СОБОР. КНИГА IV. ☨ ПЕРВОРОДНЫЙ ФАНАТИЗМ ☨

Энтони закрыл окно в своей комнате. Кошка на улице. Кошку не пускали в дом. Никого не пускали в дом. Утренней молитвы не было. Амелия плакала на крыльце. Муж больше не поцелует жену. Я сидела на лавочке и качала Кальда на руках. Лоуренс собирал мёд на пасеке. Стефани гуляла с внуками. Альфи вёл за ручку Самира: — Как у вас делишки? — доктор сел рядом и посадил на колени сына. — Гуляем, как и вы. Самир разглядывал Кальда: — Он такой маленький. — Когда-то и ты был маленьким, — Альфи нажал сыну на нос. — А с ним можно дружить? — Самир посмотрел на меня. — Он не будет с тобой играть, Самир. — Я буду с ним играть. Кальд чихнул на солнышке и потянулся. Не захныкал от боли, а усмехнулся. — Почему ты не играешь с Грантом и Грейс? — Они взрослые. — Они родились в этом году, Самир, — Альфи закинул больную ногу на здоровую и удобнее усадил сына. — Они большие, а он, — Самир кивнул на Кальда, — маленький. — Самир, Кальд подрастёт, и я разрешу тебе с ним играть. — Ты решаешь судьбу Кальда? — удивился Альфи. — Я-то не против, но Энтони… Энтони не нужен сын. — У всех должны быть друзья, Альфи. Самир слез с отца и пересел на лавочку поближе ко мне, чтобы лучше разглядеть Кальда. Персидский мальчик улыбался, а сын пастора издавал милые детские звуки. Дверь дома Санторе резко раскрылась. Камилла выбежала, зажимая промежность под платьем. — Быстро всё делай! — рявкнул Энтони. Туалет не по расписанию, не по желанию, а по разрешению отца. Камилла скрылась за домом, трёхцветная кошка последовала за хозяйкой. — Это дикость, — тихо сказал Альфи. — Они завтракали? — спросила я. — Гелла почувствовала запах сгоревшей каши. Энтони учится готовить. — Что ещё тебе рассказала крестница? — Он закрыл окна в доме, чтобы не выпускать запах Кейти, — я недоумённо посмотрела на Альфи: откуда Гелла знала такие подробности? — Это моя догадка, Аврора. Другого объяснения у меня нет. Зачем в жару человек закрывает окна? Чтобы попотеть? — Чтобы не выпускать горе. — Как вариант. Камилла возвращалась из туалета. Энтони запустил её в дом и оттолкнул ботинком кошку. — Пошла отсюда, — животное получило удар в бок. — Обед готовь, — приказал он в коридор. Амбарный замок повис на двери. Отец запер дочь. — Да, это дикость, — повторил Альфи. — Не Энтони учится готовить, а Камилла. Энтони выглядел так же, как и вчера: помятым, опухшим, заплаканным. Рубашка полностью расстёгнута и заправлена в брюки кое-как, шнурки на ботинках развязаны. — Он пьёт? — спросила я Альфи. — Гелла не учуяла запах алкоголя. — Окошки ведь закрыты. — Поверь, самогон воняет. Энтони скрылся в сарае. Через минуту направился к ручью возле мастерской с двумя пустыми вёдрами. Глядел вперёд, щурился от яркого солнца. Ни на кого не обратил внимания. — Будет баню топить, — предположил Альфи. — Почему так думаешь? — Я бы стопил баню на его месте. Энтони дважды ходил на ручей, натаскал в небольшую постройку четыре ведра. Интересно, помоет Камиллу или заставит мыться самой? Девочке почти восемь лет, в её возрасте я ходила в баню одна. Кальд на что-то сосредоточенно смотрел — смотрел наверх. Я проследила за его взглядом и увидела Фиель на крыше дома. — Давно ты тут? — спросила я. Альфи с Самиром подняли головы. — Мы не слышали, как ты забралась на черепицу. — Он меня сразу обнаружил, — она кивнула носом на Кальда. Энтони закрылся в бане с несколькими дровами. Да, будет топить. — Он ненавидит её, потому что она похожа на Кейти, — Фиель смотрела на дом у церкви. Альфи сосредоточил взгляд на мне. — Ты наведываешься к Камилле? — спросила я. — В шесть утра он вытащил витраж из окна на чердаке и повесил на руку статуи браслет. Птица следила за пастором. Геллу интересовала подруга, а Фиель — недавно прибывший лидер. Вечером я гуляла с Кальдом вдоль домов. Коляски нет, тачка слишком огромная для маленького мальчика. Мне помогал Самир. Он шёл рядом и рвал длинную траву. Он спрашивал о Кальде. Спрашивал, почему младенец не двигается. Нера и Фронто пошли гулять с Моне и Сагией. Лоуренс загонял на ночь пчёл в ульи. Тауншенд помахал мне, я — ему в ответ. — Кто дал имя Кальду? — спросил Самир. — Его отец, — ответила я. — Тот, кто порезал себя в церкви? — Да. — А где женщина, что ходила с большим животом? — Умерла. — Это мама Кальда? — Да. — У Кальда нет мамы? — Нет. — У меня тоже нет мамы, — Самир опечалился. — Зато у меня хороший папа! Альфи вышел из мастерской с Диорой на плече: — Самир! Мыть ножки и баиньки! — Ой, мне пора, — Самир засунул в карман сорванную траву. — Пока, Аврора. — Пока, Самир. — Пока, Кальд, — мальчишка засеменил от корабля к дому Безу. — Спокойной ночи! — он кричал и бежал к мастерской. Диора оттолкнулась от плеча Альфи и взлетела. — Хорошо погуляй, Диора! — Самир помахал ей ручкой. — Твой будущий друг? — спросила я улыбающегося Кальда. — Он хороший. Я не против. Энтони вышел на улицу. На плече рубашка и брюки — чистые вещи. Дверь запер на замок. Отец оставил дочь, не давая ей возможность убежать, к ней подступить. Цилла прислонилась к яблонке в саду. Гелла сидела на ветке. — Надо узнать последние новости, — я обратилась к птичке. — Чуть позже, — сказала Гелла. — Не факт, что Энтони пойдёт в баню. Подождём пять минут. Хитрая. Фиель хитрее. Замок на двери дома Санторе висел несколько часов. Энтони слишком долго находился в бане. — Ава, он ничего с собой не сделает, — отец с Кальдом готовились ко сну. Я стояла у окна и хрустела пальцами. Мне запрещено делать подобное. Нервная привычка может сломать фаланги. Днём Санторе пообедали — Камилла не сварила суп. Вечером Санторе поужинали — Камилле достался стакан молока. Энтони не умел готовить и не собирался учиться. Горе затмевало голод. — Я… я так не могу… — Ава, ты не поставишь ему мозги на место. — Будь у тебя руки и ноги, ты бы тоже страдал фигнёй после смерти мамы?! — отец не ответил. — Вот, пожалуйста, молчи и присмотри за Кальдом. Я взяла ведро из сарая и пошла на ручей. Куртик поплёлся за мной. — Нет, иди к дому. Охраняй папу и Кальда. Питбуль смерил меня взглядом, фыркнул и вернулся на место под лавочкой. Когда идёшь в баню, всегда берёшь с собой ведро, а то и два, холодной воды. Никто не любит мыться в кипятке, особенно летом. Я прошла мимо окна, за которым на диване в одеяло спряталась Камилла. Баня Санторе, как и остальные, расположена за домом. Дверь в предбанник закрыта на крючок с внутренней стороны. Может, Энтони заснул? Через маленькое окошко поступал свет — все пользовались свечами в лампах, чтобы не потушить огонь водой. Я подошла к запотевшему стеклу. Худоба и рост скрыли человека у окна. На доске банные принадлежности: мыло, мочалка, зубная щётка. Но Энтони не мылся. Я разглядела широкие плечи без головы. Рядом с телом стояло ведро. Длинные ногти позволили быстро выбить крючок. Не знаю, что было в предбаннике, я мигом раскрыла низкую дверь и обнаружила Энтони, который топился в ведре с водой. Он бил кулаками по железу и терпел нехватку воздуха. Пар под потолком стоял такой густой, что в полный рост в бане находиться невозможно. Я потянула Энтони за плечи и свалила со скамеечки на пол. Пастор мокрый и потный. Он задыхался и плевался водой. Волосы облепили лицо. — Лоррейна признаёт самоубийц? Энтони откашливался с высунутым языком. Он голый. Он сидел на полу и держался руками за доску с мылом. — Дай мне умереть! — голос охрип. — Никогда. Я взяла ведро, в котором он топился, и вылила на него, чтобы привести в чувства. — Дай мне просто умереть! — Энтони схватил скамеечку и бросил в меня. Удар пришёлся по ногам. От боли я села на пол и начала тереть голень. — Дай умереть! Я весь день решался на этот шаг! Я хочу быть с Кейти… Он голый. Шрам на сердце зажил, но новый появился внутри. На теле Энтони нет волос, в отличие от Альфи или Лоуренса. На теле Энтони нет пресса, как у Калеба или Фронто. Мускулы спокойные, не яркие, не вычурные, не показушные. Энтони крепкого телосложения, а когда-то был худеньким и стройным. Кейти хорошо тебя кормила? От пищи ненаглядной Кейти ты набрал килограммы? Его ноги раскрыты, но думать о половом органе мне не хотелось. Неправильно сросшиеся рёбра отметили все общинники, когда Энтони оголил торс в церкви перед тем, как вырезать крест на груди. Кости по бокам торчали, создавая неровные бугры. Кейти говорила, что Энтони больно, когда его трогают за эти места. Она тебя не любила, но гладила. Она тебя не любила, но ласкала. У Курта тоже когда-то были сломаны рёбра. Мы вместе «заживляли» его раны. Только сейчас я разглядела ожоги на ляжках. Они старые, они зажили. Они уродовали ноги. Энтони никогда не носил шорты в Капелле Ману, а с такими шрамами и в Соборе не наденет. — Ты будешь с Кейти, Энтони, но не сейчас и не таким образом. — Я сейчас хочу! Он больше не кашлял, он плакал. Дверь в предбанник открыта, лёгкий воздух поступал в душное пространство. — Ты должен жить! — я кричала, чтобы образумить его, чтобы вдолбить в голову правильные мысли. — Живи, чёрт тебя побери! — Зачем?! — Энтони оторвал спину от брёвен и сел на ноги. Руки вытянуты и просят ответа. Член виден лучше, чем прежде. Помню член Курта в спокойном состоянии, а теперь вижу и Энтони в неподобающем виде. Они разные. Мужчины очень сильно отличались. В свои почти сорок Энтони выглядел слабо на фоне Курта в его почти пятьдесят. Я выбрала красивое тело, повелась на привлекательное лицо, но любимым на чердаке утром оказался Энтони, чья фигура была скрыта чёрным костюмом священника. — Мы выжили не для того, чтобы наш лидер утопился в вонючем ведре в бане. Мы отстроили новую общину не для того, чтобы её лидер прожил в ней полгода. Я вырезала лотарингский крест не для того, чтобы спасать тебя от смерти, а потому что… Я поняла, что не могу признаться ему в чувствах. Не могу сказать, как сильно его люблю. Он не поверит. Энтони нельзя любить. Только Кейти любила Энтони, а он — только её. — Потому, — его голос зазвучал злобно и недоверчиво, — что? — Энтони приблизился, и мне стало ещё жарче в бане. Потому что люблю тебя. Потому что за тебя переживаю. Потому что хочу видеть тебя счастливым. Всё было замечательно, когда ты вышел из тюрьмы. Ты улыбался. Ты чувствовал свою правоту и власть. Преподобный умер, Собор обрёл пастора. Я последую за тобой куда угодно. Я изуродую своё тело ради тебя. Ты скажешь мне умереть, и я умру. Если в живых нас останется двое, я уйду первой, потому что не смогу видеть твою смерть. Я скучала по тебе! Мне было плохо, когда ты носил тюремную робу! Я хотела видеть тебя каждый день! Я могла поселиться в Санфорде, ночевать у тюрьмы, чтобы каждый день тебя видеть! Ты скажешь убить Курта — я убью. Я не люблю его больше, а тебя буду любить вечно. — Потому, что, Аврора?! — он сел в двух метрах от меня. — Я вырезала крест, чтобы показать, что я от тебя никогда не отвернусь. — Ты мне не нужна, Аврора, — Энтони произнёс это медленно и хрипло, словно проткнул ножом сердце. — Как и Камилла? Как и Кальд? Тебе никто не нужен, Энтони. А знаешь, кому нужен ты? Никому. Дочь от тебя шарахается, сын вообще не знает, что у него есть отец. Никто о тебе не печётся, никто не стучит в твою дверь. Калеб? Он приходил к крестнице, его волнует девочка, а не пастор. Ты никому не нужен в общине. Та, который ты был нужен, померла, но и не факт, что ты действительно был ей нужен. Энтони резко подскочил на ноги и потащил меня за платье. Ступни скользили на мокром полу. Энтони грубо схватил за шею и прибил к брёвнам. — Не превозноси свою значимость в моей жизни! — он сильно душил. — Ты так и останешься девочкой, которую я не замечаю! — Почему ты меня заметил? — голос хрипел, горло трескалось от удавки. — Почему пришёл тогда на чердак? Жалость. Ты пожалел уродку на чердаке. Другой человек любил уродку, а ты её пожалел. Почему ты оставил меня за главную, когда тебя схватили полицейские? Почему радовался, когда я приезжала к тебе в тюрьму? Почему заставил помогать Кейти? Почему ты сотворил меня первой? — Потому что ты опорочена. Опороченные люди — сильные, но ты оказалась дурой. Я схватила его за рёбра — впервые дотронулась до голого тела. Энтони почувствовал боль, но не успел закричать. Мы поменялись местами. Теперь Энтони бился лопатками о брёвна. Теперь не он передо мной, а я перед ним. Мои руки держали его запястья. — Ты считаешь, что я пришла сюда, чтобы спасти тебя. Ты считаешь, что занимаешь особое место в моём сердце. Ты мне не нужен, Энтони. Не превозноси свою значимость в моей жизни! — я прокричала в ухо, наклонив голову. — Я верна пастору! Человеку, который, сидя в тюрьме, придумал Собор! Человеку, который из тюрьмы довёл выживших до места спасения! Я презираю тебя. Человек, который второй день плачет дома, перестал быть пастором. Я пришла сюда, чтобы принести тебе ведро холодной воды. Что бы я почувствовала, увидев твой труп? Ничего. Ты ошибся во мне, Энтони, в очередной раз. Это не моя вина. Это ты — дурак. Я смотрела на него сверху. Разница в росте — полметра, но Энтони гораздо выше меня. Я заметила, что у него почти нет ногтей на пальцах ног. Никогда не видела Энтони без обуви. Было такое и раньше? Широкая грудь двигалась от дыхания. Энтони злился. Я заставляла его злиться второй день. Скорбь нельзя замещать злобой. Моя любовь не спасёт Энтони. Голова качалась, потому что губы тянулись поцеловать. Мозг запрещал двигать руками. Как заставить тебя жить? Я бы положила ладони на грудь и завела сердце. Может, отравленный поцелуй вдохнёт в тебя воздух? — Я женился на ней в апреле, — голос запершил и смягчился, чёрные глаза смотрели мне на плечо, — а в августе меня задержали. Я вернулся из тюрьмы в феврале, а в августе она умерла. Десять месяцев… Аврора, десять месяцев я был с ней. Почему так мало? Почему нам дали так мало времени?… Я полюбил её в 1989-м… Я любила Курта в 89-м. В 89-м Курт лишал меня девственности, пока ты думал о своей Кейти. Энтони носил браслет на правой руке, потому что на левой всегда часы. Я потянула за бусинки и порвала. Деревянные кружочки посыпались на пол, быстро ускользая в дыры между досок. Маленький крестик громко стукнулся. Так же громко в последний раз стукнуло сердце Кейти Санторе. — Она умерла, — ненависть заиграла под грудной клеткой. — Ты больше её никогда не увидишь. Я отпустила человека, который меня изуродовал. Так и ты отпусти мертвеца. Не носи на себе её запах и браслет. — Отстань от меня, пожалуйста! — заорал Энтони и задёргался под руками. — Отстань от меня, пожалуйста! — громче, это похоже на припадок. Он не контролировал себя. — Отстань от меня, пожалуйста! — от крика упала капля из крана. Я отступила от Энтони. Он рухнул на пол. Пальцы судорожно собирали бусинки, падающие в никуда. — Нет-нет-нет! — Энтони бубнил под сопливый нос. — Что ты наделала?! — Разорвала единственное воспоминание о ней, которое можно разорвать. Энтони на коленях собирал бусины, но большинство уже канули в забвение: — Это был мой браслет! Мой! А не Кейти! Её браслет украшал запястье Божества. Лоррейна — Кейти. Какая я дура… Сопли слизняка меня достали. Я вышла из бани, взяла ведро, которое набрала в ручье, и окатила Энтони холодной водой. Он пришёл в чувства — заорал от неожиданности. Стоял на коленях с выгнутой спиной. От мокрого тела исходил пар, из раскрытого рта шёл пар. Сломанные рёбра двигались под кожей. Капли воды застревали на глубоких ожогах. Энтони забился в угол и сел на полу, как после неудачного утопления. Он открыт. Он желанен. Он мокрый и потный. Любовь выше ненависти. Очень душно наверху, особенно с моим ростом. Мы должны быть на одном уровне. Я села на колено и сказала, глядя в глаза Энтони: — Не удивляйся, когда однажды услышишь, как Кальд называет меня мамой. Это не я виновата, а ты. — Однажды моя жизнь будет в твоих руках. Тебе решать, как поступить. Я знаю, что ты не совершишь ошибку. Я знаю, что ты не будешь жить, не ощущая меня рядом с собой. Поэтому ты не позволишь мне умереть первым. Он бы никогда не сказал такое Кейти. Энтони умрёт за Кейти. За кого умерла она? Энтони знал, что «две подружки» очень отличались. Кроме возраста, нас с Кейти ничего не объединяло. Я рано стала женщиной, выбрав плохого парня. Ей достался идеальный. Её идеальный сидел передо мной. Она оставила его мне. Время. Кейти ждала Энтони из тюрьмы, чтобы сдохнуть. Я буду ждать Энтони, просто ждать. Может, не любовь, возможно, потребность заиграет в нём. Я буду с ним всегда, несмотря ни на что. И я умру за него. Жаль, что на том свете с Энтони будет Кейти.