо отдачи они получают плевок в лицо, это может стать тяжёлым ударом: отбить всякое желание и преподавать, и вообще что-либо делать. Твои преподы от тебя отличаются только объемом знаний и количеством прожитых лет, но психика у нас всех работает по общим законам. Это такие же люди, которые так же подвержены депрессии, нервным срывам, паническим атакам и так далее. И вот представь: ты препод, ты ведёшь курс и правда хочешь что-то донести до аудитории, однако вместо просвещения юного поколения в итоге пытаешься выжить на собственных парах. Это не шутка. Это действительно ощущается так. Идёшь на собственную пару, как приговорённый, думаешь, как бы сделать так, чтобы хотя бы сегодня пара прошла нормально, и всё равно всё катится по наклонной: как не старайся, тот самый не-такой-как-все обнулит все твои старания. Да, Саш, да. Когда ты закидываешь препода своими тупыми шутками, когда дискредитируешь его в глазах одногруппников, ты не просто срываешь пару, ты растаптываешь препода. Не все из них достаточно крепки психологически, чтобы выдержать что-то подобное. Кто-то специально не идёт в школы и колледжи, а идёт в институты, чтобы избежать такого вот поведения, свойственного подросткам. Идут в институты в надежде, что там-то взрослые люди будут вести себя адекватно, а там встречаются такие вот не-такие, которые воспринимают преподавателя не как человека со своими чувствами и переживаниями, а как врага народа, которого надо задавить и размазать по стеночке. Думают только о себе и вымещают злость на незнакомых людях, которые пришли их учить, а не давать сдачи. Да и что можно противопоставить в такой ситуации? Научное звание? Ахаха. Можно пожаловаться, да — тогда студенту сделают выговор и отстранят от занятий — но подать жалобу значит признать свою некомпетентность как преподавателя, неспособность справиться со студентом-подростком, который запутался в пелёнках и в собственной жизни. Понимаешь, о чём я?       Гена надеялся, что Саша понял хоть что-нибудь из этого сумбурного монолога, который со скрипом сложился в голове. Но Саша не отвечал, а Гена не мог долго держать язык за зубами.       — Я не прошу отпустить мне грехи, я понимаю что натворил, но ты же рациональный человек, Саш! Объясни мне, какая логика была в твоих действиях? Чего ты добивался, срывая мои пары? И что я должен был сделать в ответ? Мне поставили предмет, я вёл его, как мог. Да, жёстко, но это всего лишь предмет! А ты набросился на меня, словно я самолично сломал тебе жизнь. Окей, я не знаю, какие у тебя были причины вести себя так, поэтому моё поведение неоправданно, неэтично, аморально, в какой-то степени незаконно. Нормальные преподы так не поступают. Но и нормальные студенты так себя не ведут. Я не прошу себя прощать, но, пожалуйста, просто подумай о том, как это выглядело и с моей стороны тоже. Я тоже человек. Тварь, конечно, ещё та, я не должен был отвечать насилием на насилие, я должен был думать головой, прежде чем что-либо делать, и делать в рамках разумного, а не то, что сделал в итоге. Но если бы это был не я, а кто-то другой — может, девушка, может, с более слабой психикой — подумай: в слезах был бы не ты, а преподаватель, и не факт, что он от этого оправился бы. Тебе, может, это казалось таким себе безобидным развлечением, но с моей стороны это выглядело по-другому. Так что заключение: буллинг работает не только в одну сторону, и в следующий раз, прежде чем издеваться над преподом, поставь себя на его место, и подумай, каково ему с таким студентом. Спасибо за внимание, концерт окончен.       Пламенная речь заглохла. Очень быстро и очень резко. Вокруг всё так же кричали дети и играла музыка, а эта речь осталась никем не замечена. Её единственный слушатель с непроницаемым выражение взирал в высокое майское небо.       В ушах звенело. В ушах издевательским эхом звенел собственный голос. Прошла минута. Прошла вторая. Гена почувствовал, как крутит кишки от неправильности и неловкости этого монолога. Что он только что наговорил? Словно он пытался себя оправдать перед собой, перед Сашей, перед всем миром. Пытался ли? Если да, то зачем? Прямо сейчас он не хотел прощения. Лучше бы Саша и правда ударил его и ушёл, накричал бы, высказал всё, что думает. Но Саша молча сидел на скамье в десятке сантиметров слева.       — Блин, кажется, это вышло слишком агрессивно, — Гена тихо хихикнул и ещё тише прошептал: — Я идиот, прости, надо было заткнуться на моменте с извинениями.       — Всё нормально, — дежурный ответ.       Ну конечно, у тебя как не спросишь — так всё нормально, всё хорошо, всё окей. Плакал и не мог остановиться — и даже тогда у тебя всё было заебись.       — Сигаретки не будет? — к чему Гена это спросил, он и сам не знал. Просто внезапно захотелось вдохнуть дыма и немного повысить шанс развития рака лёгких.       Саша отчего-то усмехнулся. Кажется, первый раз вообще за весь вечер он улыбнулся не как каторжник на галере.       — Вы же не курите, — а ты, солнце, где это выведал?       — Курю, когда очень хуёво.       Саша выпрямился, положил на колени рюкзак и из скрытого кармашка достал смятую пачку. Было видно, что она старая, а сигарет там ещё много.       — Я тоже «не курю», — он извлёк две сигареты, одну отдал Гене, вторую зажал между губами, и обе зажёг от дешёвой прозрачно пластиковой зажигалки с покоцанной наклейкой луны на боку. Гена не курил уже полтора года, пора было завязывать с хорошими привычками.       Саша снова откинулся назад, но больше не задирал голову, смотрел прямо. Гена понял, что всё это время слишком много на него пялится. Там было, на что поглазеть, но зачем, если всё равно не может считать его эмоций? Не понятно. Разве что ради эстетики. Не лучшая ситуация, чтобы любоваться красивыми мальчиками, ох не лучшая.       Гена последовал примеру парня и тоже сел прямо. Чёрт с ним. Будь, что будет, Гене больше нечего сказать ни в своё оправдание, ни в своё обвинение. Всё и так ясно, так что с приговором Саша пусть сам разбирается.       Впрочем, Саша не торопился разбираться. Уже совсем стемнело, улица наполнилась жёлтым электрическим светом, где-то поблизости музыканты сдали вахту и вместо скрипки теперь играл Цой. Кажется, вокруг становилось только оживлённее, и чем оживлённее становилось вокруг, тем медленнее текло время на их лавочке.       — Таких скотин как Вы, Геннадий Григорьевич, я ещё не встречал.       — И, надеюсь, больше не встретишь.       Саша, кажется, смеётся, Гена тоже улыбается — так, «за компанию». В голову бьёт запах дыма, черёмухи и сирени. Поворачивать отяжелевшую голову и проверять, что там у Саши по настроению, уже как-то не хочется. Смеётся и хорошо. Хорошо, что смеётся — значит, всё уже не так плохо.       Относись к этому по-философски. Что сделано, то сделано.       — Но я вроде бы понял Вашу мотивацию, — вот оно как? — Давайте считать, что всё в порядке, — не «всё в порядке», а «давайте считать». Саша не звучит злым, встревоженным, опечаленным. Он просто говорит, но Гена всё равно забывает сделать вдох. — Я виноват, Вы тоже. Это третий закон Ньютона, и это было предсказуемо. Давайте просто забудем.       Гена делает глубокий вдох и медленно выдыхает.       Это хороший вариант. Не самый лучший, но Гена пока не знает, что тут можно придумать «лучше».       — Я ставлю тебе зачёт, и мы никогда в жизни больше не пересекаемся?       — Звучит как план, — Саша снова усмехается и тушит бычок о поручень скамьи. — Предлагаю на этом закончить.       — Тогда по домам?       — Ага.       — Я вызову тебе такси.       Саша непонятливо улыбнулся-оскалился и переспросил:       — Чего-чего Вы сделаете? Я баба что ль, такси мне вызывать?       Гена сморгнул. Какой Саша консервативный. Иннокентий Иванович как-то неправильно его воспитал. Сам он обычно кончает встречи вопросом: «Что? Даже такси не вызовешь?»       — Ладно, тогда я провожу тебя до метро. Не спорь, просто провожу, ничего лишнего. Мне всё ещё стыдно и хочется сделать для тебя что-то кроме этого несчастного зачёта.       Саша не понимает, как связаны проводы до метро и чувство вины, но принимает стратегическое решение не упрямится. Они встают с лавочки. Гена не чувствует ягодиц, но чувствует, что джинсы мокрые. У Саши, судя по всему, та же ситуация: трёхэтажные маты летят в адрес синоптиков, лавочек и чудесного месяца мая. Они сидели не меньше часа, если не больше. Всё это время у Гены в кармане активно вибрировал телефон. Кажется, конец его близок. Не телефона — Гены.       — Идёте? — Саша сам взял свой рюкзак, Гене оставалась только сумка. Гена поправил шнурки, подхватил барахло со скамейки и нагнал уже двинувшего в сторону Чистых Прудов Сашу.       Саша был ниже совсем немного, они оказались почти одного роста, и идти рядом с ним было комфортно. Уличные музыканты продолжали распевать Цоя, к ночи народу стало только больше и через толпу слушателей у выхода со сквера уже было не протолкнуться. Никакой жизни простым пешеходам от этих хронических зевак. Гена успел потерять Сашу из вида и уже хотел расталкивать любителей классики локтями, как его самого резко дёрнули за рукав, да с такой силой, что разом вытащили из толпы. Гена сразу узнал хватку и обернулся без толики надежды увидеть там что-то приятное. Не ошибся. Как говорится, от смерти не убежишь.       — Привет, Стёп, — Гена туповато улыбнулся, и тут же отвернулся от пылающего злостью лица КГБшника. Оно и не мудрено: только вернулся из командировки, как сразу отправили ловить зайцев. — Как жизнь молодая?       — Твоими стараниями — не скучаю.       В одной руке Резников держал за рукав Гену, во второй — Сашу. Саша явно не вдуплял, а какого хера, собственно, происходит.       — Дядь Стёп, Вы что тут забыли… — мило, Саша тоже называл Стёпу Стёпой, а вот к Крылову обращался по имени-отчеству.       — Долгая история, — Саше Резников отвечал удивительно сдержанно, пока тащил их обоих в сторону платной парковки на соседней улице.       В чёрном «Форде» с полностью затонированными стёклами и чёрным номерным знаком в гордом одиночестве сидел Крылов. Крылов сидел на переднем сидении, а Гена с Сашей оказались на заднем. Хлопнула дверь, Резников уселся за руль и, не пристёгиваясь, вжал акселератор.       — Надеюсь, твой нотариус в курсе, что делать, — поздоровался Крылов.       Гена постарался улыбнуться и шёпотом посоветовал Саше пристегнуться. Саша буркнул, что и без него знает.       Крылов опять держал в руках стаканчик XXL — лавандовый раф с ванильным сиропом, большим облачком взбитых сливок и шоколадным топпингом, присыпанным радужными звёздочками. Гена как наяву видит сцену:       — У меня стресс, купи мне кофе, — как обычно клянчит Крылов, когда в плохом настроении.       — Какой тебе кофе? — Резников тоже на нервах, психует, но старается держать себя в руках.       — Чтоб задница слиплась.       Резников возражает, что задница ему ещё понадобится, но послушно идёт за самой сладкой бурдой в ближайшей кофейне. А потом идёт вылавливать двух пиздюков из толпы на Чистопрудном.       И вот они тут, здесь, сейчас, Биба, Боба и два гуся, едут хер пойми куда на военной машине, по «Русскому Радио» играет «Би-2», за окном май, на дворе пятница, МКАД стоит, но хочется верить, что завтра утром они вернутся домой если не целыми и невредимыми, то хотя бы не по кусочкам.       Гена спрашивает:       — Куда путь держим?       Крылов отвечает:       — На кудыкину гору воровать помидоры.       Изумительный ответ, а, главное, информативный.