СОБОР. КНИГА IV. ☨ ПЕРВОРОДНЫЙ ФАНАТИЗМ ☨

Мы встречались с Нерой долгие годы. Община изменилась с появлением Энтони. Мама говорила, что жители не сектанты. Каждое утро ранний подъём. Молитва в девять часов. Колокол не звонил два года. Собор потерял звонаря. — Сбавь темп, — дышала Нера мне в губы. — Мы и так делаем это тихо. — Твои родители уже проснулись, быстрый секс как-то затянулся. Секс по утрам происходил часто. Нам нравился секс по утрам. Меня подгоняла мысль быть пойманным с поличным, а Неру это пугало. Я входил в неё спереди, пижамные штаны спущены до колен. Тонкое одеяло скрывало от посторонних глаз лежащих лицом к лицу влюблённых. — Так, молодёжь, — папа приоткрыл шторки чулана, — начало девятого. Быстро умываться, одеваться, завтракать и на молитву. Нет, сначала одеваться. Лоуренс Тауншенд стал погонщиком. Перевёрнутый крест медленно заживал на правом боку, а деревянные бусинки постукивали на левом запястье. Моя мама пока не изменилась. Нера прижалась ко мне, тем самым полностью поглотив член. От страха перед папой или от неожиданного наслаждения из её рта вырвался приглушённый стон. — Да, пап, сейчас идём, — протараторил я. — Давайте, не разлёживайтесь, — он отошёл от шторок. — Слышал, что сказал Ларри? — Слышал, — я входил медленно и волнообразно. — А мы и не лежим просто так. У нас дело. — А-а-а! — голос папы из сенец. — Только чистую надел! Снова рубашка испачкалась. Снова открылся порез на боку. Зашумели ботинки по ковру, заскрипела дверца шкафа в зале. Нера у меня перед лицом, я смотрел через прорезь шторок, как папа снимал кровавые рубашку и майку. Это заводило. Ему стоило повернуть голову и увидеть, как двигается наше одеяло. Папа сел на стул и по новой забинтовал крест. Нера громко дышала и намокала внизу. Впивалась ногтями и затыкала рот моей кожей. Я придумал лучше — я целовала её, пока папа за шторкой стонал от боли, обрабатывая след от Поклонения пастору. — Хватит дрыхнуть, — папа зашёл в чулан. Я резко выскочил из Неры, она повернулась ко мне спиной и укуталась в одеяло. — Извините, я по пояс голый. Фронто, украду у тебя чёрную футболку? — он полез в шкаф. — Мои светлые рубашки пачкаются. Крест никак не заживает, а твоя мать ругается, что я порчу вещи. — На нижней полке лежит тёмная одежда, — сказал я. — Какой порядок! Неры, ты сделала? — Угу, — она делала вид, что кимарит. Я вошёл в неё сзади и обнял. — А с моими вещами такое сделаешь? Жанин вечно недовольна тем, как я складываю рубашки. — М-угу, — Нера скрывала стоны, я — звуки влагалища. — О-о, нашёл какую-то старенькую, — папа держал чёрную футболку. — Немножко растяну. У меня не такая фигура, как у тебя. — Без проблем, — я целовал Неру взасос и ласкал пальцами. — А мама где? — Кормит скот. — Чего не помогаешь ей? Папа надевал футболку в зале: — Я нагнуться не могу, пошевелиться не могу. Альфи дал мне мазь, которая жжёт. Видать, что-то перепутал. У него как обычно. И почто носит пенсне на носу? Я чувствовал, что вот-вот кончу, но так не хотелось прекращать секс. — Кто будет со мной овсяную кашу с помидорами? — спросил папа из зала. — Я! — Нера оторвалась от моих губ. — Не забудь добавить тимьян и чёрный перец. — Помню-помню. Ты что будешь, Фронто? — Чай, бутерброд и помидор. — Понятно. Сам сделаешь. — Эй! — я глубже натянул Неру и привстал. — Ты на всех завтрак делаешь! — Нет, только девочкам. Ты, здоровенный лоб, в состоянии нарезать себе бутерброд… А что вы, — папа полностью раскрыл шторы, — какие-то странные? — Нормальные. Пап, с тобой не поспишь! — Вставай! — Уже… — тихо признался я. Папа понял. Отец всегда поймёт сына. — Пять минут. Нет. Десять. Через десять минут жду обоих за столом. Давай-давай, Фронто, — он хлопал в ладоши, подгоняя. — Десять минут — это очень много для мужчины! Как только папа закрыл шторы и ушёл в сенцы готовить завтрак, я повернул Неру на спину, стащил одеяло и погрузился. — Никаких десяти минут, — сказала она подо мной. — Быстренько подвигался и вылез из меня. — Вот так быстренько, — от моих движений кровать билась о печку. — Он же услышит! — шипела Нера и глотала воздух. — Папа и так знает, чем мы тут занимаемся. Через пару минут я не смог кончить, потому что зазвучал приближающийся голос: — А-а, Нера, а репчатый лук добавить в кашу? Шторка открылась, и показались мы голые: я сверху, подо мной Нера без пижамы. — Ларри! — Нера прижалась ко мне, закрывая обнажённые участки тела. — Ха-ха-ха! Вот молодёжь! Кровать не сломайте, я не буду покупать новую! Вам пора жить отдельно от родителей, раз вы такие пылкие. Папа оставил нас. Я кончал на Неру, думая о том, что мы встречаемся четыре года. — Когда женимся? Она слизывала сперму с кара: — Когда повзрослеем. — Мне — двадцать четыре, тебе — двадцать три. Пора задуматься, красавица. Нера одевалась, я заправлял кровать. — Поженимся, когда Собор полностью преобразится, — она надевала футболку поверх лифчика. — Когда Энтони переживёт утрату? Это ты имеешь в виду? — Два года прошло со смерти Кейти. Он до сих пор скорбит. Не думаю, что пастор обрадуется чужой свадьбе. — Его брак развалился, и из-за этого Энтони теперь отрицает свадьбы. — Мы поженимся, Фронто, — в подтверждение Нера меня поцеловала. — Я хочу, чтобы наша свадьба всех обрадовала. За столом не будут сидеть скорбящий пастор и опечаленные гости. — Да, ты права. Собор должен полностью восстановиться после смерти Кейти. На утреннюю молитву шла вся община. Альфи вёл за ручку Самира. Аврора несла маленького Кальда. Гелла подпрыгивала с Камиллой. Дочери пастора нужна особая поддержка. Амелия и Пьео выносили из дома Джерома, Стефани катила короб на колёсиках с крошечными Грантом и Грейс. Бру тащил на спине Тита. — Привет, — поздоровалась со мной Мариус, выйдя из дома. — Привет, — я кивнул ей. Оскар не посмотрел в мою сторону. Мы не общались, не пересекались. Порой мне стыдно, что я встречаюсь с его дочерью — явно, он меня не одобрял. Нера примкнула к матери, и две цыганки зашагали к церкви. Фиелька прыгала по крышам домов Безу, Салливанов и Омаля. Это игра: Фиелька не должна касаться ногами земли, иначе проиграет. Калеб на ходу надевал белую рубашку, а Цилла завязывала платок на голове. Я пропустил вперёд Шиме с Тауншендами и после них собирался зайти в церковь. — Потрахался с утреца? — перед дверьми меня остановил улыбающийся Калеб. — С чего ты решил? — А ты лыбишься, как дурачок, словно совсем недавно долбил замечательную дырочку. Я знаю, что чувствуют мужики, когда хорошенько потрахаются. — Завидуешь, усатый? — Нет, — Калеб засмеялся с папиросой в зубах, — просто мне кайфово обсуждать секс. Мне нравится, когда люди занимаются сексом. — Твой стручок далеко не ушёл — двух деток заделал. — Ха-ха, стручок, — Цилла прошла между нами. — Хоть кто-то назвал тебя стручком, дурень. — Слышь, кубы с красивыми сиськами не говорят, что у тебя в штанах бревно. Угу-угу, — Калеб затушил папиросу о траву. — Заглядываешься на меня, Кайзер? Нравятся тебе мои сиськи и кубы на животе. — Резину не тяни, пчёлка, — он положил руку мне на плечо. — Охладеть можно в любой момент. Я хочу хорошенько нажраться на твоей свадебке. — А тебе дай повод. — Не-а. Цыганочка должна обвенчаться с пчеловодом. Вы взрослеете, а я старею. Не тяни свадьбу до того момента, когда мой член отсохнет. Я хочу поплакать от счастья за вас. Калеб зашёл в церковь, где у алтаря стоял пастор. Свадьба. Все говорили о свадьбе. Разве она так важна? Я в любом случае найду Неру на том свете, даже если мы не обвенчаемся. Калеб обнимал Циллу за талию и целовал в щёчку, когда они выходили из церкви. — Во сколько пойдём? — спросил он Циллу. — Полная луна появится в девять вечера, но небо почернеет в десять. — Тогда пойдём на Опушку в десять. Ох, главное не уснуть. Муж и жена в сопровождении старшей дочери направились к кораблю, а Фиелька осталась в церкви. Ага, сегодня полная луна. — Афродита, — я остановил Неру, когда она с матерью поднималась по ступенькам в цыганский дом, — на секундочку. — Да? — она обняла меня за талию. — Сегодня полная луна. Пойдём смотреть? — Я что, никогда луны полной не видела? — Нера! — Что? Я не понимаю тебя. — Калеб с Циллой идут на Опушку, — я подмигнул. — И ты хочешь к ним присоединиться? — она издевалась надо мной. — Хочу сбежать из Собора. — Ты — самоубийца?! — Романтик, — я поцеловал её в щёчку. На прошлой неделе, когда Лоуренс Тауншенд не стал лосем, мы с ним ездили в Оверест за нитками. Помимо презервативов, я купил пару бутылок пива. В десять вечера мама и папа лежали в кровати. — Мы с Нерой пойдём смотреть полнолуние, — я обнимал Неру. — А это что? — мама кивнул на бутылки у меня в руке. — Чуть расслабимся. — За себя говори, — Нера отодвинула меня. — Я эту горечь не пью. — Идите, — папа кивнул. — Пьяным не броди по общине. — Я не опьянею от двух бутылок. Моне и Сагия уже старенькие, им по девять лет. Мы с Нерой их обвенчали, когда у питбулей родились щенки. Собаки часто спали с нами в кровати. Они продолжали любить друг друга, хоть и больше не могли иметь потомство. Две собаки на двух подушках и под одним одеялом заснули в чулане. — Куда мы пойдём? — спросила Нера, выйдя из дома. — Пойдём в синагогу на Шаббат? — я посмотрел на неё и улыбнулся. Нера покачала головой, будто ей послышалось: — Ни в какую шинаногу на Саббат я не пойду. Ты не иудей, Фронто! — Я в синагоге ни разу не был. — Дурак! — она толкнула плечом. — Я серьёзно тебя спрашиваю. — В «Заезжий двор», — я снял с себя джинсовку и надел на Неру. — Ты… — она пыхтела губами, — ты ненормальный! — Отель — наша территория. — А о Марселе ты подумал? Идти к нему с двумя бутылками пива неуважительно. — Его дети передают весточку, — я достал из внутренного кармана джинсовки сложенный листок. — Вот увидишь, мы наладим с ним связь и станем приносить гостинцы. — Два года прошло, Фронто. Под ногами старое кладбище. — Марсель не чужой нам человек. На одном из надгробий сидел Финч, Сауфанг рядом с ним лежал на траве. Седой питбуль и ужасный отец Собора. — Эй, старичок, — Нера погладила пса по спине. — Идите, — Финч кивнул. Чёрный Дьявол Авроры отказался патрулировать общину. Трёхлапый Король Самоедский и молчаливый Сауфанг стали постоянными спутниками Борджиа. Фонарей вдоль дороги нет. Путь освещали полная луна и звёзды. — Мне страшно, — Нера прижалась всем телом. — Пчёлка, нас могут обнаружить. — Аврору же не обнаружили. Нам не десять лет, Афродита. — Мы идём к взрослому мужчине по другой причине. Марсель не шериф. Аврора никогда не говорила о Курте. Никто в общине не думал о том, как маленькая девочка встречалась со взрослым мужчиной. Сиракузская Мадонна — святая, о ней запрещено говорить. Колокольчик зазвенел. За стойкой стоял старый знакомый. — О-о-о! — Марселя переполняли чувства. — Привет! — Нера бросилась на хозяина отеля. — Какая ты красавица! Крепкий мужчина обнял высокую девушку и приподнял. Два года Марсель, кроме моего папы, никого не видел. — Это тебе, — я поставил на стойку бутылки с пивом. — И это тоже, — Нера вытащила из крутки письмо. Марсель заплакал, держа в руках листок. — Мы всегда тебя помним, — я обнял его и поцеловал в щёку. — Как мне вас отблагодарить? — Марсель смотрел на нас мокрыми глазами. — Засели в комнату до утра, — попросил я. — Выбирайте любую. — Второй этаж, — сказала Нера, — подальше от тебя. — Первая комната, — Марсель зашёл за стойку и с полки стеллажа достал ключ, — полностью в вашем распоряжении. — Спасибо, — я приобнял Неру, но отойти далеко не сумел. — Фронто, — Марсель протянул бутылку, — отдыхайте. Мы никогда не были в «Заезжем дворе». Только папа ходил в отель, чтобы подзарядить аккумуляторы пикапов. — Пф, — вздохнула Нера, войдя в номер, — наш чулан просто сказка. — Для секса многого не надо, — я плюхнулся на кровать под окном и открыл бутылку. — Не мог подождать? Теперь целоваться с тобой и чувствовать противную горечь. — Можешь не целовать меня. Тупо потрахаемся и всё. — Не говори так, — Нера сняла куртку и заняла кровать напротив меня. — Даже если мы, как ты говоришь, тупо трахаемся, это не означает, что надо плевать на чувства друг друга. — Нера, это просто секс, — хмельной напиток кусал гортань горечью. — Мы всегда занимаемся просто сексом? — Я люблю тебя, — бутылка заняла место на тумбочке. — Я в каждый секс вкладываю любовь к тебе. — На твоей или на моей? — Нера имела в виду кровать. — Где хочешь кричать от удовольствия? Мы выбрали мою. Приоткрытое окно уносило стоны. Тусклая люстра освещала Неру. Голая девушка двигалась на мне, постепенно ускоряя темп. Длинные пальцы мяли накаченную грудь и живот. — Я красивее Калеба в этом возрасте? — Ты опять за своё? — На меня ты никогда не смотрела, вытянув губы трубочкой. — Надеюсь, после тридцати твоя грудь не зарастёт волосами. — Ох, я тоже на это надеюсь. Нера выгибала спину и подставляла голую грудь под руки. Она уже не девушка, она — женщина. Самая прекрасная. Порой презерватив сильно мне натирал. Видимо, соскальзывал, и смазка смешивалась с потом. Грудь сильно щипала — Нера больно хваталась, прыгая на мне. Кровать жутко скрипела. Казалось, Марсель на первом этаже охреневал от звуков и криков Неры. К слову, я тоже не отставал: стонал, как девчонка, от неконтролируемых волн оргазма. — Калебу очень идёт крест, — Нера смотрела в потолок. — И чем же? — у меня затекли спина и ноги; смена позы необходима нам обоим. — Сексуальный мужчина с огромным шрамом — это очень возбуждает. — Я не смогу смотреть, как ты вырезаешь лотарингский крест на теле. Нера, давай сменим позу? А то я сейчас просочусь на пол через матрас. — А я бы тебя с удовольствием порезала, — её голос зазвучал грубо. — Что? Впервые секс испугал меня по-настоящему. Моя девушка задышала чересчур глубоко. Карие глаза превратились в озлобленные. Я снял с себя Неру и увидел, как из промежности покапала кровь на член в презервативе: — Вот чёрт! Я… я слишком увлёкся. — Не ты, — глаза Неры пригвоздиили меня к изголовью кровати. — Ты был слишком пассивен, — она потянулась к пиву и разбила бутылку о тумбочку. Стекло разлетелось по полу. — Это заставит тебя стать активным? — розочка тянулась к шее. — Что с тобой?! — я стукнул по предплечью и выбил бутылку. Нера разозлилась и вцепилась ногтями в правое плечо. — Тебе больно?! — заорала она. Я никогда не бил Неру, никогда не причинял боль. Жестокие мужчины не мужчины, они — позор мужского рода. Явный представитель ублюдков — Курт Джефферсон. Нормальный человек не обольёт кислотой маленькую девочку, не говоря уже о сексе с ребёнком. Я скрутил Нере руки и повалил на пол: — Что с тобой?! — Скажи, что тебе больно!… — она плакала и закрывала глаза. — Мне больно. Больно от того, что я не знаю, что на тебя нашло, — Нера подо мной утопала в истерике. Я ослабил хватку и переместил руки на лицо. — Афродита… — Я не контролирую себя… я не сдержала себя. Она частенько просила добавить грубость в секс. Удушение, принуждение, анал. От орального я боялся потерять головку члена. Страстная — так мне всегда казалось. Будь Нера пассивной в сексе, я бы всё равно её любил. Мой папа же любил мою маму. Я лёг на Неру и стал целовать щёки и губы. Тело подо мной дрожало. Кровь на груди размазывалась. — У меня же нет ногтей, — Нера вытянула руку и увидела порезы над сосками. — Ничего страшного. Немного страсти, — я успокаивал себя и её. — Это не страсть, Фронто. Это безумие. — Расскажи мне. Подобного с тобой никогда не случалось, а только что ты чуть не разрезала мне горло острой бутылкой. Разбитое стекло валялось на полу, остатки пива заливались под половичок. Нера рассказала: и про себя, и про маму, и про папу. Я обещал ей, что никто не узнает секретов Шиме. У Марселя на заднем дворе бочка с водой. Мы воспользовались ей, чтобы смыть кровь. У Марселя есть аптечка с минимальным запасом лекарств. Ей мы тоже воспользовались. После случившегося я понял, что, кроме мамы и меня, у Неры никого нет. Я не испугался за себя. Наверное, умереть от рук любимой девушки — особая награда. Мы собрали осколки и выкинули в мусорку, пол протёрли мокрой тряпочкой, но запах пива не выветривался из комнаты. — Я не могла сказать тебе раньше, — Нера лежала у меня на плече. — Ты бы подумал, что я ненормальная. — Никогда. Я никогда так про тебя не подумаю. — Я порезала папу, Фронто. Не знаю, на что ещё способна в порыве ярости. — Ярость. Тебе нужна жатва. Энтони знает о твоих припадках? — Нет. Я боюсь стать погонщиком. — Но тогда ты освободишься от навязчивых мыслей. — Тогда я не буду думать о том, как причинить тебе боль. Она гладила израненную грудь. Второй презерватив лежал в заднем кармане брюк — до тебя дело не дойдёт. — Нельзя, чтобы в общине увидели твои порезы. — Буду ходить в футболке, не буду ходить с голым торсом. — Мне нравится твоё тело, — Нера поцеловала над левым соском. — У тебя самая красивая фигура. — Калеб — детский интерес? — Давно забытый, — Нера уткнулась носом в шею и накрыла нас одеялом по пояс. — Как возвращаемся в общину? Нужно идти ночью. — Скажем, провели ночь на поле. Никто за нами не следит. Нера оттянула мои губы и пощёлкала пальцем: — Дилинь-дилинь. — Что ты делаешь? — я засмеялся, глядя на её. — Люблю твои сладкие, — она взяла за подбородок, — губки, — поцеловала. — Как тебе «Двор»? — Здесь здорово быть вдвоём. В крепких объятиях мы заснули. На территорию общины Шиме и Тауншенд вернулись в пять утра. Финч с Сауфангом патрулировали погост. Бедный питбуль — пастор не пожалел старого пса. Финч еле стоял на ногах — очень хотел спать. — Никому не скажешь? — спросил я патрульного. Нера угостила Сауфанга вкусняшкой, что дал нам Марсель. — Никто не проходил через калитку. Мы — друзья Джерома, всегда были и будем. Финч это понимал. В отличие от пьяного Лоуренса Тауншенда, нам удалось по-тихому зайти в дом. Мама пускала слюнявые пузыри, папа храпел широко открытым ртом. Фух, пронесло! Мы с Нерой разделись и легли к собакам. — Ну как луна? — спросил папа за завтраком. — Круглая, яркая, белая, — ответил я. — Бутылки от пива принёс? Чай не встал у меня поперёк горла, но отмазка в голову не приходила. — Хмель торкнула, и Фронто решил сбивать ими звёзды, кидая в небо, — отмазала Нера. — Целился по крупным и сбил две штуки. Вы бы видели, как звёзды летели в этот момент! Но бутылки, к сожалению, разбились. — Ладно, ерунда. У Калеба и Альфи вроде есть бутылки для самогона и настоек. Обман сработал. Для мамы, но не для папы. Нера стирала нижнее бельё, я — футболку, когда папа позвал меня. — Голову Бутурлини надо бы почистить. Поможешь? — Иди, — отпустила Нера. Папа вытащил из сарая череп лося и положил на траву на заднем дворе. — Понесём к Туннелям? — спросил я. — Голову нужно засыпать известью. Не хочется, чтобы она валялась тут под солнцем, а в лесу тенёк. — Куда ходили ночью? — папа снял котелок и посмотрел мне в глаза. — Я же тебе говорил. — Во сколько вернулись? — Не знаю. Я не засекал. Мы пришли — вы с мамой спали. — Я до трёх ночи не спал, ждал вас. Фронто, ты не умеешь врать, а я не хочу вытягивать из тебя правду. Ходили за калитку? — Да, — тяжёлый вздох выдал правду. — Хотели сбежать? — Нет! Мы… Пап, мы хотели побыть вдвоём. — К Марселю ходили? — Ну а куда ещё? — Как у него дела? — Скучает по детям, — я взял котелок. — Пап, мы, правда, не думали сбегать. — Если надумаете, предупреди меня. Я знаю, что такое неудачный побег. Я не выдам вас. — Мы просто занимались сексом в отеле, а пришли под утро. Нам нравится в Соборе, нас всё устраивает. — Дети не должны жить с родителями. Взрослые обязаны отпускать взрослых детей. Вам нужно пожениться и жить отдельно. Тауншенды останутся на своём месте, Шиме уедут. Наш будущий дом — цыганский. — Пап, нет, ещё рано. — А когда? Вы так и будете бегать в отель, чтобы уединиться. Фронто, я не против «Двора», но Энтони не поймёт. — Ты же понимаешь, что они уедут после нашей свадьбы. Ты не готов отпустить Мариус навсегда. Зелёные глаза превратились в стекло. Папа забрал у меня из рук котелок и вспомнил о голове Бутурлини. — Засыпем известью на погосте у калитки. Там она никому не помешает. Лоуренс Тауншенд не готов проститься с Мариус Шиме.