СОБОР. КНИГА IV. ☨ ПЕРВОРОДНЫЙ ФАНАТИЗМ ☨

Вечером в доме Санторе загорелся свет. — Он подал признак жизни, — я смотрела в окно. — Важен не он, а его дочь, Ави, — отец лежал в кровати. — Он готовит ужин. Сейчас покормит Камиллу. — Он не умеет готовить. Ему всегда готовила Кейти. Кейти всегда кормила мужа и дочь. Сегодня Кейти Санторе умерла. С её смерти прошло девятнадцать часов. Она умерла в половину второго ночи, Энтони вернулся в общину в начале третьего. Под утро он заснул, а потом проснулся и побежал к калитке. Весь день Энтони спал — так сказала Камилла Калебу. Цилла покормила утром крестницу. Девочка пообедала. Спасибо Цилле. И вот настало время ужина. Отец стоит у печи. Он запретил всем приходить в его дом. Скорбь нельзя наблюдать. В последний раз я видела Энтони утром, часов в восемь. Он был не в себе. Он создал нового погонщика. Ночью Энтони приказал отнести Кальда в Сад Прокажённых. Мальчик плакал весь день. Ему больно, он скучал по маме, папа его не замечал. Сердце Циллы разрывалось от жалобного плача. Она покормила Кальда, помыла, запеленала. Каждый хотел помочь дому Санторе, каждый норовил постучаться в дверь, кроме двух семей. Все готовы принять дочь Энтони, кроме двух семей. Все понимали, как Энтони сейчас тяжело на душе, кроме двух семей. Кальд проснулся и заплакал. После ужина он поспал не больше часа. Я не мать, никогда не буду матерью. Цилла с Альфи мне объяснили, как ухаживать за малышом, но никаких материнских инстинктов у меня не появилось. — Положи его ко мне, — попросил отец. — Я не задавлю такую кроху. Кальд очень маленький и щупленький. Страшная игрушка, которая, к сожалению, дышала и видела. На большее он не способен. Я не стала брать у Прадесов люльку, поэтому освободила сундук от одежды, подложила простыни и нарекла его кроваткой. Закрыть крышку? Прекратить страдания новорождённого? Я не для этого спасла Кальда. Я не для этого забрала его из дома Санторе. Я не для этого ударила Энтони. Впервые от парализованного отца польза. Он — папа, он знал, как обращаться с детьми. — Эге-ге, карапузик какой, — Тит Салливан поцеловал в лоб чужого сына. Кальд лежал у него головой на груди. — А чего ты плачешь? Что у тебя болит? Ручки? Ножки? Спинка? У Кальда болело всё. Эти боли нельзя снять. Паралич не отступит. Тело ребёнка никогда не выпрямится, а конечности не расслабятся. Когда я ночью впервые увидела мальчика, не проклинала Кейти. В душе у меня были слёзы. Жалость необъяснимым порывом набросилась на чёрную Мадонну. За день больной мальчик сумел оживить мёртвого парализованного. Мой отец трудно переживал утрату супруги, часто просил меня отнести его на могилу. Кальд вдохнул в него жизнь. Наверное, отец увидел в новорождённом схожие страдания. — Ави, нельзя оставлять с ним Камиллу. — Ты предлагаешь мне поселить у нас дома всех детей Санторе? — Предлагаю тебе обдумать это. Девочка пострадает от него. — Хорошо, — я погладила успокоившегося Кальда по голове, — я подумаю над этим. — Думай не одна, — отец кивнул на дверь. — Иди погуляй. Я справлюсь с Кальдом. — А если он закричит? Если заплачет или… — Ави, я справлюсь. Девятнадцать лет назад ты у меня вот так же лежала на груди. — Девятнадцать лет назад тебе не было восемьдесят три. Улица пуста. Общинники сидели по домам. Общинники горевали. Куртик сегодня обитал во дворе. Как бы я ненавидела детей, всё-таки злой питбуль не знал, что такое малыш в доме. — Это не значит, что я тебя разлюбила, — я вынесла ему ужин — полную миску мяса и гречки. — Слишком много людей в моей жизни, чьи имена начинаются на «К», но ты, Куртик, самый любимый. Он всё понимал и, кажется, был единственным, кто меня по-настоящему любил. Я решила пройти к соседскому дому. На корабле возле окна сидела Цилла. Она помахала и указала мне на крыльцо. — Проходи, — Цилла впустила внутрь, — не хочу разговаривать на улице. В сенцах ужинали Калеб с девочками. Фиель с удовольствием ела курицу с картошкой, а вот Гелла с отцом ковырялись в тарелках. — Ой, вы ужинаете… а я не вовремя. — Не, всё нормально, — Калеб обратил на меня внимание, — проходи. Четвёртый стул не занят. Видимо, Цилла поела раньше. — Садись, — Гелла поднялась с тарелкой в руках. — Я уже всё. — Давай-давай, — Калеб пригласил за стол. Старшая дочь вышла на улицу. Наверное, помыть после себя тарелку. Младшая вообще никого не замечала. Для неё ничего не произошло в общине. Цилла села возле мужа, я — между ней и Фиель. — Ты не ела, — я раскусила Циллу. — Ком в горло не лезет. Переживаю. — Я говорил ей хоть немного поесть. За весь день кружку чая выпила и больше ничего. — Да ты, я смотрю, далеко не ушёл от жены, — я кивнула на почти полную тарелку Калеба. — Как Кальд? — спросила Цилла. — С папой. В смысле… с моим папой. Они поладили. Всё хорошо. — Какает? Писает? Я посмотрела на Фиель — ей по боку на разговоры за столом. — Да, Цилла. С этим проблем нет. — Если ночью заплачет, зови. Прибегу, помогу. С маленьким Самиром Альфи помогала Лана Безу. Теперь нет никакой Ланы Безу. Лотарингский крест Циллы зажил, как и Калеба, как и мой. Гелла что-то долго не возвращалась с улицы, и я занервничала. — Она переживает, — Калеб прочитал моё лицо. — Камилла — её подруга. Она очень за неё переживает. — Гелла не ходила к дому Санторе? — Днём лазала по деревьям, — Калеб отодвинул тарелку. — Через окно передала плошку супа. Камилла съела пару ложек и вернула обед. Энтони зашевелился в кровати. — Он проснулся. — Да, — подтвердила Цилла, — я заметила свет в окне. — Он покормит её? Фиель закончила ужинать и встала из-за стола: — Спасибо, — птичка покинула корабль. — Она ходила к Санторе, — сказал под нос Калеб. — Кто? — не поняла я. — Фиелька. Я видел в окно, как она сидела на дереве у них в саду. — Она же вроде не особо дружит с Камиллой. — Может, стало жаль. С минуту мы молчали. Первой заговорила Цилла. — Его нужно оставить в покое. Его лучше не трогать. Да, я понимаю, он — отец, но его дочь потеряла мать. Девочке нужна поддержка. — Вы заберёте её? Цилла с Калебом переглянулись. — Нужно было поступить, как ты, — ответил Калеб. Ночью Калеб шептался с Энтони. Он первым предложил свою помощь — поселить Камиллу на некоторое время к Баллерам. Пастор отказался. Калеб не решился забрать крестницу силой. — Мы не бросим Камиллу, — Цилла положила руку на мою кисть, — не переживай. Не переживать? Да мне наплевать на дочку Кейти. Мать бросила её — померла. Мать бросила сына — померла. Чего я буду переживать за чужих детей? Было понятно с самого начала, что Кейти — хреновая мать, и что дети ей не нужны. Легко уйти от ответственности, умерев. Помучилась семь с половиной годков и ушла в мир иной, а теперь все страдают. И… Энтони больше всех. Я надеюсь, он поужинал. Я надеюсь, что ему немного полегчало. Вечерней молитвы не было, как и утренней. После десяти вечера Камилла умылась, ополоснулась в тазике и немного задержалась на улице, чтобы подышать свежим воздухом. Трёхцветная кошка с радостью пробежалась вокруг дома. Энтони появился на крыльце: — Камилла, домой быстро! Белая рубашка мятая, плохо заправлена в брюки, пуговицы расстёгнуты до груди. Стопы босые: без ботинок, без носков. Волосы на голове в разные стороны, борода пьяницы, а не священника. Голос огрубел, Энтони много плакал. В интонации злоба на дочь, она не слушается отца. Как вы поужинали? Как вы сидели за одним столом вдвоём без Кейти? — Спать ложись. Энтони запустил Камиллу в дом, а кошку пнул ногой. Животное осталось на улице жалобно мяукать. В одиннадцать вечера отец спал. В одиннадцать вечера Кальд спал в сундуке. Я сидела у окна и видела огонёчки. Мариус курила на крыльце, Лоуренс курил на пасеке. В одиннадцать вечера Энтони вышел на улицу. На первом этаже церкви загорелись свечи. Лоррейна, если ты на моей стороне, сделай так, чтобы Кальд не проснулся, пока меня не будет дома. Я дождалась, пока Мариус с Лоуренсом накурятся, и через пятнадцать минут пошла в церковь. Он стоял на алтаре спиной к выходу. Он смотрел на витражи, в которых отражалось залитое слезами лицо. — Что ужинали? — спросила я. — То же, что и вчера. Доедали пищу, приготовленную Кейти. Не могу слышать её имя. — За день выспался и ночью не заснёшь, — я подходила к алтарю. — Постельное бельё хранит запах Кейти. Я не могу спать на её половине кровати. Твоя дура Кейти! — Как Камилла? — Не разговаривает со мной. Старается не появляться у меня на глазах. Перестала спрашивать про Кейти. Сдохла твоя Кейти! Я стояла на ступеньках у алтаря: — Не хочешь спросить про Кальда? — Он мне не нужен, — голос опущен. — Он — твой сын. — Он мне не нужен! — громче повторил Энтони. — Он и её сын. — Он убил Кейти. Правильно сделал. Давно пора. Его появления я ждала восемь лет. Больной недоразвитый младенец на моей стороне. — Это её дети. Это твои дети. Её детям нужен отец. Я понимаю твою боль… Энтони повернулся ко мне лицом. Кожа красная, глаза стеклянные, опухшие, мешки под нижними веками, губы обкусаны. В нём траур. Я чувствовала, как напряжено его тело под одеждой. Смерть тупорылой Кейти высосала из него жизнь. А ещё несколько недель назад он улыбался, радовался животу жены и целовал её губы. — Ты меня ударила, — голос ровный, устрашающий. — Ты подняла руку на пастора, — шаг вниз по ступенькам. — Мне плевать на крест на твоём лице. Плевать на клятвы, которые давала ты, вырезая верность мне на своём лице. Ты меня ударила, Аврора, на глазах у Альфреда и Калеба, — ещё шаг. — Я ошибся в тебе. — Я — Сиракузская Мадонна. — Ты больше не Мадонна. Ты не моя правая рука. Твоя верность мне — лицемерие. Я уважал тебя, а ты меня ударила. Я создал тебя первой. Я считал тебя, — голос звучал близко, потому что Энтони стоял передо мной на ровном полу, — непревзойдённой. Как я ошибся. — Убей меня. Убей на глазах Собора, лиши чина при всех. Унизь меня. Пригрози Лоррейной. Убеди в том, что я попаду в Чистилище. Пообещай вечные муки после смерти. Ошибись во мне во второй раз. — Я не хочу о тебе думать, Аврора. Не сейчас. Не в это время. — О ком ты думаешь? Чёрные глаза налились новыми слезами. Нижняя губа задрожала. Рукава рубашки небрежно закатаны. Круглый воротничок заломан внутрь. Кисти в карманах брюк. Предплечья покрыты мурашками. — Она умерла. Губы нервно задвигались от моих слов. Энтони громко задышал носом. Морщины выступили на лбу. Ему нет и сорока, а он постарел меньше чем за сутки. — Ты оставил её в Санфорде. Кейти никогда не вернётся в Собор. Кейти не будет лежать в одной земле с моей мамой. Никто не придёт на могилу Кейти, потому что у неё не будет могилы. Энтони сильно закрыл глаза и раскрыл рот. Воздух рывками выходил из тела. Истерический припадок. Он заплакал в голос, и я захотела зареветь вместе с ним. Он плакал по Кейти, по дуре Кейти. Слёзы текли вдоль носа и находили свой конец в русой бороде. Энтони опустил голову и расслабил плечи. Я никогда его таким не видела. Он расстроился, когда узнал, что Капелла Ману пала. Он кричал и проклинал Бога. Он тоже плакал. А сейчас я видела мужчину, который лишился смысла жизни. Как жаль, что смыслом его жизни была девушка по имени Кейти. Я положила руки ему на щёки и подняла голову. Глаза закрыты, губы разомкнуты. Он не ожидал поцелуя, не просил поддержки, не хотел, чтобы его жалели. Все свои чувства я вложила в поцелуй. Мой язык сплёлся с его дважды. Дважды наши губы соединились и разъединились. Губы Курта тонкие. У Энтони верхняя тонкая, нижняя чуть толще. Энтони не курил. От него пахло кедром и шалфеем. От Курта — сигаретами и капучино. Борода колючая, язык чувственный. Мне было отведено две секунды на поцелуй. Тринадцать лет я ждала этого момента. Энтони отстранился и спиной поднялся на одну ступеньку. В глазах читалось отвращение. — Больше никогда меня не целуй. — Ты никогда не называл меня уродливой… — мне обидны его слова, — ты никогда не видел уродства в изуродованном кислотой лице… — Ты целовала его, и он облил тебя серной кислотой. Он забрал у тебя часть рта, а теперь ты меня целуешь. Ты — чума, а чума — это отрава. Не отравляй меня. Больше никогда меня не целуй. Энтони спустился со ступеньки, обошёл слева и покинул церковь. Это был первый и последний поцелуй. Сиракузскую Мадонну создал не Энтони, а Курт. Шериф облил меня кислотой, сделав непревзойдённой, но отравленный идеал не нужен Энтони. Эталон пастора — Кейти. Он целовал малышку Кейти, а она целовала его в ответ. Предсмертный поцелуй забрал Джером. Энтони очистил губы от жены, а новую не обретёт. Ему не нужна моя любовь. Я никогда не займу место Кейти Санторе.