СОБОР. КНИГА IV. ☨ ПЕРВОРОДНЫЙ ФАНАТИЗМ ☨

Он симпатичный. Я стала говорить себе это чаще. Высокий, подтянутый мужчина — мечта. Моя? Пока не знаю. — Пончики! — Курт поднял над головой целлофановый пакетик. — Только что из масла! С сахарной пудрой! Не такие, как в Мэне! Без дурацкой обсыпки и из натурального теста. Давай быстрее есть, пока пудра не превратилась в глазурь. Началось лето. Лучшее лето с Куртом? Он приезжал дважды в неделю: в четверг — во время рынка, в субботу — в четыре часа. Мне мало двух дней в неделю. На уроках я часто скучала по Курту. Мы сидели под старым дубом и ели пончики. Пальцы жирные, губы — в сахарной пудре. — Тебя можно поздравить с тем, что ты перешла в следующий класс? — Все дети перешли. В общине нет второгодников. — Получается, ты теперь учишься в третьем классе? — Да, но в нашей школе немного другое распределение, потому что в одном классе дети разных возрастов. — Распределение, — Курт улыбнулся и вытер рукой масляные губы. — Я в свои восемь лет даже слова такого не знал. В Капелле Ману хорошая школа, раз её ученики такие маленькие и умные. — Маленькие, — я посмеялась и взяла из пакета второй пончик. — Ты уже вырос, а я продолжу расти. Какой у тебя рост? — Метр восемьдесят четыре. — У меня метр семьдесят шесть. Курт облизал палец и повернул голову направо: — Я догадывался, что ты высокая для своего возраста. — Это не предел. Прости, Курт, но я буду выше тебя. — До метра девяноста вырастешь? — Бери выше! — Не придумывай! — он подал мне третий пончик и отложил в сторону скомканный пакетик, из куртки достал пачку салфеток и принялся вытирать руки. — Я не видел ни одну женщину выше метра восьмидесяти. — Это правда, Курт. Я буду расти до совершеннолетия. Стану самой высокой жительницей Капеллы Ману. — Почему ты говоришь это с такой печалью? — Потому что не хочу быть такой. У меня длинные пальцы, туловище и конечности. Гусиная шея, над которой часто смеётся Эшли Дефур. Размер обуви: сороковой, а так хотелось тридцать пятый. Я другая. Никогда не стану такой, как все. — Болезнь проявилась практически сразу же после моего рождения. Мама с папой испугались и обратились к повитухе. Она сказала, что я отмечена редкой болезнью. В то время хорошего доктора в Капелле не было, поэтому папа вместе с Лоуренсом отвезли меня в Оверест. Это генетическое заболевание, но Тита Салливана оно затронула слегка, чего не скажешь обо мне. Я, как могла, пытала Лоуренса, и он рассказал, что дело в моих костях. Альфи мне объяснил. Это синдром: неизлечимый и очень редкий. Это кости, мышцы, кровь и органы. Это… неизлечимо… Альфи не рассказал мне детали заболевания, но по его глазам я поняла, что дела мои плохи. Когда вырасту, обязательно вытащу из него правду. — По-моему, ты удивительная, — Курт согнул ноги и поставил локти на колени. Чёрные ботинки на толстой подошве — а у меня босые стопы. Тёмно-синяя ткань брюк плотная и качественная — а у меня дырявая юбка платья. Белая рубашка с погонами без галстука: тонкая, но тело Курта я не могла разглядеть — а у меня платье по горло с длинными рукавами. — Тем, что я странная? — А чем ты странная? — Тощая… — Чёрный цвет всегда стройнит. Я тощая и без одежды. — У меня некомпактное тело. — Удлинённое — не значит плохое. Я, например, не люблю короткие ручки и толстые пальцы, — Курт смотрел на салфетку в моих руках. — В детстве я был маленьким и слабым, а к тринадцати годам стал расти. Детство — это такой период, который кардинально отличается от последующей жизни. Если ты в восемь лет такая красивая, боюсь представить, какой будешь в восемнадцать. Он каждый раз называл меня красивой, а я каждый раз улыбалась под чёлкой. Почему он такого мнения обо мне? — Почему ты ненавидишь Спрингвейл? — спросила я Курта. — Обещал рассказать, но не рассказываешь. — Это… грустная история, — он опечалился. — У меня нет мамы и папы. Спрингвейл забрал их. — Они умерли? — Когда я был маленьким. — Ты помнишь их? — Конечно. Всё бы отдал, чтобы вновь их увидеть. — А я не очень люблю своих. — Почему? — Они старые, поэтому я родилась такой. Салливаны — самые старые родители. — Ну и что. Разве возраст определяет, хорошие мама с папой или нет? — Хорошие мама с папой не заводят ребёнка в столь позднем возрасте. — А я рад, что ты есть. Рад, что существует такая невероятная девочка. Его слова не спасут мою душу. Она разрушалась долгие годы. Всякое оскорбление царапало кожу, оставляя новый след на душе. — Аврора, — Курт немного подвинулся и посмотрел в глаза, спрятанные под чёлкой. В течение нескольких месяцев расстояние между нами сокращалось. — Почему ты себя стесняешься? — Потому что я страшная. — Кто это сказал? — Все. — Так говорит Риган? — Нет. — Брутус? — Нет. — Твои родители? — Нет. — Тогда кто? — Я. Я считаю себя уродливой. Даже в зеркало не смотрюсь. Вижу, как на меня взирают другие люди. Стыд отвернул моё лицо от Курта. Пальцы с длинными ногтями мяли салфетку. Болезненная! Болезненная не имеет право сидеть возле горожанина. Его указательный палец почти неощутимо водил по предплечью, но через плотное платье я почувствовала лёгкие касания. Курт осторожно забрал у меня салфетку. У него красивые руки. Он показывал их — протянул ладонями вверх. Линия жизни — бесконечная. Линия сердца доходила до указательного пальца. Линия судьбы — почти невидимая. Линия ума шла вдоль сердца. Мариус Шиме способна прочитать любую руку. Именно этому она учила меня, когда Фронто и Нера частенько катались на велосипеде. У Курта длинные пальцы с одинаковыми фалангами и подстриженными ногтями. Часы и браслетик оставили мокрые полоски на запястье. Внутри — видимые сухожилия, снаружи — толстые вены. На тыльной стороне ладони тонкие косточки. Мне нравились руки Курта — они красивые. — Откуда у тебя этот браслетик? — я провела пальцем по сухожилиям, не по ниткам. — Его сделала девочка. Я спас её, а она меня таким образом вознаградила. Никогда не снимаю фенечку. Это напоминание, которое мне не хочется стирать. Окружающие замечают наручники на ремне и кобуру, но под часами никто не видит оранжевый браслетик. Пистолет в кобуре поначалу пугал меня, но Курт заверил, что он не заряжен, показав отсутствие магазина. Курт разбирал оружие, оставлял части в машине, чтобы не пугать меня, а вот наручники никогда не снимал с ремня. Все замечали большой размер стопы и вытянутое туловище под платьем, но никто не способен разглядеть моё лицо. Курт меня не трогал, он позволял мне трогать его. Я накрыла его ладони своими и обвела длинными ногтями каждый палец. Подобного не было в моей жизни. Взрослые избегали и не горели желанием хоть как-то дотронуться до болезненной девочки. Мама и папа касались меня, но в их касаниях не было той любви, которая мне так необходима. — Откройся, — Курт чуть приблизился: от него пахло пончиками и сахаром. — Я хочу увидеть тебя, Аврора. Вместо того, чтобы самой убрать чёлку с лица, я позволила сделать это Курту — я желала, чтобы он коснулся меня. Курт двумя пальцами убрал волосы за уши. Сейчас всё зависело от его взгляда, и жёлтые глаза не изменились, увидев моё лицо. Курт улыбался мягкой улыбкой. — У тебя замечательные карие глаза, которые ты скрывала от меня. Широкие, изогнутые брови в цвет твоих тёмных волос, — Курт засунул за ухо выбившуюся прядь и убрал руки, но не отдалился. — Полные губы, — он переместил взгляд вниз, — для девушки — это награда, а для мужчин — счастье. Впалые щёки и острые скулы… — А угри?! Ты не можешь их не замечать! — Вот эти? — указательный палец застыл в воздухе и не коснулся щеки. — Открытые поры, влажность и пот. Аврора, у всех прыщи. — Ни у кого нет таких страшных прыщей в Капелле! — Аврора, у тебя нежная кожа, — Курт склонил голову к плечу и посмотрел на шею, — белая и тонкая, гладкая. Любой порез способен ранить, но ни один прыщ не изуродует. Ты красивая, Аврора, — сказал он мне в губы. — Хочу всегда видеть твоё лицо. — Ты не хочешь меня обидеть, поэтому и говоришь хорошие слова. Я мотнула головой, и волосы спали на лицо. Курт схватил меня за шею и наклонил назад. Его левая рука за моей спиной — она удерживала нас. Курт так близко: я смотрела на рот, а он — в карие глаза. У него тонкие губы и гладкая кожа после бритья. Почему Курт ничего не делал? — Почему ты носишь чёрное платье? — Потому что оно полностью скрывает моё тело. — Почему ты босиком? — Потому что не хочу носить мужскую обувь в жаркую погоду. Курт приблизился к губам и принюхался: — От тебя пахнет сахарной пудрой. Страшные девочки не пахнут сладко, они воняют гнойными прыщами. Если я говорю, что ты красивая, значит это правда. Если я не побоялся дотронуться до тебя… значит… — он отвёл взгляд в сторону и убрал руку с шеи, — значит… я давно хотел до тебя дотронуться, — Курт отдалился и сел спиной к стволу старого дуба. Всё произошло быстро, неожиданно и странно. Я понимала, чего хотят взрослые люди. Калеб и Цилла часто занимались сексом, а Флоранс и Филлис часто о нём говорили, подразумевая Брутуса. Фронто норовил поцеловать в щёчку Неру, а Кейти и Джером постоянно ходили друг с другом за ручку. Почему Энтони не смотрел на меня, как Курт? Курт опустил взгляд и захрустел пальцами, желваки нервозно двигались на лице. Я переместилась и села на колени перед ним. Курт не посмотрел на меня. Он симпатичный. Я убедилась в очередной раз, глядя на зализанного брюнета. Мокрые капли на воротничке рубашки от мази с волос. Почему Брутус с Калебом вечно называли Курта долбанутым? Ведь он же нормальный. Я убрала волосы с лица и сделала хвостик. Курт поднял взгляд и улыбнулся, а когда я положила руки на его колени, то он дотронулся до них кончиками пальцев. — Почему у тебя жёлтые глаза? — Я болею. — Чем? Курт развёл колени и выпрямил ноги, взял мои руки в свои: — Неизлечимой болезнью, — он не врал, потому что его лицо окутала грусть. — Чем я могу тебе помочь? — Верь мне. Просто верь мне. Я крепче сжала ладони Курта и почувствовала тепло: — Будь честен со мной. — У меня, — он облизал верхнюю губу, — нет печени. В возрасте восьми лет мне её вырезали. Я умирал, и таким образом доктора спасли меня. Глаза пожелтели примерно через год после случившегося. — А какие были до этого? — Серые, как у мамы. Я придвинулась к нему, Курт шире развёл ноги — ещё ближе, и между нами только руки: — У тебя самые красивые глаза. Они прекрасней чёрных с белым ободком. Они смотрели на меня в упор с нежностью.