Философские проблемы физики

      Хуёв, леших и чертей не хватит, чтобы описать Сашины впечатления от происходящего. Сначала до слёз довели, потом в парк затащили, потом извинились, и когда он даже готов был пересмотреть своё поведение, нежданно негаданно из кустов выскочил ебырь его научрука, и ситуация снова запахла абсурдом.       Комедия по Гоголю.       Действующие лица:       Дядя Стёпа. Злой, как чёрт с горы, и уставший, как собака.       Иннокентий Иванович. Такой весёлый, что кто-то сегодня обязательно должен умереть случайной смертью с особой жестокостью.       Линкоров. Такой тихий, словно случайной смертью с особой жестокостью собрался умирать он.       Говорят, собаки чувствуют приближение своей смерти, а Линкоров та ещё псина.       — Кто-нибудь объяснит мне наконец, куда мы едем? — вопрос повторялся с периодичностью «раз в час». Ехали они уже четыре часа, и вопрос был, соответственно, четвёртый. В ответ — непробиваемая тишина.       Саня скрипнул зубами и повернулся к Линкорову, постаравшись вложить во взгляд всё, что он о нём думал. Линкоров только слабо усмехнулся и пожал плечами, мол, прости, я тоже не в курсе.       Ага, конечно. Так он тебе и поверил. Нашёл Иванушку-дурачка.       За окном стало темно, как в заднице — явный знак, что съехали куда-то не туда. То, по чему они ехали, трудно было назвать дорогой, фонари встречались раз в несколько километров, да и то — не горели. Саню уболтало на ухабах, он старался привести себя и свои мозги в более или менее рабочее состояние, но размякший в переживаниях мозг в конец послал его нахуй. Адски клонило в сон. Возможно из-за регулярного недосыпа в течение нескольких последних недель (философия сама себя не выучит, приходилось жертвовать сном), а может дело было в таком стрессе, какого у мальчика-гения отродясь не было. Он и не подозревал, что эмоции так выматывают. До чего же непрактично устроен человек. Какой-то там эмоциональный всплеск, какая-то разнесчастная волна адреналина способны вывести из строя, словно он не венец эволюции, а дрянной комп без влагозащиты, на который пролили немного чаю. Капец. Прости, Сашка, не повезло тебе родиться человеком.       — Саш.       Саша обернулся в сторону полушёпота. В темноте лица Линкорова не было видно, а колёса колотились по брущатке так громко, что и голос-то едва долетал.       — Поспи. Мне кажется, нам ещё долго ехать.       Интересно, на чём было основано это предположение? Они ехали уже немало, за окном стояла глубокая ночь. Куда, по его мнению, они ехали, если ехать было «ещё долго»?       — Не хочу.       Да и негде ему спать. На таких ухабах класть голову на дверь — занятие для мазохистов и людей, которые не планируют зарабатывать себе на жизнь мозгом.       Саня снова отвернулся, борясь с несовместимыми желаниями уснуть или устроить сцену и таки выяснить, что да как. Но оказалось, что спать хотелось сильнее, чем выяснять отношения.

***

      Взгляд упёрся в спинку сидения. Точнее — в нижнюю её часть на уровне кармашка для всякого хлама. Саша открыл глаза в горизонтальном положении, стало явно светлее, ночью так светло не бывает. Уже рассвет. Саша продолжает лежать. Где бы он ни лежал, там было мягко и удобно, оттуда было видно, что Крылов тоже спит, а недовольного лица Резникова видно не было, и это уже делало жизнь немного краше. Машина всё катилась и катилась. И не похоже, что они ехали по ухабам. Ход был ровный. Скорее всего, вернулись на большую трассу или въехали в город.       Снова прикрывает глаза: не выспался, веки слипались, мозги ещё не набрали обороты после вынужденной отключки. Как же бесит эта биологическая потребность и как же хочется поспать ещё полчасика.       Дыхание становится тише, пульс замедляется, мысли растворяются меж извилин. Тихо, спокойно, хорошо.       Но сознание не успевает отойти на задний план.       «А почему я лежу, если засыпал сидя?»       Протиснувшийся в полудрёму вопрос почему-то показался крайне важным. Не то чтобы Саше сейчас хотелось искать на него ответ, но что-то не давало ему покоя, и он снова открыл глаза. Мозг еле соображал.       Обстановка… Крылов наискосок, сиденье Резникова прямо перед ним, а значит, Саша сейчас лежит со стороны водителя. Путём нехитрых мыслительных операций додумываем всё остальное.       Саня хлопает глазками. Хлопает глазками снова и шарит рукой по месту, на котором лежит. Это не подушка и у не-подушки, кажется, есть коленка.       Да ну нет.       Не может он лежать на ногах у своего препода в машине своего научрука. Это либо сон, либо постановка, и лучше уж первое, чем второе. Если это сон, то с таким воображением надо было идти в режиссеры или писатели или в любую другую гуманитарию. Что он в физиках забыл? Белая ворона среди приличных людей.       И всё-таки это не сон.       Закрываем глаза и делаем вид, что ничего не поняли. Рука Линкорова как-то неожиданно обнаружилась у Саши на плече. Давно она там? Почему Линкоров вообще его касается? И почему его интересуют такие несущественные вопросы? В конце концов, какая разница, лежать на коленях у пышногрудой красотки или у щуплого психа, спать лёжа в любом случае удобнее чем сидя, а на ком — вопрос третьестепенный.       Расслабились. Спим. Не думаем. Не думаем?       Похоже, Линкоров тоже спит: его дыхания почти не слышно, сидит неподвижно. Рука тёплая и бёдра тёплые, хотя в машине холодно. В машине пахнет дождём и травой: Резников открыл переднее окно. Никаких гудков и сигналов, никакого шума. Они либо отъехали куда-то очень далеко в глушь, либо ещё слишком рано и машин нет. Уши стынут от ветра, гуляющего по салону, и хочется ближе прижаться к тёплому телу. Предосудительно, но так логично: когда ты мёрзнешь, ты хочешь тепла. Видимо, мозг совсем задурил, потому что Саша и правда прижимается ближе. Что он творит? Наверное, этому есть какое-то простое до боли очевидное объяснение, но сейчас оно не приходит на ум.       — Саш, — шёпот Линкорова тонет в завывании ветра. Саша замирает, всё тело холодеет, когда пальцы на его плече сжимаются и жест такой — так делают, когда хотят согреть или успокоить. — Ты замёрз?       Почему резко стало так стыдно? Он же не сделал ничего плохого, просто придвинулся ближе.       — Да, здесь прохладно.       Линкоров снова проводит по плечу, потом по предплечью. Саша думает о чём-то неправильном.       — Стёп, закрой окно, заморозишь нас тут.       Резников ворчит что-то про изнеженное поколение и не нюханный порох, но окно закрывает, и вдруг становится как-то тихо и отчего-то неловко.       Линкоров подался вперёд и, оттягивая ремень безопасности, упиравшийся ему в грудь, наклонился вниз, шёпотом предложил:       — Поспи. Ты рано проснулся.       Его дыхание чувствуется кожей. Зачем так близко? Саня не был готов к таким поворотам судьбы. Мир миром, а социальную дистанцию никто не отменял.       И всё же он продолжает лежать.       — Куда мы едем?       — Не знаю, но, судя по Стёпиному навигатору, ещё сто километров.       Сто километров. Хотелось бы Сане знать, как он будет возвращаться в Москву, потому что в понедельник — так, между прочим — у него зачёт по теории поля.       — В какую сторону света хоть движемся?       — Куда-то на Юг.       У Крылова была дача где-то в Ростовской области…       — Поспи, — повторяет Линкоров и выпрямляется. Его рука всё там же — на плече. Похоже, для него это обычное дело, вот так касаться людей. В кабинете, сейчас. Ему нормально, а у Саши перед глазами тут же сцена, как он захлёбывается от стыда и беспомощности. Саша морщится, хмурится, напоминает себе, что всё уже обсудили и дело в прошлом. Но мозг почему-то упорно не поддаётся зову здравого смысла.       Линкоров не унимается:       — У тебя был тяжёлый день, тебе нужна перезагрузка, так что давай, закрывай глазки, — едва ли его шёпот слышно на переднем сидении. Зато Саше слышно, и Саша чувствует, что теряется. Как терялся на семинарах. Как потерялся на экзамене. Как потерялся в аудитории. Теряется в трёх соснах — собственных мыслях — и вот-вот норовит расшибить себе лоб об одну из них.       На крючке за водительским сидением висит куртка Резникова — военная униформа. Линкоров протягивает руку, снимает куртку с крючка и накрывает ей Сашу. Резников то ли не заметил, то ли не против такого распоряжения своей собственностью. Саша молчит. В голове опять проскакивает мысль, что, на самом деле, Линкоров не такой уж и ублюдок. Саша и правда виноват. Возможно, он в этой ситуации — главный виновник, кто знает. Саша точно не знает, как к этому относиться, но извинения, озвученные несколько часов назад, были искренними.       Рука Линкорова на его плече. Всё ещё. Похоже, пытается согреть, а Саша уже не имеет ничего против. Раскопки на развалинах своей совести, оказывается, затягивают. Это ли психи с психфака называют самоанализом? Если да, то занятие крайне противное.       Рука Линкорова на его плече. Саша лежит и не рыпается. Насколько это вообще нормально, что после всего произошедшего Саша не хочет оторвать обидчику руки? Несколько часов назад он продал бы душу, чтобы Линкорова сбила машина, а сейчас так спокойно лежит у него на коленях и — будем уж честны — вставать как-то не хочется. Это нормально? Не чувствовать враждебности к человеку, которого, как тебе казалось, ты ненавидишь? Либо Саша открыл в себе какую-то новую грань человеколюбия, либо этот конкретный псих с психфака окончательно промыл ему мозги.       Не хочется признавать, но второй вариант кажется более вероятным.       Линкоров первый надел халат в этой больнице, ничего уже не исправить, остаётся только смириться и жить дальше. Закрыть глаза и поспать ещё час. Было бы неплохо. Было бы неплохо, если бы у Саши получилось снова уснуть. Глаза снова слипаются, Саша проваливается в сон под тихий напев какой-то народной песенки. Возможно колыбели. А возможно ему просто показалось и ничего такого не было. Всё это плод его больного мозга. Мозг заболел гениальностью и начал искать способы выкрутиться из страшной реальности. Вот бы всё это было сном. Тогда, когда проснётся, Саше не будет стыдно за то, что уснул на коленях у препода и позволил себе подумать, что песенка, которую тот напевал — красивая и напоминает что-то из детства.       В груди холодно, в голове темно и пусто. Запах предрассветной сырости переполняет лёгкие при вдохе. Резников подождал минут двадцать и снова открыл окно. У Саши ледяные пальцы, и он делает вид, что спит, чтобы не пришлось вырывать руку из тёплой руки Линкорова. А может, он и правда спит, и никакой руки нет, и всё это не более, чем разыгравшаяся фантазия.       — Стёп, включи печку, он заболеет, — всё это во сне или сквозь сон. Спит Саша или нет, теплее не становится. Стёпа не включает печку, что-то отвечает, но Саша не слышит его ответа. Слышит, как Линкоров вздыхает, и чувствует, как рука касается лба. — Надеюсь, ты не сляжешь с психосоматикой после такого стресса. Хах… — смешок говорит о сожалении.       От его сожалений становится не по себе. Они извинились. Всё в прошлом. «Прошлое» было четыре часа назад, а сейчас — настоящее.       И в настоящий момент Сане пиздецки стыдно, что его выкрутасы занесли их на трассу в сторону Ростовской области.       Раскаяние подкралось незаметно.       И очень не вовремя.       Совесть кольнула с такой силой, о которой Саня и не догадывался.       Очередная неожиданная находка на раскопках потерянного города.       Оказывается, Саня умеет сочувствовать врагам. Оказывается, даже гений может чувствовать себя отвратительно из-за своих же дурацких поступков. Оказывается, признать вину и осознать, что виноват — это разные вещи.       Саша понял свой косяк ещё за баночкой пива. Мысль проклюнулась в голове и, похоже, только сейчас дала всходы. Он извинился заранее. Мозгом понял, что сотворил дичь, и решил, что мир — лучшее решение в этой ситуации. Он сожалел. И ему было жаль. Уже тогда до него дошло, что его гениальность не распространяется на сферу конфликтов с преподавателями, и как другие косячат в элементарных просчётах, а он закатывает с этого глаза, — точно так же глаза можно закатить на его идиотское поведение. Это он понял тогда. А сейчас он понял что-то ещё. И это «что-то» чуть не заставило его снова пустить слезу. Да что с ним сегодня? Он не знает. Но очень сильно захотелось подняться, посмотреть Линкорову в глаза и, желательно не заплакав, раскаяться во всём, что сделал до сегодняшнего дня.       От любви до ненависти — один шаг. От ненависти до понимания — сто вёрст пешком. Результат стоит потраченных усилий. Александр Каменнобогов понял, что он — дурак дураком, и его заслуги в естественных науках никак не компенсируют его провалов во всех остальных сферах жизни. Это знание далось ему тяжело и многого стоило. До хотя бы одного человеческого «Простите» оно стоило. Линкоров его заслужил.       Пока Александр собирался с духом, чтобы завести разговор, и ломал голову над тем, как же его, чёрт подери, диалог этот завести, машина съехала куда-то с дороги и снова пошли ухабы. Тут уж пришлось подняться. Потянуться, зевнуть — сделать вид, что всё это время спал. Глаза чувствовались опухшими, на сердце лежала вина и неприятное ощущение, словно подслушал что-то, чего слышать не должен был.       Тем временем Крылов проснулся. Саша не сразу обратил на него внимание, но, похоже, его разбудил Резников, а не ухабы. Спереди завязался какой-то разговор, но Крылов с Резниковым говорили вполголоса, а грохотавшая дорога и перебиваемое помехами радио не давали ни слова разобрать в этом разговоре. Саша почувствовал дискомфорт — что-то вроде предчувствия. Он кинул взгляд на Линкорова. Тот тоже напрягся, тоже пытался разобрать разговор и, похоже, тоже безуспешно. Они обменялись взглядами. Сердце забилось чаще. За окном пробивалась заря, тусклые серые лучи не солнца, а предрассветного, едва освещенного неба, падали на лицо преподавателя сквозь затонированное стекло. Линкоров не улыбался. Саша не эксперт в душе человеческой, но он сказал бы, что его преподаватель был напуган и понимал не больше, чем ягнёнок на заклании. Саша никогда его раньше таким не видел. Ни на семинарах, ни в злосчастной аудитории, ни на скамье на Чистопрудном. Саше даже в голову не приходило, что лицо Линкорова может выражать что-то кроме той дурацкой улыбки. На сердце снова заскреблись кошки. Мартовские. Под валерьянкой. Душу вот-вот разорвут в мелкие клочья.       Что-то намечалось, и они оба не понимали, чем им грозит шушукание в первых рядах. Разве что понимали, что грядёт нечто страшное и ужасное. Неизвестность была страшнее всего. Опять неизвестность.       Резников резко затормозил. Так резко, что ремень безопасности впился Саше в грудь. Дверь хлопает — раз. Дверь хлопает — два. Первый раз был со стороны водительского сидения. Второй — Саша не успевает следить за событиями — со стороны Линкорова. Линкоров хватается за ремень, едва успевает отстегнуться, как его рывком выдёргивают из салона и швыряют на землю. Дверь хлопает — три. Три секунды на шок.       Раз, два, три.       ДЕРЬМО       Щелкает второй ремень. Пальцы не сразу попадают по замку. Саша порывается выскочить следом, дергает дверь, но та заперта. Дёргает ручку снова и снова. Дебил.       — Откройте, — шипит, понимая, что доброго «да, конечно» ему не видать.       — Сиди, — Крылов подаёт голос. Отвечает именно то, что Саша и ожидал. Блядство. — Сейчас состоится воспитательная беседа, ты там будешь лишний.       Саше хватило ума остановиться и больше не пытаться выломать дверь. Самое время остудить голову и впервые задаться вопросом, а что он, собственно говоря, собрался сейчас делать? Что бы сейчас ни сделали с Линкоровым, чем он может помочь против КГБшника? Мозг подсказывал — «ничем». Другая часть мозга — иррациональная, недавно раскопананная из-под завалов — отзывалась: «Ну ты хотя бы попробуй помочь!». Что за бред…       Бред — не бред, а Линкорову там сейчас будет несладко. И Сашу бросает из жара в холод при мысли, что происходящее — его вина.       Так.       Стоп.       Отставить угрызения совести.       Остудить голову.       Вернуть контроль над ситуацией.       Все эти метания в голове заняли не больше десяти секунд, но сложилось чувство, что он пережил маленький Армагеддон.

Он осмотрелся. Вокруг поле, за полем лес. Ни домов, ни деревьев, от дороги они отъехали прилично. Саша перебрался на ту сторону, где сидел Линкоров, посмотрел в окно. Вцепился пальцами в дверцу машины, чтобы снова не сорваться на эмоции. Картина била по мозгам. Опять. Резников схватил Линкорова за капюшон худи и отволок по земле от машины. Саша плохо видел, что происходит в траве, но, кажется, видел, что Линкорову критически не хватает воздуха, тот хватается за шею, за горло, за ворот, пытается оттянуть этот ворот, но Резников дёргает капюшон, и попытки прекращаются. Саша пугается, что Линкоров задохнулся. Считает секунды. Снова движение. Не задохнулся — потерял сознание и снова ожил, когда его ударили бутсом в живот. Саша пропускает вдох, сердце пропускает удар. Саша отворачивается, глаза покалывает, в голове снова картинки из аудитории, только на этот раз бог его знает, какое отношение они имеют к ситуации. Беспомощность? Он снова не может ничего изменить и потому чувствует себя таким маленьким и жалким? Он отдал бы полжизни, чтобы в оставшуюся половину больше никогда не испытывать ничего подобного.       Страшная картина за окном стоит перед глазами. На неё накладываются кадра вчерашнего вечера. Каменнобогов смотрит на своего научного руководителя, сжимает пальцы в кулаки и молит себя сохранять самообладание. Здесь боги не помогут, здесь надо самому себе помогать.       — Зачем всё это? Напугать? С какой целью? — голос удаётся выдержать ровным. С трудом. С огромным трудом. — Что вы будете с ним делать?       — Что делать — не знаю, — Крылов делает вид, что ему нет дела. — Пусть этим Стёпа занимается.       Саша готов разбить его самодовольную морду, как совсем недавно хотел разбить морду Линкорова. Как быстро меняются приоритеты.       Но это невозможно. Как минимум потому, что Крылов сидит на переднем сидении, а в бардачке почти наверняка запрятан пистолет. Саша заставляет себя успокоиться, насколько это только возможно. Заставляет себя выбросить из головы всё, что так настойчиво в неё лезет, и думать здраво. Боги не спасут, спасёт мозг. Думай, Каменнобогов, думай. Это единственное, что до недавнего времени ты умел делать хорошо.       Вдох. Откинуться на сидение. Выдох. Придать себе непринуждённый вид. Вдох. Скрестить руки на груди и непринуждённо склонить голову в сторону. Выдох.       Крылов отодвигает назад пассажирское кресло — до упора, до самого заднего кресла. Саша сидит всё там же — на месте Линкорова за водительским креслом — и смотрит, как Крылов устраивается поудобнее. Придаёт лицу серьёзность. Саша тоже серьёзен.       — А теперь, Саша… Нет, не так. Теперь, Александр, Вы объясните мне причины своего поведения, иначе я буду вынужден связаться с Вашим отцом и рассказать о сложившейся ситуации. Я не хочу этого делать, поэтому, прежде чем мы перейдём к крайним мерам, мне бы хотелось услышать, чем руководствовались Вы, Александр, когда устраивали это представление.       Саша молчит.       — Я знаю мотивации этого клоуна — задетое эго и деньги, и всё это приправленное непрофессионализмом. С ним всё ясно. Теперь объясните мне, какого лешего ты вёл себя как детсадовец на парах по философии.       У Саши был ответ на этот вопрос. Проблема в том, что сейчас даже он понимал, что это бред собачий, а не причина для такого поведения.       — Философия — бесполезный предмет, — старая шарманка. Он даже не пытался.       Крылов боролся с желаем фейспалмнуться и желанием убить. Он произнёс спокойно и холодно тем тоном, которым учитель объясняет двоечнику сто раз уже озвученный материал:       — Кого ты пытаешься наебать, Каменнобогов? — обращение на «Вы» долго не продержалось. Всё просто. — Что за фарс ты тут устроил с этой разнесчастной философией?! Я был у тебя дома, заходил к тебе в комнату. Думаешь, я слепой? Первый шкаф от двери, вторая и третья полки от пола — все заставлены философией. Философия науки, история философии, логика, метафизика, этика, эстетика! Ты из меня дурака не делай!       — Каким образом я делаю из Вас дурака? Философия — бесполезный предмет. Они пытаются впихнуть невпихуемое в трёхмесячную программу, заставляют тратить на это время и заваливают кучами рефератов. У меня есть все основания ненавидеть этот предмет.       — Ты понимаешь, что я не об этом.       — Не понимаю.       — Почему ты сцапался с Линкоровым? — это меня интересует. Пока я не услышу ответ, из этой машины ты не выйдешь.       Ну вот. И вот мы здесь. Опять. Снова. Блять.       — Я не хочу об этом говорить.       — А тут никто и не спрашивает, чего ты хочешь. Твой отец простым русским языком сказал: «веди себя хорошо, не создавай профессору Крылову проблем». Что делаешь ты? Создаёшь проблемы.       — Это мои проблемы, а не Ваши! — опасно повышать голос, но Саша задолбался сжимать зубы до скрипа. Бесит. Бесит желание посмотреть в окно. Бесит страх посмотреть и увидеть что-то, за что он будет винить себя до конца жизни. — Это моя личная жизнь, я не собираюсь Вас в неё посвящать.       — И давно Линкоров стал твоей личной жизнью?       — Протестую. Вопрос этически неприемлем.       — С чего бы?       — С того, что Вы мой научный руководитель, и кто бы и как бы не становился моей «личной жизнью» — Вас это ебать не должно.       У Крылова вздулась венка на шее.       — Ты даже не представляешь, насколько это меня ебёт.       Хотел бы Саша знать, с хуя ли. Этот момент он вообще не понял. Пытался понять всё время, пока сюда ехали, но так и не продвинулся. Какое отношение Крылов с Резниковым имеют к их с Линкоровым конфликту? — главный вопрос этого часа. Цепочка Крылов-Каменнобогов ясна: папочка съебался за тридевять земель и оставил давнего знакомого присматривать за сыночкой — хорошо, допустим, Крылов «переживает». Но Линкоров? Резников? Тут не хватает кусочков пазла.       — Ну что? Говорить будем? Или мне начать предполагать? Тогда вариант первый: тебе нравится Линкоров-       Саша упал бы, если бы не сидел.       — Линкоров мне что?!       Крылов скривился лицом от такого выкрика.       — …и весь этот цирк с конями был проявлением твоей симпатии, — закончил, вполне довольный собой.       У Саши челюсть как отвисла, так на место и не встала. Что, что ему только что приписали? Симпатию к Линкорову? У Крылова Альцгеймер. Помянем старика.       — Иннокентий Иванович, это уже всякие границы переходит! Я… Я не из «этих»! Правильнее было сказать не из «ваших», но инстинкт самосохранения ещё не совсем заглох.       — А ты сам возьми да посуди, как это выглядит. Ты, конечно, не сокровище, и всё-таки ты не агрессивный подонок, который бросается на всех и каждого. Такое раньше было? Такого раньше не было. Но пришёл Линкоров, и твоё поведение резко изменилось. Причина в Линкорове, и я делаю вывод-       — Вывод неверный, — Саша перебил. Нечего ждать окончания, чтобы понять, что больного человека занесло не туда. — Геннадий Григорьевич вызывает у меня много эмоций, но положительных среди них нет. Тем более среди них нет любви, влюблённости и прочего рода симпатий, — во всяком случае, их не было до сегодняшнего дня. Всё тело зудит от страха повернуть шею и увидеть, что происходит за окном. Сердце сковали тиски. Страшно даже думать об этом. — Если угодно: он меня бесит. Его предмет мне не нужен, он драл с нас по три шкуры, заваливал домашкой, куча этих терминов идиотских, в которых смысла меньше чем стабильности в радиоизотопе. Я сам разберусь с тем, что мне нужно, его польза была не пропорциональна его назойливости.       — И ты хочешь сказать, у тебя никогда не было таких преподов? Ты сейчас шутишь или пытаешься выдать желаемое за действительное?       Саша прикусил губу. Крылов крыл быстрее, чем Саша придумывал оправдания.       Не поворачивать голову.       — Именно. Линкоров такой не первый и не последний. Не хочешь же ты мне сказать, что со всеми предыдущими преподами ты так же себя вёл, нет конечно. Тебе было на них плевать. Ты просто проходил их курс и шёл дальше — как делают все. Что пошло не так с философией? Дело, очевидно, не в предмете и не в требованиях, а в личности преподавателя. Обычно ты игнорируешь бесящих людей, а не заводишься в ответ. Вывести тебя с пол-оборота — это, конечно, достижение, Линкоров постарался. Но всё остальное? На регулярной основе на протяжении нескольких месяцев ты прям-таки из кожи вон лез, чтобы выделиться на паре.       — Если бы я хотел «выделиться», я бы сделал это иначе.       — Ага, если бы думал мозгом, а не прочими не приспособленными к умственной деятельности отростками.       «В этом есть смысл», — мелькнуло в голове.       «Какой нахер смысл?! Ты же понял, что тебе только что озвучили?!» — отозвалось следом.       Бред. Полнейший бред. У Крылова старческий маразм, деменция или что там после тридцати выявляется. Саша тоже хорош. Ведётся, маленький простофиля, а Крылов и рад. Пора с этим завязывать. Простофилей пусть будет Филя. Просто Филя. Саше пора перестать путать «себя сейчас» и «себя двенадцать часов назад».       — Думайте, что хотите. Никакого отношения к реальности это не имеет.       — Тогда дай мне альтернативу, иначе я продолжу развивать мысль.       — Нет альтернативы. Просто так получилось — вот и всё.       — Давай подумаем, в какой момент ты втрескался…       — Иннокентий Иванович. Не смешно.       — Что такого он сделал, чтобы растопить твоё сердце?       — Моё сердце образовано сердечной, эндотелиальной и соединительной тканями, его нельзя «растопить», его можно только растворить или сжечь.       — Хм… — Крылов явно забил слушать его комментарии. — Линкоров жаловался на тебя с первого семинара, значит, это произошло ещё раньше. Где-то пересекались? Когда вы виделись?       — Это неважно.       — То есть виделись!       — Да, виделись. И это! Блин, да несущественно это!       Не повышать голос, не повышать голос, не повышать голос, — твердил голос разума, между тем как физический голос продолжал нарушать здравые рекомендации. Так разнервничаться и не контролировать себя. Да что с ним сегодня такое… Сначала Линкоров, теперь Крылов. Самоконтроль вышел из чата.       — «Неважно»? «Несущественно», говоришь? — интонациями Крылова только гвозди забивать. В крышку гроба и не иначе. — Что ж ты тогда так распереживался, раз это «неважно» и «несущественно»? Завязывай. Мы разбираемся в ситуации.       — Нет, не «мы разбираемся», а «Вы лезете не в своё дело». Я не заинтересован в разборах.       — Ты тут должен быть самым заинтересованным лицом. Пользуйся мудростью старших, пока я добрый и помогаю тебе разобраться в твоих чувствах.       — Ага, прям-таки великая мудрость эта ваша психосоциальная сфера.       — Хочешь-не хочешь, а с людьми общаться придётся. Не проведёшь работу над ошибками — повторишь их снова. Охота тебе снова влипать всё в то же дерьмо?       А вот это дельный вопрос. Саня понимал, что произошло что-то не то, что именно произошло — не понимал, но повторения точно не хотелось.       Но эта версия с «симпатией»… В голове не укладывается. Он не великий знаток в межличностном взаимодействии, но любовь от ненависти он отличить в состоянии. Наверное. Скорее всего. Он вообще не сторонник саморефлексии, знаете, он предпочитает думать о чём-то более полезном, чем чувствительные тараканы в собственной черепной коробке.       — Вижу, у тебя появились сомнения. Это хорошо. Предлагаю вернуться к вопросу: когда вы пересеклись с Линкоровым?       Это не сомнения, это попытка осознать всю ненормальность теорий, которые, оказываются, могут прийти в голову его научному руководителю. Не молите чушь, Иннокентий Иванович, физика — вот ваше поле деятельности. Компетенциями в сфере чтения мыслей и предсказания будущего Вы не обладаете.       — Пересекались, но это тупая история.       — Ну так рассказывай.       Короче, анекдот…       — Ему решила признаться моя знакомая с четвёртого курса биофака.       Крылов показал всю заинтересованность, на которую был способен мужчина за тридцать после такого начала.       — Это было в декабре, Линкоров был у неё ассистентом и, в общем, она на него запала, захотела объясниться. Она знала его расписание, но только на понедельник и пятницу, решила признаться в пятницу, а это шестая пара, ночь, ну она и попросила меня с ней сходить. Не то что моральная поддержка, просто чтобы не одной по ночи куда-то идти, плюс мне не надо было объяснять, зачем она идёт на психфак.       Крылову не хватало в руках колы и попкорна.       — Ну мы и пришли. По классике: Ночь, Улица, Фонарь, Аптека. Я остался ждать под аркой на въезде во двор, она пошла к корпусу объясняться. Она объяснялась, Линкоров стоял с серьёзным ебалом, я курил и смотрел на это всё происходящее. Пока я смотрел на них, он посмотрел в мою сторону.       Иннокентий Иванович, Вам кто-нибудь говорил, что сидеть с таким надменным ебалом, когда Вам рассказывают личные истории — это неприлично?       — Он долго отказывал ей, плёл что-то про «узнать человека получше» и «не встречаюсь с малознакомыми людьми, прости-извини и всё в таком духе».       — А потом?       А потом была та часть анекдота, когда надо смеяться…       — Он оставил её стоять там, подошёл ко мне и сказал мне отложить «признание» на попозже, мол, второй раз за вечер кому-то отказывать — это трудно эмоционально.       Крылов сделал вид, что смеётся.       — В общем, он решил, что я жду своей очереди и предложил по возможности решить этот вопрос по переписке. «Найдёшь меня в соцсетях, признаешься и я отошью тебя без личного присутствия» — что-то в таком духе.       Крылов похлопал в ладоши.       — Он предложил тебе признаться, а ты и втрескался.       — Я не встрескался. Это был просто неприятный эпизод.       — Втрескаться в препода, ай-яй-яй.       — Я понял, что это «тот самый», только когда он на семинар явился! Я вообще не знал, что он пары ведёт!       — А, ну тогда тем более. Ты даже не знал, что он твой будущий препод. То есть просто какой-то там парень, который пользуется популярностью у девушек, и который первым обратил на тебя внимание. Все предпосылки для дебильного розыгрыша гормональной системы.       Вот уж и правда розыгрыш, и правда дебильный.       Так, нет, мы тут не соглашаться с тупыми теориями собрались.       — Даже если так и что-то там имело место быть. Меня мужчины в «этом» плане не интересуют.       — Откуда тебе знать? Больно большой опыт? У тебя вообще отношения были, сопляк?       Вопрос ребром, прям по больному.       — Нет, но я знаю.       — Раз нет, значит, не зарекайся.       И вот как с этим разговаривать! Как вести цивилизованный разговор, когда тебя не слушают и обвешивают какими-то непонятными ярлыками! Саня? Педик? Да лучше в окно!       — Продолжаем разбор полётов, переходим к самой тяжёлой и нервотрёпной части: что ты чувствовал?       С этим проблем нет, Саша сейчас вам всё расскажет:       — Раздражение, злость, негодование, неприязнь, недоумение, ненависть, отвращение-       — Так. Словарь синонимов имени Евгеньевой, успокойся. Успокоился? Молодец. А теперь сформулируй, что ты там чувствуешь, в развёрнутом виде.       — Это как…       — Жопой об косяк, Саш, ну что за вопросы? Ртом берёшь и формулируешь.       Иннокентий Иванович, ну что за формулировка задания? Даёшь пятикласснику чертёж винтика в трёх проекциях и ждёшь, что он сделает тебе самолёт в масштабе 1:1.       — Впечатление после первой встречи?       — Отрицательное. Он поставил меня в неудобное положение.       — Эмоции при первой встрече на семинаре?       — Не помню. Злость? Этот клоун всё неправильно понял в тот раз. Наверняка он меня запомнил, а это напряжно учиться у препода, который думает, что ты к нему что-то питаешь. Меня бесила вся эта ситуация.       — И ты решил действовать агрессивно, чтобы он, не дай бог, не подумал, что он тебе «всё ещё» нравится?       — Не помню! Наверное… Наверное, так. Не помню.       Помнит. Отлично помнит, как тупо чувствовал себя в тот вечер. Чувствовал себя дураком из дураков. И улыбающийся Линкоров. О, это лицо Каменнобогов на всю жизнь запомнил. Усмешка на губах — насмешка над «очередным влюбившимся простаком».       «Вот мой номер, можешь по телефону. Или позвони — договоримся о встрече.»       «…чтобы я тебе отказал».       Тот вечер хорошо отпечатался у Сани в мозгу. Он, не понимающий ситуации, и Линкоров, понявший ситуацию не так, как надо. Растерянность с одной стороны и заносчивое высокомерие с другой. Сашу приняли за гея. А Линкоров благородно позволил ему признаться.       — Резюмируем: задолго до начала вашего академического знакомства произошло недопонимание, в результате которого у тебя сформировалось о Линкорове резко отрицательное впечатление. Когда вы встретились спустя какое-то время, тебя напугало, что произошедшее ранее могло как-то исказить твой образ в глазах преподавателя, и ты решил, что лучше уж быть задирой-провокатором, чем педиком, который западает на преподов. Хорошо. Логика событий извращена, но она здесь есть.       Замечательно. Допрос окончен?       — А теперь позволь сообщить, что всё это было зря. Линкоров тебя не запомнил.       Блять, обязательно проговаривать это вслух?! Саня понял! Он уже всё понял, не надо давить на больное!       — Я знаю.       — Знаешь? — этого Крылов не ожидал. С трудом выстроенный карточный домик снова рушился.       — Узнал сегодня.       А нет, стоит, всё нормально.       — Он… много чего наговорил и, в общем, я понял, что был не прав. Это было зря.       — Что ж такого он тебе наговорил?       — Это был личный разговор, Вас не касается.       Неожиданно Каменнобогов обнаружил у себя и личные разговоры, и личную жизнь. Разве они у него когда-то были? Судя по взгляду, у Крылова на языке вертелся тот же вопрос, но острота оборвалась. Её оборвал удар головы о капот. Сашу передёрнуло, как от электрического разряда. Взгляд смотрел прямо перед собой, не моргая. На две фигуры перед машиной. На руку Резникова, вжимающую голову Линкорова в капот. На Линкорова. Лицом в капот. Кровь стекает вниз, блестит в холодных лучах майского рассвета, капает во влажную землю, на свежие колосья ржи и молодой вьюнок. Саша не видит всех этих деталей, но видит — замечает за секунду, когда Резников хватает за волосы и поднимает голову, чтобы впечатать снова — как разбит нос и как крупная струя крови течёт изо рта. Удар ногой в живот… Ему могло разорвать органы, могло повредить сосуды, могло вызывать внутреннее кровотечение, которое может кончиться несовместимой в жизнью кровопотерей.       «Не остаться в этой траве…»       — За что? — вопрос слетает с губ и повисает в душном воздухе салона, пропитанном противным освежителем.       Крылов смотрит на происходящие из-под полуприкрытых век, происходящее его уже не удивляет.       — Он наломал много дров и ты — самый мелкий поленок в их числе.       Резников дёргает Линкорова за волосы. Рывком открывает лицо от капота и с силой впечатывается снова. Казенную машину не жалко, Линкорова — и подавно.       Сердце пропускает удар. Один, второй, несколько. Саша снова не дышит. Обеими руками хватается за спинку переднего сидения, подаётся вперёд, словно может что-то сделать, но единственное, что он может — это смотреть. Смотреть, как Резников заломил его руки назад, да под таким углом, что вот-вот должен был вывернуть кости. Смотреть, как кровь блестит на капоте под лучами рассвета.       — Он ему руки переломает!       — И поделом ему.       Саша опешил. «Поделом ему»? Это какая-то шутка такая?       — Вы с ума сошли…       — В том, что он оказался в таком положении, виноват только он сам. Не вини себя.       Чего.? «Не винить себя»? Саня с чего-то должен себя винить, когда твой мужик зарабатывает себе уголовку в реальном времени прямо у тебя перед глазами? Вы там в своей этой докторантуре совсем ебанулись?! Да будь Линкоров хоть сто раз хуёвым человеком и миллион раз хуёвым преподом, он — никто — не заслужил, чтобы его пиздили лицом об капот!       — Скажи ему остановиться, — единственный, кто может повлиять на ситуацию — это Крылов.       — И не подумаю, — и конечно же он не собирается вмешиваться.       Из этой ситуации должен быть выход. Из любой ситуации есть выход — так подсказывал ему мозг. Но сердце лихорадочно билось, раздираемое страхом и ужасом. Сердце бьётся в бешеном припадке и резко замирает — умирает — когда снаружи раздаётся крик. Такой громкий и отчётливый, словно Саша стоял рядом, словно нет между ними ни стекла, не металла, и вот рядом здесь ломают руки человеку. Прямо напротив него.       Левая рука потянулась к дверной ручке. Щелчок. Закрыто. Ах да, ничего же не изменилось. Саша всё ещё беспомощный мальчишка, запертый в машине, запертый в аудитории, запертый в своей башке со своей отрицательной полезностью действия.       — Откройте дверь! — Саша не замечает, как повышает голос. Не крик и не шепот, а какой-то перепуганный скрип.       — Успокойся, всё скоро закончится.       Закончится?       Что должно закончиться?       Сердце то ли встало, то ли забилось вновь, то ли его вынули из груди, а Саша не заметил. Кровь застыла в жилах. Кровь Линкорова размазана по капоту. Крик пронзительный и острый. Снова. Саша готов поклясться, что слышал хруст костей. Сашу тошнит. Правое плечо вывернуто назад, торчит кверху ломано и неестественно. Саша зажимает руками рот, но продолжает смотреть. Не может оторвать глаз. Резников снова дёргает за левую руку, снова крик. Саша закрывает глаза. Крик начинается и не заканчивается. Саша затыкает уши и упирается лбом в спинку сидения. Не видеть, не слышать. Но картинка всё равно стоит перед глазами, а крик всё равно слышен через зажатые уши.       Резко всё прекращается. Крик обрывается. Резко. Хлопает багажник, никаких звуков. Сашу тошнит на коврик под ногами, Крылов матерится, у Саши на глазах слёзы.       Резников как ни в чём ни бывало садится за руль и заводит машину. Саша не может произнести ни слова, вслушивается в тишину, стараясь уловить признаки жизни, но слышит только ругань Крылова и усталые вздохи Резникова.       — Ну что, домой? — Крылов возвращает кресло в прежнее положение.       — Ага, — Резников звякает ключами, заводит машину. — Сейчас только «этого» выкинем где-нибудь.       — Давай, давай. Я пока поработаю немного.       Достал ноут и, словно ничего не было, открыл графики.       — В каком смысле «выкинете»? — голос приглушён, но всё ещё чёток. Бог весть знает, откуда в Саше нашлись силы сокращать голосовые связки. Бога нет. А Саша не знает.       — Выкинем где-нибудь на обочине и поедем дальше.       — Вы нормальные? — Смешной вопрос. Говорить о «нормальности» тут не приходится. — Или вы ебанулись в край? Дядь Стёп, Вы же адекватный человек, когда дело не касается работы. Что происходит?       Спрашивать такое у человека, который только что превратил другого человека в калеку, поступок не самый дальновидный, но Сашу в кои-то веки не волновало «что будет дальше». Его волновал лежащий в багажнике переломанный и истекающий кровью Линкоров, который пусть и мудак, но не сделал ничего, чтобы с ним так обращались. Даже если Саша чего-то не знает, человек есть человек.       Резников опустил форточку и, перегнувшись через коробку передач, достал из бардачка новую пачку «Camel». Закурил и тронулся с места, не торопясь отвечать на расспросы сопляка.       — Почему мы влезли в вашу с Линкоровым песочницу, знаешь?       — Без понятия, и вы все мне чет не особо отвечаете.       Кивнул. Что киваешь? Раз знаешь, объяснил бы уже!       Но Резников только делает длинную затяжку и смотрит в окно. Его это всё вообще заебало, так ещё и с детьми возиться — ну что за жизнь…       — Я играл с ним в покер, много проиграл, и он использовал тебя как рычаг давления, — пауза, затяжка, взгляд в зеркало заднего вида. Взгляд пробирает до самых костей. — Да, изначально это был наш с ним личный вопрос, но потом он втянул в это Кешу, приплёл тебя. Он хотел грязную игру — он её получил.       Секунда на обработку полученных данных. Неожиданно, но ничего в корне не меняет.       — Какая разница, что он сделал? Это не повод ломать ему руки и выбрасывать его хер пойми где в таком состоянии!       — Как нехватка денег — не повод опускаться в шантаж. Если ты не знал, за это дают до пятнадцати лет, а за ТВЗ — до двенадцати и то не всегда.       — Меня не волнует, что там в бумажках написано. Чисто человечески: слова и физический вред несоизмеримы!       Тут уже вмешался Крылов. Разговор получался больно забавный.       — Несоизмеримы, говоришь? То есть когда он довёл тебя до панического приступа, ты думал так же? Вот стоял и думал: «ну, это просто слова, я вовсе не хочу надрать ему морду, просто слова, они ничего не значат».       — Я так не думал, но это другое…       — Если бы слова ничего не значили, не было бы ни культурной дифференциации, ни религий, ни стран, жили бы мы в мире и гармонии и не спотыкались о свои языки. Но, как ты можешь заметить, вокруг не райский сад, и слова в нашем мире бывают важнее поступков. Линкоров тебя не бил и руки тебе не ломал, но, хочешь сказать, тебе было от этого легче?       — Но в этой ситуации и я тоже виноват!       — Ну здрасьте приехали! — Крылов вздохнул и отпил холодного заправского кофе из стаканчика. — Он препод, Саш, у него за годами больше лет жизни и опыта, и ответственности на нём тоже больше. Как уже было сказано, дело тут не в тебе.       — Ну и?!       — Превышение полномочий, насилие, шантаж — этого мало?       — Мало, чтобы ломать ему руки!       — Ничего я не ломал, — вклинился Резников, — только вывихнул.       — Ну да, это, конечно же, всё меняет!       Между тем они выехали на дорогу. Указатель: «Новочеркасск 100 км».       — Ты чего хочешь от нас, шкет? — у Резникова кончалось терпение, при условии, что его изначально было не шибко много. Будь его воля, он выкинул бы из машины и Линкорова, и Каменнобогова, и Кешин ноут.       — Хотя бы в больницу его отвезите!       — Ага, обязательно. Так и сделаем. Отвезём в больничку, похвалим эту гниду за хорошее поведение и сунем в рот леденец.       — Да без леденцов! Не надо его хвалить! Ему нужна медицинская помощь!       — А мне нужен ящик пива и здоровый двенадцатичасовой сон. Кеш, успокой своего выноска.       Кешу просьбы своего мужика не тронули.       — Просто не обращай внимания, ребёнок под впечатлением.       Вот уж точно! Саша так впечатлился, что до конца жизни хватит!       — Меня заколебала его «впечатлительность».       — Себя в девятнадцать вспомни.       — Я в армии служил, а не на книжки надрачивал. Меня с ним не сравнивай.       За окном снова появляются деревушки. Похоже, они въезжают в какой-то населённый пункт. Резников съезжает на обочину, а Саша не ждёт, пока двери снова заблокируют, выскакивает наружу вместе с ним. Что задрот-физик будет делать с КГБшником? Вопрос, конечно, интересный, но мы его опустим.       — Степан Петрович, так нельзя!       — Можно. Ты даже представить себе не можешь, сколько всего на свете «можно», если забить болт на мораль и совесть. Так уж совпало, что у меня изначально — ни того, ни другого. В сторону, шкет, не мешай взрослым решать личные вопросы.       Мем: поезд и школьный автобус.       Жизнь: Резников и физик-пиздюк. Сашу отпихивают в сторону, открывают багажник. В кинотеатре этой сцене влепили бы 18+, потому что видок Линкорова — не для слабонервных.       — О господи… — нечасто Саша поминал господа. — Он ещё жив.?       — Жив. Просто без сознания.       Лицо Линкорова едва было различимо в этой распухшей роже.       — И вы бросите его прям тут? В таком состоянии?       — Ничего с ним не случится. Он не умрёт, кто-нибудь его подберёт, отвезёт в больницу — вот такое вот приключение, будет ему уроком.       — Слушайте, ему уже этого хватит. Всё, доказали, проучили — и хватит. Просто отвезём его в травмпункт. Не надо с ним сидеть, просто отвезти!       Резников слушал, кивал и вытаскивал Линкорова из багажника.       — Стой!       Ловить людей налету — это вам не в мячик играть. Это почти наверняка упасть, почти наверняка упасть неудачно.       — Мелкий, — Резников держался из последних сил, — хватит страдать хернёй. Возвращайся в машину и поехали.       — Только с ним.       — Ну тогда оставайся.       Резников достал пачку и закурил. Посмотрел на это всё дело, плюнул и пошёл обратно в машину. Ну его в жопу.       Потом показался Крылов. Он сделал вид, что покалеченного человека нет в кадре:       — Едешь или нет?       — Линкорова заберём?       — Нет.       — Тогда не еду.       Крылов вернулся, достал с заднего сидения Сашин рюкзак, кинул на траву у обочины и, помахав ручкой, тоже вернулся в машину. Расклад 10/10. Саша таро так хуёво не раскладывает, как ему жизнь только что разложила. И единственный человек, который мог что-то сделать с этим раскладом, сейчас в отключке.       Тонированный «Форд» скрылся за светофором, а Саша так и остался задницей на песке. Линкоров дышит. Вчера утром Саша ни за что не подумал бы, что будет этому рад. Линкоров дышит, но ото рта по шее и под толстовку протянулся кровавый ручеёк. Снег тает, и Гена тает. Расплывается на глазах, на худи расплываются пятна крови.