СОБОР. КНИГА IV. ☨ ПЕРВОРОДНЫЙ ФАНАТИЗМ ☨

Как отказаться от секса? Легко. Как отказаться от любви? Легко. Я смогу лишить себя радости, уже лишила, потому что до вечера меня укутала злоба. Он обманывал. Долгие годы Курт жил двумя жизнями. Её звали Эммануэль, и это именно она выхаживала мужа после драки с Брутусом. А что же твоя дочь? В каком классе учится девочка Джефферсон? Как ты мог?! Я тебе верила! Было ли хоть что-то в твоих словах правдой?! Какая ты — сволочь, раз не думал ни о жене, ни о дочери, трахая меня! Подлый. А что она? Твоя Эммануэль не видела, как ты не ночевал дома? Подушка… засунь себе в жопу свою подушку! А я, как дура, переживала, срослись ли у Курта рёбра! Как дура, смеялась, видя вставные зубы! За что, кстати, отплатила глубоким минетом. Как дура, нервно моргала, глядя на Курта снизу! Нижняя челюсть ушла влево, поэтому рот немного перекошен — губа отведена в сторону. Не ухаживал за новыми зубками? Шерифу не полагаются крутые челюсти?! Такие белые, такие крупные — аж противно от идеальности! Половину февраля я посмеивалась над Куртом — некоторые звуки у него смешно звучали. Что он сделал мне за это? Глубоко вставил и подарил синяки на задницу. Я же ребёнок! Смех позволителен в моём возрасте. Я любила тебя, несмотря ни на что. Но больше не люблю. Весной темнело позже, поэтому Курт приезжал раньше. Весной община готовилась к лету. Все рано засыпали. Чёрный Додж стоял в пролеске — загнал тачку глубоко, как и свой член. Мне это на руку — не так много бежать до Капеллы. Я подарю тебе последний секс, который ты запомнишь навсегда. — Задние не разбирал. Подумал, вдруг ты не хочешь спать. Можем покататься. — Я хочу трахаться. Курт изменился в лице — самодовольная улыбка. Вставные зубы белее рабочей рубашки. Зализанный до безобразия. И я считала тебя красивым?… Я голову потеряла, когда влюбилась, а ты… Со временем ты так же забудешь обо мне, как о жене и дочери? — Раздевайся, — приказала я ему, — и ложись на задние. Хочу быть сверху. — У меня встаёт, когда ты так говоришь, красавица, — пуговицы рубашки расстегнулись до живота. «Красавица». Мне хотелось плакать, но перед глазами большая дорога, на которой мы танцевали, когда любили друг друга. Ты был романтичным и нежным, а я чувствовала себя красивой и счастливой. Мы никогда не использовали презервативы. Мы никогда не трахались дома. — Куртик, почему мы не предохраняемся? Курт снял брюки с ботинками и перелез на задние сиденья. — Дети не залетают, Аврора. Рожать можно после двадцати лет, — он лёг на спину и подёргивал член. — Куртик, а почему мы не можем трахаться в «Заезжем дворе»? Курту нравилось ласковое обращение в сочетании с грубыми словами. Курту нравилось, когда я строила из себя невинную девочку, жаждущую большого члена. — А чем тебе тачка не нравится? По-моему, супер. Чё тебе эта кровать или номер отеля? Фигня это, Аврора. Бром увидит, как я привожу общинницу, и тут же растрезвонит мэру. Мне такое не нужно. Я сняла платье с трусами и перелезла назад. Одежда осталась на пассажирском — схватить и убежать. — Ты меня стесняешься? — я забралась на кожаные сиденья и встала над ним. — Не хочешь, чтобы твою шлюшку кто-то видел? — Да-а, — Курт дрочил и улыбался, — в смысле… про видеть, а не стесняюсь. Я никогда тебя не стеснялся. — Будешь долбить меня быстро? — полные губы, которые Курт долгие годы целовал, кусали длинную шею. — Люблю быстро. Ты же знаешь, — он поднял моё лицо, схватив за подбородок, и впился с поцелуем. — Люблю, когда ты вдуваешь в меня, обожаю, когда не вытаскиваешь. В кого я превратилась? Кем стала? Кем ты меня сделал? Зачем я так рано выросла? Почему ты появился в моей жизни? Где четырёхлистный клевер? Больше нет — он завял. Где белый платок? Дома. Спрятан. Я буду плакать в него и отпускать тебя. Руки на спинке, ноги согнуты. Приседаем. Ему нравилось трахаться сбоку, а мне необходимо выебать Курта до смерти. Я замерла — я на корточках. Курт держался за мои ягодицы и поднимал таз с сидений, чтоб входить снизу. Нет слезам. Выпусти ненависть. — Ну что… кто избранница Энтони? Кого он трахнет через две недели? Не меня. И ты не будешь трахать меня через две недели. — Надеюсь, он считает дни до свадьбы. Надеюсь, тренируется перед брачной ночью. Пускай дрочит и быстро не кончает. И белые капли испачкают чёрные брюки священника. — Ты сегодня… — пальцы Курта скользили по моей коже, — жёсткая… Мне нравится… трахать такую тебя… — Быстрее, — подгоняла я, — долбись быстрее… Нет никакого удовольствия. Есть злоба и ненависть. Горящая промежность наполнялась спермой. Связки на шее Курта напрягались. Зализанные волосы не высыхали от геля, а потели от человеческой агонии. Это твой последний секс, Куртик. Больше ты меня не увидишь в своей тачке. — Неру подкладывают под Энтони, — я переводила дух, пока Курт собирал головкой вытекающие капли. — Мелкую цыганку? По что она священнику? — Говорят, они хорошо смотрятся, — я нащупала член и села. — О-о… — Курт приподнял меня и медленно входил, напрягая ягодицы, — как круто тебя трахать… Так, что там с цыганкой? Она ж ещё девочка… — Тебе я тоже досталась девочкой, — руки скользили на кожаных спинках, руки потели от омерзения Курта. — Ну и пускай её долбит… — Курт зажмурился и подвигался членом внутри меня. — Главное, что я тебя долблю, Аврора. Давно ли он решился жениться? Давно ли думал о невесте? Кого ты выбрал? Кто станет той, кем я мечтала стать? Кто увидит тебя под одеждой? Чьи руки снимут чёрный костюм священника? Курт не кончил во второй раз. Слабак. — Доведи меня до оргазма, — попросила я. — Держись крепче и не двигайся. Курт вставил три пальца и дрочил до тех пор, пока из меня не вылилась вода. Ноги в коленях дрожали, но я не имела права рухнуть на Курта замертво. — Фу-у-ух… вот это ебля! — он курил, лёжа на спине. — Вот это знатный трах! Ты не спишь, и сон тебе не снится. Ты мечтаешь, и девушка без лица появляется в дверях. Ты улыбаешься, и дама в белом делает шаг к алтарю. Ты снимешь с неё платье позже и не позволишь Господу наблюдать за вашей любовью. — Куртик, хочу второй раз, — задумчиво произнесла я, сидя за невидимым водителем. — Какая ты ненасытная сегодня, — сигарета полетел в приоткрытое окно. — Такими темпами выжмешь из меня все соки. — Да… именно это я и хочу… полностью опустошить тебя… Курт провёл пальцами по плечу: — На тебя так влияет приближающаяся свадьба Энтони? Хочешь быть на месте невесты? Перестань, Аврора. Он не будет долбить тебя, как я. Он — импотент. Его член не будет стоять так долго, как мой. — Хочу разнообразия, — я посмотрела ниже шеи Курта. — В попу? — он сел вплотную и прислонился потной грудью к плечу. — Доверься мне, как я тебе. — Что сделать? Всё сделаю! — жёлтые глаза загорелись: Курт хотел анал. — Повернись попой, я расширю… — Ляг на спину. Я сама сделаю. Доверься, Куртик. Он лёг и смочил головку. На второй раунд нам хватит, но вот твой член мне не нужен. Форма шерифа лежала на водительском месте. Я отстегнула от шлёвок наручники и связку ключей. — Да, скованной ты выглядишь сексуальнее и порочнее. — Это для тебя, — я улыбнулась и села на Курта. — Для… для меня? — он засмущался. — Будучи прикованным, ты выебешь мою жопу. Как тебе? Звучит гордо. — Хм, а что? Я уверен в своих силах. — Подними руки. Металлический браслет закрылся вокруг левого запястья. Второй просунулся под ручкой и щёлкнул левое запястье. Руки Курта под крышей Доджа. Практически так же шериф приковал меня кнутом к машине, только сейчас наши глаза устремлены друг на друга. — Знаешь, а это возбуждает, — он скалился и облизывал губы. Опьянённые глаза взывали к действию. Курт наполовину обездвижен — нижняя часть тела жива, верхняя — мертва. Твои ноги не догонят добычу. Схватившись за ручку под крышей, я нависла грудью над лицом Курта. — Покажи, как ты меня любишь. Он раскрыл рот и засосал левую, прикусил и перешёл на правую, облизывая ареолу: — Ты специально меня приковала, чтобы я губами мял твои сиськи? — Тебе же они нравятся, — одна бровь поднялась: ты заставил меня не прятать лицо. — Нужно больше кончать на твои маленькие сисечки. Я потрясла перед лицом Курта связкой ключей. Вот — спасение. Вот — чего ты лишишься. Крошечный ключик между тремя большими; какой от твоего дома? Я положила связку на резиновый коврик и принялась целовать обнажённое тело, которое считала идеальным. Грудные мышцы, тёмные соски, подчёркнутые рёбра и твёрдый пресс. Жилистый! Ты почти кричал это слово, и оно вдолбилось мне в голову. Я целовала мускулы, ощущая возбуждённый член на лобке. Даже на цепи жаждешь трахаться. Где твой ошейник, шериф? Почему в руке мэра нет железных звеньев? — Повернись задом, достаточно прелюдий… Ты уже как следует меня возбудила. Солёный яд во рту. Жёлтые глаза подсвечивались белыми огоньками ожидания. Я накаляла языком каждый кубик, а когда перешла на лобок, Курт шире раздвинул ноги. Сочащийся член скользнул в глотку и тут же вынырнул на свежий воздух. Последняя дрочка, шериф. Забудь мои руки. — Твои рёбра полностью зажили? — левая ладонь легла на правый бок. — Да, я перестал задыхаться, — запястья зазвенели в наручниках. Терпение лопалось. — Ещё много спермы? — я засасывала и оттягивала яйца, больше уделяя внимания им, а не члену. — Ты задыхаешься от её количества в яичках? — Аврора, засунь в жопу мой член и перестань трепаться! — гнев; багровый гнев ударил молотом по лицу шерифа. Жопы сегодня не будет, уж моей точно. В жопе окажется Курт. Я засунула хер в пизду и задвигалась вперёд. Курт поелозил на сиденьях и скривил рожу. — Засунь в другую дырку, — грубо попросил. — Ты так мечтаешь об анале со мной. — Да, Аврора! Хочу выебать тебя в жопу! — Как её зовут? — я посмотрела на левый наручник, который натирал фенечку. — Кого?! — Оранжевый — твой любимый цвет? — Блять, Аврора… — Курт резко дёрнулся, ударив меня членом, и я упала вперёд — на перевязанные мышцами торс. — Её ты тоже трахнул? — Что? Ты в своём уме?! Я сказал тебе, кто сплёл мне фенечку… — Как её зовут? — Хизер… Мы можем не говорить о всякой чуши?! Хизер Джефферсон? Нет, по-глупому звучит. Я упиралась в живот ладонями и большими наплывами погружала в себя член. Мне сухо на душе, а в теле — мокро. — Сколько детей ты хочешь от меня? — А? — После свадьбы сколько детей у нас будет? — Какие, блять, дети?! Что за хуйня?! — Жена обязана родить мужу ребёнка. Не удивлюсь, если Энтони через несколько месяцев после свадьбы объявит, что в его семье ожидается пополнение. От Эммануэль у тебя дочь, а вот от меня… Я продолжала двигаться на члене, но смотрела в глаза. Ты не представляешь, как изменился твой взгляд при упоминании жены и дочери. — Что?… Жёлтые глаза не утаили правды. Правду так тяжело говорить в глаза. Правду так тяжело слышать. — Какие страшные дела ты вытворяешь с Эммануэль? — Аврора… — он перестал испытывать удовольствие. Сейчас происходящее — пытка для Курта. — Больше десяти лет ты женат на Эммануэль. У вас общий ребёнок. Жена кормила тебя с ложечки, когда намордник выравнивал твои челюсти? Жена водила тебя за ручку к стоматологам, когда Куртику вставляли зубки? — Аврора, я… Мои руки придавливали накаченную грудь. Сейчас не он меня трахал, а я его. Член вбивался, как молоток вбивает гвоздь. Иисуса распяли, распятый Сын Божий слез с креста, чтобы покарать римлян. — Тебе надоела её киска? — я склонилась, чтобы навсегда запомнить ошарашенное лицо Курта. — Она тебе давала в зад? Сколько дырок ты поимел в Спрингвейле? — Аврора… хватит… — его ноги двигались за моей спиной; он пытался меня скинуть, но безрезультатно. — Я объясню… — О-о, а ты умеешь? Умеешь так же, как врать? Ты врал мне! — глубокое проникновение. — Три года… три года ты скрывал от меня, что имеешь семью… — Я хотел… это не то, что ты думаешь… — руки нервно двигались в наручниках — пойманный горел желанием выбраться на свободу. — Всё, — я в последний раз села на член и резко встала, потому что кончила, и залила Курта грязными водами обиды. — У тебя больше нет меня. Я тебя больше не люблю. Закончили. И если ты не кончил, я тебе в этом не помогу. Мир потемнел в жёлтых глазах. Если бы у человека было две печени, у Курта разорвалась вторая. Но этот орган единичный. Либо ты женат, либо трахаешь меня. Лучше буду никем, чем любовницей. Лучше быть одинокой, чем любить Курта. — Аврора, нет… — он не заплачет, он не умел плакать. Я кинула связку ключей на приборную панель, забрала вещи и обувь с пассажирского сиденья и вылетела из Доджа. — Аврора! Он вырвал ручку под крышей и в наручниках выскочил из машины. Я бежала, надевая чёрное платье. Он кричал. — Аврора! Нельзя оборачиваться. Нельзя видеть голого Курта в наручниках. Ты не догонишь меня. По холодной траве бегать неприятно. Почему ненависть такая ледяная? Почему он продолжал кричать моё имя, стоя у Доджа? — Аврора!… Его крики перебивал Гросс. Никто не услышит человека. Я продолжала бежать, растаптывая недавно посаженные семена кукурузы. Мчалась от мужа, который пренебрёг женой, и отца, который отрёкся от дочери. Аврора Салливан выбрала родителей и не стала горожанкой. Курт Джефферсон не пригласил меня в гостиную, не поставил тарелку со спагетти, не включил телевизор с чёрно-белым фильмом. Он подарил сказку, пригласив на танец под луной. Курт был лучшим, любимым. Кто-то женится, кто-то расстаётся. Не быть мне женой, не быть матерью, больше мне никогда не любить.