СОБОР. КНИГА IV. ☨ ПЕРВОРОДНЫЙ ФАНАТИЗМ ☨

Он красивый. Я стала чаще себе это говорить. Музыкальный вкус у него своеобразный, или я уже привыкла к U2 в общине. Можно ли судить человека по музыке, которую он предпочитает? Не будет же Курт слушать пение Тотти, когда она напьётся? — Пресвятая Троица, помилуй нас, — сказал Энтони на алтаре. Мама — слева, папа — справа. Оба сложили руки в молитве. — Ава, — папа стукнул плечом, — не спи. Это только Каренси могут спать на утренней молитве. Филлис после попойки — сидела на скамейке в церкви, между ладоней представляла бутыль самогона и причмокивала мундштуком трубки. — Господи, очисти грехи наши, — голос человека в чёрном костюме прошёлся по головам общинников. Почему я подсматривала за тобой? Что такого нашла в тебе? Слуга Бога — в чёрном. Дьявол — в белом. Твой воротничок не такой, как у Курта. Ты никогда не расстёгивал верхние пуговицы, а Курт недолюбливал галстуки. Он красивый. Мне нравились длинные ноги и тонкая талия, если такое можно сказать о мужчине. Чёрные волосы — жирные. Как-то я случайно коснулась их, буквально кончики, и тут же незаметно вытерла пальцы о подол платья. — Владыка, прости беззакония наши. Светлые волосы зачёсаны на бок. Голова Энтони не блестела от геля. Он худенький, лишён мышц. Загар не ложился на лицо и предплечья. Толстые вены не покрывали оголённые руки. Энтони — белокожий, но меня привлекал слегка подпаленный. — Святой, посети и исцели немощи наши, имени Твоего ради. Господи, помилуй! — Господи, помилуй! — повторила церковь. — Господи, помилуй! — сказали мама и папа. — Господи, помилуй, — задвигались губы без голоса. Энтони поселил в мою душу веру три года назад. В шесть лет я увидела молодого парня, прибывшего из большого города. Детский интерес: новый человек. Красивый? Таким я его считала. От Энтони по-другому пахло. Энтони ходил с ровной спиной. Когда я впервые увидела его глаза, не могла оторвать от них взгляда. Тощая девочка смотрела на преподобного из-под чёлки и неуверенно пожимала ему руку. — Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне и присно и во веки веков. Я подсматривала за тобой, прячась на втором этаже церкви, и молилась. Коротко подстриженные русые волосы никогда не будут зализаны назад. Чёрные глаза не лишатся белых ободков. С каждым приездом Курта я всё больше отдалялась от Энтони. Курт не забирал у меня веру. Мама говорила, что Господа нужно любить. Я любила тебя, Энтони, хоть и до конца не понимала это чувство. «Господь любит нас», — часто повторял он. Может, Бог не любит меня? — Аминь, — Энтони завершил утреннюю молитву. — Аминь! — новый день для Капеллы Ману начался. Почему человек, живущий за три километра от общины, встречал меня объятиями, а ты, обитающий в домике возле церкви, не смотрел на пятую скамью во время молитвы? Аминь. Минди Маннерс на уроке истории рассказывала о Корее. Кажется, только Нере нравилась эта тема, остальные скучали. Чего не скажешь о рядом сидящей со мной Эшли Дефур — она беспрерывно стучала ногой под партой, её движения раздражали. Что-то зашевелилось в волосах. Сзади Леона и Георг. «Всё в порядке? Ты грустная», — почерк Леоны. Эшли продолжала стучать под партой. Нера с удовольствием слушала Минди, а вот её сосед Фронто откинул голову и закрыл лицо учебником — сопел. Джером и Кейти рисовали в тетрадке. Адам складывал оригами — нам задали по труду; но, скорее всего, это не лебедь, а цветочек, который Адам вручит Амелии. А она прям радовалась, закатывала глаза с новым сложением бумаги. И как они вместе сидели? Георг ковырялся в носу и предпочёл парту, а не стул. Удивительно, Минди разрешала ему, а Гектор на уроке биологии каждый раз ругался на Георга. Клиффа Дефура сегодня нет — говорили, живот заболел. «Это ты грустная, потому что Клиффа нет», — я написала ответ и передала записку назад. «Мне не скрыть это, да?» — Леона нарисовала в конце предложения слезу. Маленькому Клиффорду — шесть лет. Он ничем не отличался от других Дефуров, за исключением длинных волос, которые так покорили Леону. «От меня уж точно не скрылась твоя печаль». «Кого нет рядом с тобой?» Я не смогла написать ответ Леоне, потому что учебник упал с лица Фронто, и шум развеселил класс. — Тауншенд! — заорала Минди. — Вон из кабинета! — А что я? Что я-то?! — У тебя слюни текут изо рта! И класс ещё громче засмеялся, а Нера качала головой, показывая, что не знакома с соседом по парте. — Чё, пчеловод, отлично спалось? — нахально спросил Адам. — Тауншенд, я жду, — Минди сложила руки на груди. Фронто вышел из кабинета, вытирая слюни со рта. Нера подняла с пола его учебник. Дети. И что я делала среди них? Дети, а я кто? Мы ведь примерно одного возраста. Только вот мои коленки упирались в парту, а локти стучали по спинке стула. Все расслабленные на своих местах, а у меня такое ощущение, что я сидела на полу. Курт. Леона, со мной рядом нет Курта. Он должен приехать через пару часов, и мы встретимся у старого дуба. Ты скучаешь по Клиффу, который живёт через три дома от твоего, а я — по Курту, преодолевающему три километра, чтобы увидеть, как я улыбаюсь при виде его. — Эй, Болезненная! — окликнула меня Амелия, выходя из школы. — Как твои прыщики? — она плюнула в лицо, но от её слюней спасли волосы. — Видимо, плохо, раз она не видит землю под ногами из-за гнойников, — Адам наступил мне на стопу: я в ботинках, но толстый материал не спас от боли. Тут же подключилась Эшли — она толкнула меня, и я упала на колени. — Слепая курица, — посмеялась девчонка Дефур. — Вы совсем обалдели?! — Фронто схватил Адама за рукав рубашки и оттащил от ступенек. — Всё хорошо? — спросила нагнувшаяся надо мной Нера. — Я отведу тебя к Альфи. Этот дебил мог сломать пальцы. — Не надо, — я еле-еле поднялась с песка, — ничего не болит. Нера убирала сгусток слюней с моих волос: — У тебя тонкие кости… В это время в драке четыре человека: к Адаму и Фронто подключились Джером и Эшли. Ко мне подбежал Георг с вытянутой рукой, как бы говоря глазами: «Возьми меня за ручку, я отведу тебя к доктору». — Всё нормально! — я отряхнула платье и пошла вон из общины. — Аврора! — кричала Нера в спину. — Аврора, куда ты?! — Я хочу побыть одна! На кукурузное поле, дальше — к старому дубу. Там Курт, он пожалеет меня. — Ва-а-а! — радостный Курт распростёр объятия. — Ну что за красавица идёт! До поля я хромала, затем взяла волю в кулак, но боль победила. — Что такое? Что с ногой? — Курт снял чёрные очки: глаза налиты желчью. — Упала… — Плачешь… — он побежал мне навстречу. — Что случилось?! Я рухнула ему в руки и заплакала навзрыд: — Упала… — ботинок ужасно сжимал стопу, дрожащие пальцы не могли развязать шнурки. Курт положил меня на траву и оглядел: — Платье в пыли. Коленки разбила? Как ты падала? На лицо? — Я подставила руки. Ладони стёрты мелкими камушками. Курт не осмелился дотронуться до них, потому что они щипали от крови. — А это что? — он убрал чёлку. — Что за слизь? — Слюни… — В тебя харкались?! — Курт снял правый ботинок: чёрный носок мокрый. — Ай-ай-ай! — заорала я. — Перелом, — ногти на ногах кровоточили, три правых пальца почернели. — Тебя толкнули… — Курт повернул к себе моё лицо. — Кто это сделал?! — Никто… — Кто в тебя плюнул и толкнул?! — Амелия… она начала… — Я убью её, — Курт поднялся с колен и вытащил из кобуры пистолет без магазина. — Куда ты?! Куда ты собрался? — За патронами! — он пошёл к пролеску. — Вышибу мозги суке! — Нет! Пожалуйста, Курт! Не надо! Тебе нельзя в общину! — Выстрелю издалека! — Я прошу тебя, Курт! Не надо! Лучше… — я положила голову на траву. С каждой проведённой минутой боль в стопе увеличивалась. — Что сделать? — Курт вернулся ко мне. — В машине есть бутылка воды, но аптечка пуста. Тебе срочно нужно к Альфреду. — На ручей… что на другой стороне дороги, неподалёку от «Заезжего двора»… — Держись, — Курт поднял меня, — схватись за шею. Он красивый. Он сильный. Мускулистые руки с лёгкостью держали костлявое тело. Правая — под спиной, левая — под коленями. Капли геля текли мне на предплечье. Я обхватила шею, и Курт крепче прижал меня к груди. Ручей в глубине леса. Сюда никто не ходил. Камни омывались водой, волны журчали. Курт посадил меня на берег, ступил в ручей, не разувшись, и начал смывать кровь с содранных ладоней. Нога не переставала болеть, пальцы не двигались. — Ты когда-нибудь себе что-то ломал? — Было дело, в детстве. — Тебе накладывали гипс? — Сломанные рёбра менее опасны, чем разорванная печень. Вода омывала чёрные ботинки Курта. На белую рубашку брызгала вода. Брюки на лодыжках темнели, намокали. На ладонях оставались глубокие царапины. Курт снял второй ботинок с носком и опустил стопы в воду. — Ты такой сосредоточенный. До сих пор хочешь убить Амелию? Я заметила, как губы Курта нервно двигались, а нижняя челюсть постоянно выдвигалась. Он жмурил глаза и всячески пытался не смотреть на меня. — Я боюсь воду, Аврора. Мои родители утонули. Стараюсь в мозгу заглушить журчание ручья. — А как же ты моешься? — Я боюсь озёр, рек и ручьёв. Мыться мне не страшно в бане. — Извини, не нужно было идти сюда. — Да, я всё ещё горю желанием застрелить Амелию Ренн. Вода смыла кровь с переломанных пальцев, но двигать они не начали. Курт дотронулся до крайних трёх, и меня пронзила адская боль — они сломаны. — Их нужно зафиксировать и снизить нагрузку на эту ногу. Меньше ходи и забудь, что можешь бегать. — А как же мне к тебе бегать? Курт поднял глаза и в этот момент понял, что необходим мне. — У тебя… платье порвано, и колени… — он опустил взгляд на раны. Я приподняла юбку выше колена, Курт покачал головой. — Её нужно проучить. — Жизнь проучит. — После того, как Амелия сломает тебе шею или позвоночник? — Курт поливал мои коленки. — Ей воздастся. — После смерти кулаками не машут. — Ей при жизни воздастся. — Холодная и расчётливая, — Курт вытащил из кармана брюк носовой платок, смочил и перевязал сломанные пальцы, — взрослая Аврора Салливан. — Я — ребёнок, который получает плевки от других детей. Мокрыми руками Курт провёл по волосам, смывая слюни сучки-Амелии. Ага, она — сучка, потому что сукой никогда не станет — не дорастёт. — Ты взрослая, Аврора, — Курт пристально посмотрел мне в глаза. — А ты сейчас не боишься ручья. Я притянула его к себе и обняла за шею. Так мы и просидели в лесу около часа. Курт отнёс меня на руках к старому дубу, и мы провели несколько минут, лёжа и обнимаясь под огромным деревом. Друзья всегда меня поддерживали и заступались, но внимание и забота Курта — бесценны. Он донёс меня до кукурузного поля, и я впервые поцеловала его в щёчку. Белый платок нельзя выкидывать и отдавать владельцу. Я спрячу его и буду всегда носить с собой Курта. Через три недели я бежала здоровыми ногами к пролеску в объятия мужчины. Он поймал меня и закружил в воздухе, высоко поднимая над головой. Община не слышала наш радостный смех, а Курт не знал, что под чёрным платьем на бедре повязан его белый платок.